Глава 15 Шестеренки внутри шестеренок

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Глава 15

Шестеренки внутри шестеренок

В 1605 году Венецию описывали как Вселенную в миниатюре, поскольку все, что имелось в мире, можно было найти и в ней. Если бы весь мир был кольцом, Венеция была бы драгоценным камнем в нем. В некотором смысле это эталонный, идеальный город, бросающий вызов стихиям и миру природы. Это самый урбанистический из городов, его положение сильно отличается от общин, укоренившихся на земле. Поэтому он может предложить другим городам несколько уроков. Льюис Мамфорд в книге «Город в истории» (1961) отмечал, что «если бы общественные достоинства Венеции были поняты и скопированы, более поздние города спланировали бы лучше». К примеру, система транспорта, где Большой канал с быстрым движением пересекает сеть меньших каналов, движение по которым более медленно, была образцовой в своем роде. Воды лагуны ограничивали город размерами, в которых легко было им управлять; он не расползался, его единственными пригородами были другие острова, живущие собственной жизнью.

Кроме того, Венеция стала парадигмой для европейской культуры. Можно высказать точку зрения, не лишенную правдоподобия, что первая Промышленная революция случилась не в Англии, а в Венеции, в управлении кораблестроением, стекольным и зеркальным производствами. Это был первый центр товарного капитализма, центральная точка обширной сети городов, раскинувшейся по Европе и Ближнему Востоку. Этот город зависел от других городов, а они зависели от него. Он представлял новую форму цивилизации, переход от аграрной жизни к коммерческой. Венеция всегда была городом-символом. В конце XVI и начале XVII века, к примеру, ее считали городом в предельном развитии – извращенным, ненатуральным, низведшим население до рабского статуса. В XXI веке ее можно назвать первым постмодернистским городом, городом-игрой. В этом смысле Венеция – предвестник всеобщей человеческой судьбы.

Венецианское государство стало образцом для других. «Левиафан»  (1651) Томас Гоббс написал после продолжительного пребывания в Венеции, и эта книга стала апологией процветающей рыночной экономики. Политические реформаторы из пуританского Содружества в XVII веке смотрели на Венецию как на живой образец современной республики. Так же относились к ней отцы-основатели Соединенных Штатов.

Государственная администрация города была образцовой и в другом смысле. Она стала образцом для всех учреждений и форм управления в городе. Процедуры выборов в гильдиях были основаны на сложных правилах избрания дожа. Залы собраний братств и общин копировали залы Дворца дожей, они были так же оформлены картинами на исторические и мифологические сюжеты. Ромбовидные узоры на фасаде Дворца дожей сплетаются в решетку. Венецианские мадригалы XVI века замечательны сложным хором голосов, накладывающихся один на другой, где каждого певца отчетливо слышно в густых пульсирующих волнах звука.

Топография самого города – с мостами, каналами и узкими calli – отражает запутанность и взаимозависимость республиканских учреждений. Многообразие государственных чиновников и агентств, надзирающих за городом, часто называют лабиринтом, так же как улицы и переулки города. Члены различных комитетов сменялись раз в полгода или в год, что создавало переменчивую политическую картину, схожую с волнующимся морем. Так что же – территория определяла форму государства или государство формировало территорию? Этот вопрос столь глубоко заложен в истоках человеческого поведения, что должен остаться без ответа.

В чем же был секрет этого государства, позволявший ему проникать в каждую деталь общественной жизни своего города? Дадли Карлтон, английский посол в Венеции в начале XVII века, использовал аналогию с одним из товаров, продаваемых в городе. Республика – «часы, в которых множество шестеренок, совершающих малые движения, иногда не в лад, но это легко исправить, и все в целом не знает отклонений». Шестеренками и шестеренками внутри шестеренок были различные органы государства.

Правителями Венеции со времен первого поселения в лагуне были трибуны от различных островов; их избирали ежегодно. Эта расплывчатая структура показала себя недееспособной, и в 697 году был выбран первый дож. Паоло Лучио Анафесто был избран всенародно и провозглашен дожем на Генеральной ассамблее на острове Ираклея. Тогда считали, что так возрождается дух республиканского Рима. Однако, как и в Риме, наиболее влиятельные фамилии использовали свою власть, чтобы уничтожить любые нарождающиеся демократические настроения. Только богатый и могущественный заслуживал этой должности. X–XI века – время распрей между аристократическими кланами; дожей убивали и изгоняли с должности. В середине XII столетия была сформирована группа чиновников, чтобы помогать и советовать дожу. Она называлась «коммуна», тогда это слово не имело революционного подтекста, привнесенного позднее.

Этого было недостаточно. В конце XII века был учрежден Совет аристократических семей, официально для проверки деятельности дожа. Теперь главу государства выбирали они, а народу дожа представляли только для утверждения. Его выводили на балкон со словами: «Это ваш дож, если вам будет угодно». Позже убрали и это указание на власть народа. На правительство было наложено еще больше ограничений. В 1297 году был принят закон, по которому доступ в Высший совет имели только те патриции, чей отец или дед по отцовской линии уже занимал это место. Совет стал эксклюзивным клубом, а Венеция – наследственной аристократией. В 1423 году коммуна была упразднена, и государство в дальнейшем стало именоваться Dominio или Signoria, что указывает на то, что власть принадлежит патрициям.

Таким образом, к началу XV века структура венецианского правительства сформировалась и определилась. Были некоторые структурные изменения в XVI веке, но основы остались теми же вплоть до падения республики в 1797 году. Как если бы в Англии XVIII века по-прежнему действовали государственные учреждения времен Ричарда II и Генриха IV.

Эта структура развивалась в течение многих столетий. Подобно развитию млекопитающих в Австралии, это был уникальный феномен, вызванный относительной изоляцией. Правительство составляли различные советы и официальные органы, чье единство явно имело непостижимую мистическую природу, наподобие единосущности Троицы. У основания сложной пирамиды власти находилось Общее собрание, которое созывалось только для ратификации важнейших законодательных актов. Выше находился Большой совет, который, в теории, избирал различных должностных лиц, членов малых советов и самого дожа. Малые советы включали в себя Сорок – особый корпус патрициев, и советников дожа. Участники этих советов составляли Сенат. На вершине пирамиды стоял дож. Было бы слишком утомительно для читателя углубляться в сложную и запутанную организацию различных советов, ассамблей и магистратов. Ее с трудом понимали и сами венецианцы.

Однако верное представление о лабиринте венецианских властей может дать описание процесса выборов дожа. Утром в день выборов самый молодой из членов Синьории  (одной из ветвей администрации), пав на колени и помолившись в базилике, выходил на площадь Святого Марка и останавливал первого встреченного там мальчишку. Этот ребенок становился ballotino (мальчиком, который тянул жребий на выборах дожа), он должен был вытаскивать номинационные бюллетени из урны во Дворце дожей. В первой баллотировке Большой совет выбирал тридцать своих членов. Во втором голосовании из этих тридцати выбирались девять. Эти девять, в свою очередь, выбирали сорок, каждый из которых получал по семь номинаций. В следующей баллотировке эти сорок должны были сократиться до двенадцати, которые голосованием выбирали двадцать, которые выбирали девять, которые выбирали сорок пять, которые выбирали одиннадцать. Одиннадцать выбирали сорок одного. Этот окончательный состав из сорока одного избирателя и определял дожа. Более громоздкую и запутанную процедуру придумать невозможно. Ее единственным назначением было устранить придирки и частные интересы, но она же свидетельствует о почти всеохватной круговой поруке.

Целостность поддерживалась мириадами перекрещивающихся должностей и полномочий; это воспитывало чувство равновесия, столь важное в плавучем городе, и приспособляемость. Также это давало возможность проведения судебного надзора. Это было правительство дебатов и комитетов. Недостаток новизны и живости компенсировали осмотрительность и постоянство. Оно отличалось настойчивостью и тщательностью, благодаря чему и продержалось так долго. Быстрая смена чиновников, большинство из которых занимали должность лишь полгода, означала, что патриции очень быстро осваивали новые сферы администрации. Неизбежную путаницу и неэффективность вкупе с ошеломляющим количеством бюрократических процедур рассматривали как приемлемую цену за добрый порядок. Как ни забавно, секрет успеха, вероятно, заключался в том, что никто на самом деле не знал, у кого настоящая власть. Единоличной власти не было.

Венеция носила название республики, но на практике точнее будет назвать ее плутократией. Лишь сотне семей позволялось участвовать в управлении; простые граждане и popolani были из него исключены. Это государство имело все признаки геронтократии. Патриции моложе сорока не допускались в Сенат; в XV–XVI веках средний возраст дожей на момент избрания составлял семьдесят два года. Дож всегда был старше по возрасту, чем Папа Римский, – единственный, кроме него, глава государства в Италии, избиравшийся пожизненно. Это могло бы считаться рекламой здорового воздуха республики, но это отражает и значение, которое придавали в Венеции традициям и опыту. Путь к власти, будучи столь длинным, требовал терпения и послушания; долгое служение республике приучало к соглашательству и компромиссам. Это была также предохранительная мера. Ни один дож не мог руководить слишком долго и добиться слишком большого могущества. Военные командиры и важнейшие члены правительства тоже были стариками. Доменико Контарини, к примеру, было семьдесят пять лет, когда в 1526 году его избрали на пост генерала венецианских войск. Он не был исключением. Правление молодых людей – как пример можно взять средневековую Англию – создает культуру пылких страстей, спонтанного насилия и интенсивного соперничества. Ничего этого не было в Венеции.

Распри, разумеется, были и здесь. В последние десятилетия XVI века возникло напряжение между представителями «старых» семей, ведущих свою историю с первых лет республики, и «новых», прибывших позже. «Новые» выступали против безграничной власти Совета десяти и хотели взбодрить торговлю Венеции с помощью новых рынков. В сущности, это была постепенная смена акцентов в управлении городом, но процесс шел медленно, по нарастающей. Разделения на партии и фракции не произошло. Каждый зависел от всех остальных в деле поддержания плавной работы правительственной машины. Ни личным амбициям, ни семейной вражде не дозволялось подтачивать безопасность государства.

Коррупция была повальной. «Каждая должность, – писал Марино Санудо в 1530 году, – источник денег». Соперники, оспаривающие какой-то пост, шли в Большой совет с сумками золота. Это была общепринятая практика. Индивидуальным выборщикам предлагали «ссуды». Есть старинное венецианское высказывание: оказать услугу – значит получить услугу. В городе было свыше восьмисот должностей, лоббирование того или иного теплого местечка было основным занятием патрициев. Особенно важно это было для бедных представителей правящего класса, их называли svizzeri по аналогии со швейцарскими наемниками и, помимо хлебных должностей, у них не было другого источника доходов и статуса. Законы долго продирались через коррумпированные выборные органы, а сложные процедуры выборов даже на мельчайшие должности требовались, чтобы обойти наиболее явные формы подкупа. Продуманные меры предосторожности показательны сами по себе. Они свидетельствуют об осведомленности об уровне коррупции. Глубоко коррумпированный город предпринимал немалые усилия, чтобы казаться некоррумпированным.

Слово imbroglio, обозначающее сложный план или замысловатую софистику, происходит из самой топографии Венеции. Brolo или broglio назывался сад, расположенный перед Дворцом дожей. Здесь прогуливались аристократы, планируя свои дальнейшие ходы. Это место для интриг и лоббирования, где, чтобы подать нужный знак, достаточно было улыбнуться или потянуть за рукав.

Дож был самым старшим членом правительства. В самый ранний период он носил bereti, как древние цари Фригии. Одевался в шелковую мантию с золотой каймой, застегнутую на золотые пуговицы. Его обувь и чулки были красными. Он избирался пожизненно, но был окружен ограничениями и предписаниями. В Венеции не мог появиться свой Цезарь. Дож не мог сам вскрыть письмо, не мог один принимать иностранных гостей. Не мог обсуждать политические вопросы без консультации с советниками. Не мог покинуть город без разрешения. Не мог даже передвигаться по городу без соответствующей санкции. Не мог покупать дорогостоящие драгоценности или владеть собственностью за пределами венецианской территории. Не мог использовать герцогский герб за пределами Дворца дожей. К нему нельзя было обращаться «мой господин», а только «мессир дож». Никто не мог преклонять перед ним колени или целовать ему руку. Говорили, что он – всего лишь «вывеска на таверне», раскачиваемая ветром. Чем меньше у него было настоящей власти, тем больше вокруг него было помпы и церемоний.

Но влиянием определенного рода он обладал. Все же он был номинальным главой государства. Сэр Генри Уоттон заявляет, что «подобно солнцу, он выполняет все свои замыслы in radio obliquo (косвенным образом), а не прямой властью». Он председательствовал во всех выборных советах, включая сенатские, Большой совет и Совет десяти; он был главным контролером всех правительственных органов. Дважды в неделю он должен был вести публичные приемы; его церемониальные обязанности были весьма обременительны. Он символически представлял все венецианское государство. Он в буквальном смысле воплощал здоровье нации. Его одежда и поведение тщательно изучались – не появилось ли изменений? Когда во время дебатов, касавшихся ведения напряженной войны, дож покинул свое место по нужде, это вызвало сенсацию. Но некоторая часть его власти имела совсем другое объяснение – он знал все секреты города.

После смерти дожа провозглашали стандартную формулу: «С величайшим прискорбием мы услышали о смерти светлейшего князя, человека доброго и благочестивого; однако у нас будет другой». Кольцо с печатью снимали с его пальца и ломали пополам. Семья покойного дожа должна была оставить дворец в течение трех дней; всю обстановку убирали. Трое инквизиторов назначались для тщательной проверки всех дел дожа и, если требовалось, наказания его наследников за любое его мошенничество или злоупотребление. Только таким способом государство могло противостоять усилению могущественных аристократических семей.

Дож был патрицием среди патрициев. Социальная структура Венеции была, в сущности, очень простой. Патриции составляли четыре процента населения; граждане добавляли еще шесть процентов; все остальные, примерно девять десятых населения, были popolani. Каждая группа имела свои функции и свои привилегии. Это было хорошо структурированное и иерархически организованное общество – общество с законодательно определенными сословиями и слоями, – состоящее из множества переплетений родственных групп, связанных между собой, к вящей славе Господа и города.

Но как же десяти процентам населения удалось подчинить остальные девяносто и контролировать их? Подкупом и обманом. Создавая внутреннее соперничество, утешая в бессилии, сплетая мифы о началах и единстве. В общем, происходило то же, что и во всей истории человечества.

Самая большая группа венецианцев – класс popolani. Он включал в себя торговцев, ремесленников, чернорабочих и бедноту. Они составляли скорее социальную, а не экономическую категорию. Была значительная разница в достатке между popolo grande (богатыми землевладельцами и купцами) и popolo minuto (лавочниками и ремесленниками). Имелось столько частных вариаций, что, в сущности, мы не можем говорить о народе в политическом смысле. Как писал испанский посол в 1618 году, popolani «настолько разнородны, что вряд ли смогут поднять бунт, даже при том, что их достаточно, чтобы занять и заполнить всю Венецию». Народ можно было считать лояльным и послушным, его привязанность к родному городу значительно перевешивала стремление протестовать и бунтовать.

Была еще одна серьезная причина социального порядка и стабильности. Всегда хватало дешевой еды, за исключением чрезвычайных ситуаций бедствий и голода, и на протяжении веков заработная плата работающего населения держалась на сравнительно высоком уровне. Не было местных бедствий, привычных для низшего класса Парижа и Лондона.

Народ мог тем не менее проявлять жестокость, но только в своей среде. Беднейшие слои – рыбаки, гондольеры, слуги и чернорабочие – образовали две крупные фракции, одна из них называлась Castellani (иногда также Arsenalotti) и Nicolotti. Это было древнее разделение, родившееся из вражды между объединенными федерацией городками Венето, Езоло и Ираклея, из которых пришли венецианские первопоселенцы. Уже в XII веке Nicolotti носили черные шапки и черные кушаки, а Castellani – красные. У Nicolotti была и своя версия политической власти: с XIV века у них установилась традиция выборов собственного политического лидера, называвшегося gastaldo grande. Он участвовал в торжественной процессии, приветствовавшей дожа в его дворце. Arsenalotti имели свои привилегии. Рабочие Арсенала выделялись для охраны Большого совета во время его сессий, они же служили телохранителями дожа. Отсюда можно сделать вывод, что popolani участвовали и в государственной жизни. Антиправительственная деятельность не принадлежала к традициям венецианского народа, напротив, он питал к ней отвращение.

Территории группировок были разделены. Castellani занимали восток города, Nicolotti запад, с центрами вокруг церковных приходов Сан-Пьетро ди Кастелло и Сан-Николо деи Мендиколи. Эти границы служат ясным показателем того факта, что в свои ранние дни весь город представлял собой набор независимых общин. Одна церковь, Сан-Тровазо, стоит прямо на границе, но Castellani заходят в нее через южный вход, а Nicolotti через западный. Между фракциями часто случались уличные драки, на которые власти смотрели сквозь пальцы по принципу «разделяй и властвуй»; пока они дерутся между собой, шансы на общегородской бунт против властей минимальны. 1639 год отмечен серией настоящих уличных боев, в которых погибло свыше сорока бойцов. Но в последующие годы столкновения постепенно сменились инсценировками и состязаниями, к примеру регатами. В истинно венецианском стиле агрессия была смягчена до ритуала.

У popolani не было политического влияния, но у них имелись различные иерархии и ранги членства в гильдиях и товариществах. Все распространенные профессии имели представительские организации. При регистрации в XIII веке их оказалось более ста, и они предлагали особые права красильщикам и бондарям, каменщикам и плотникам, канатчикам и торговцам фруктами. Были гильдии прядильщиков пеньки и ткачей фланели; в общей сложности до двухсот таких организаций по всему городу образовывали сложную сеть, призванную держать каждого работника на его месте. Это был скрытый способ поддерживать контроль над работающим населением.

Как и в других средневековых гильдиях в разных странах Европы, в них был ограниченный доступ и иерархическая структура. Они выступали против чужаков и иностранцев, работающих в городе; устанавливали стандарты качества работы и наказывали тех, кто их игнорировал. У них были собственные чиновники и собственные суды; они организовывали рынки и, самое главное, оказывали финансовую поддержку своим членам, оказавшимся без работы из-за болезни или несчастного случая. Ни один венецианец не мог заниматься своим ремеслом, не принадлежа к соответствующей гильдии. Ни один человек не мог вступить в гильдию, не принеся клятву верности городу. Но, конечно же, ни один член гильдии не мог иметь никакого статуса в политической жизни республики. Важно и характерно, что представители важнейших профессий – адвокатов или купцов – не нуждались в гильдиях для защиты своих интересов. Для них эту роль выполняло государство.

Гильдии защищали права работников, но так же упорно добивались выполнения обязанностей, связанных с членством в них. К примеру, они должны были поставлять рекрутов для службы на галерах. Через посредство гильдий государство наводило дисциплину в различных ремеслах. Гильдии участвовали и в религиозной жизни, точнее в некоторых ритуалах и процессиях. Они выбирали святых себе в покровители и зажигали свечи перед их изображениями в дни праздников.

Вера в моральность государственной власти укоренилась в народном сознании. Значит ли это, что независимость и статус работников, поддерживаемых гильдиями, были частью большой иллюзии? Все это зависит от точки зрения наблюдателя.

Ремесла popolani были в буквальном смысле одним из столпов венецианской жизни. На гранитных основаниях двух колонн на piazzetta  (со львом Святого Марка и со Святым Теодором) были вырезаны изображения работников города – кузнецов, рыбаков, торговцев вином, скотом и фруктами, корзинщиков, мясников, все на своих местах. Сейчас эти рельефы истерты временем и погодой. Как и их прототипы на венецианских улицах, они исчезают. Ремесленники Венеции превратились в шоу для туристов.

Когда все ремесла проходили процессией, приветствуя нового дожа, они выстраивались в раз и навсегда определенном порядке. Возглавляли шествие стеклодувы, за ними следовали кузнецы, скорняки, ткачи, портные, чесальщики шерсти и прочие. Замыкали шествие торговцы рыбой, цирюльники, изготовители расчесок и фонарей и т. п. У каждого ремесла была своя гильдийская одежда, своя символика и свой оркестр. В конце XVI столетия неквалифицированные рабочие и ремесленники, не достигшие уровня членства в гильдиях, насчитывали около десяти тысяч мужчин и женщин; если учесть их ближайших родственников, это составит четверть населения. По существу, это был пролетариат, питавший венецианский меркантильный капитализм.

Класс, более высокий, чем popolani, назывался cittadini (граждане). Их различие определялось рождением и местом жительства, а также обязанностью платить определенные налоги; это была не экономическая группа в любом смысле слова. Претендент на принадлежность к ней должен был доказать, что его отец и дед родились в Венеции и что фамилия на протяжении трех поколений не была запятнана физическим трудом. Позднее стало достаточно, чтобы человек прожил в городе пятнадцать лет и заплатил необходимые налоги. После этого для граждан открылась возможность свободно вливаться в ряды бюрократии, в том числе и составлявшей венецианскую государственную машину. Многие из cittadini были на гражданской государственной службе, со всеми достоинствами и пороками этого статуса. Они вносили в нее неразрывность и эффективность, необходимые для дела управления. Как об индивидуальностях, о них неизвестно ничего или почти ничего. В течение истории Венеции они оставались анонимными и безвестными слугами государства. Они одевались как патриции и копировали их важные манеры.

На вершине общества стояли патриции, закрытый класс, или каста, правившая республикой. Никогда больше столь немногие не правили столь многими столь мирно. На предыдущих страницах этой книги они уже описаны – в черных одеяниях, с величественной осанкой. На сохранившихся портретах они похожи друг на друга жестами и мимикой – или, быть может, отсутствием таковых. Их изображают людьми без какой бы то ни было достойной внимания внутренней жизни, потому они непроницаемы. Об одном доже говорили, что никто не знал, любил он или ненавидел хоть что-нибудь. Их серьезность и самоконтроль создавали ощущение твердости и постоянства в зыбком плавучем мире. Среди меняющихся обличий они были неизменны.

Были и богатые, и бедные патриции, но в подавляющем большинстве они стремились сохранить эксклюзивность статуса. В конце XIII и начале XIV века Большой совет был закрыт для всех, кроме узкого круга привилегированных лиц; выгоды этой формы правления стали наследственными. Список избранных семей был занесен в реестр, известный как Золотая книга. Двадцать четыре из их числа, согласно записи 1486 года, участвовали в венецианской жизни по крайней мере с VII века; к ним относились фамилии Брагадин, Полани, Кверини и Цорци. В XVII веке было уже около ста пятидесяти семей, или кланов, объединенных общими интересами в различные неформальные группировки. Это многообразие фракций способствовало стабильности государства, ни одна семья или группа не могла добиться господства. Поскольку их было все же относительно немного, они знали друг друга очень хорошо. Сильные и слабые стороны каждого соискателя высоких должностей были известны его соперникам.

Последние уцелевшие реликты класса патрициев еще стоят. Это большие дома Венеции. До XVI столетия даже крупнейшие из патрицианских домов были известны только как casa (дом, жилище), или ca’. Позднее им часто давалось более возвышенное наименование – palazzo (дворец). Некоторые из них действительно были дворцами с богато украшенными аристократическими помещениями. «Я никогда не видел дворцов, – писал Уильям Хэзлитт в 1824 году, – кроме как в Венеции». Их фасады можно было видеть по обоим берегам Большого канала, в то время как другие терялись в пестром ковре аллей и малых каналов, составлявшем остальную часть города.

В XIV и XV веках эти здания имели утилитарное назначение. Это были торговые пункты, а не только жилища. Они представляли коллективную личность семьи. От них зависела репутация последующих поколений  (по мужской линии). Существовали правила, поощрявшие членов одной семьи хранить верность одному дому, точке стабильности в текучем мире.

Некоторые из домов «отворачивались» от воды и компоновались вокруг внутреннего двора. Нижний этаж, или центральный portego, используемый под склад и деловые помещения, имел выход в сторону канала – для облегчения перевозки грузов; имелись водный вход и сухопутный вход. На верхних этажах располагались жилые комнаты. В sala (центральный зал первого этажа) с обеих сторон выходили группы комнат. Кроме того, имелось множество более мелких помещений, в том числе комнаты для членов разветвленного семейства или приватные лестницы. В XV и XVI веках зал стал больше, его меблировка богаче, а внутреннее убранство роскошнее. Это было время, когда патриции переносили фокус своих интересов с торговли на земельные владения на континенте.

Фактически период, когда Венеция полагала себя центром новой империи, был краток: лишь конец XV и начало XVI века, и огромные дома с роскошно украшенными фасадами отмечали этот момент. Карнизы, капители и филигрань были частью общественной попытки подчеркнуть величие города. Во многих домах были фрески таких мастеров, как Тициан и Джорджоне. Другие, к примеру Ca’ d’Oro, украшали драгоценные металлы. Венеция была городом мрамора и золота. Ее запоминали благодаря дворцам, а не замкам; в отличие от обителей аристократии по всей остальной Италии, ничем другим они не были ни укреплены, ни защищены. В этом они не нуждались.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.