Василий Аксенов – Владимиру Максимову

Василий Аксенов – Владимиру Максимову

25 апреля 1981 г.

Дорогой Володя!

Вчера получил твое письмо и впервые, должен сказать, вступаю с тобой в контакт без обычного интереса и желания: мы с тобой и в России спокойно делили курицу славы[621], плеваться же через океан совершенно не хочется, тем более, что к здешнему дележу я вообще не имею никакого отношения. Тем не менее, как видишь, пишу только лишь потому, что ты мой старый товарищ. Если бы от кого-нибудь другого получил что-нибудь в этом роде, просто… извини за многоточие.

Прежде, чем коснуться главного, а главным я считаю интонацию письма, остановлюсь на сути твоих претензий, направленных почему-то в мой адрес.

Тенденциозность подбора приглашенных участников, конечно, бросается в глаза: Солженицын (даже не ответил на приглашение), Максимов (отверг приглашение по списку причин), Марамзин (отверг приглашение из солидарности с Максимовым), Бродский (отверг приглашение по причине отдаленности пребывания и самочувствия) …Можно ли кого-нибудь из этих персон, кроме, конечно, Марамзина, назвать «автором Ардиса»?

Я не отвечаю за устроителей конференции, это американские люди, а не наши, но в связи с географической близостью я знаю, что тебя здесь ждали и как редактора, ведущего эмигрантского журнала, и как выдающегося русского современного писателя. То, что о тебе нет отдельного доклада в повестке дня, уж никак не говорит о пренебрежении к тебе как писателю, но, может быть, лишь об отсутствии злободневности в нынешнем периоде твоего творчества, а это, на мой взгляд, не недостаток, а достоинство. Ты русский классик, живущий в Париже, – чем плохо? Уж мне-то в личном письме мог бы ты и не перечислять своих достижений, и, поверь, я ценю тебя не за «четыре полных собрания сочинений».

Что касается оставшихся за бортом, то здесь, конечно, неизбежны были различные несправедливости. Я, хотя и давал себе зарок не вмешиваться в предъярмарочную суету, язык обломал, говоря за Ефимова, Горенштейна, Гладилина, Алешковского[622]. Удалось отстоять только двух последних. Оставшиеся фонды теперь они используют для приглашения американских писателей и издателей. Прости меня, но о замечательном Леониде Ржевском действительно никто не заикался. Володя, Володя, ведь мы с тобой профессионалы, нам-то с вами, доктор, ясно, что пульса нет, что это графоманище почище Георгия Маркова[623].

Очень жаль, что ты и твои люди бойкотируют эту конференцию (даже угрожают ей в каком-то странном чикагском стиле), первую на американской земле встречу такого широкого диапазона, которая могла бы помочь нашему общему делу. Я, со своей стороны, приду на конференцию и сделаю все от меня зависящее, чтобы она не приобрела антимаксимовский или антисолженицыновский характер, чем, я уверен, даже и не пахнет.

Начиная это письмо, я написал, что главное для меня – это твоя интонация. Сейчас вот вспомнил, что завтра Пасха, и хочу думать, что речь идет не об интонации вообще, но об отдельных лишь нотках.

Володя, дорогой, что это значит «долг платежом красен»?[624] Я никому из вас ничего не должен, и надеюсь, Господь и в дальнейшем убережет от займов с какими-то загадочными платежами. В ваших сабельных боях с Синявским я участвовать не буду ни при каких обстоятельствах. Парижский скандал[625], плывущий сейчас через Атлантику, удручает меня, как и многих других русских литераторов, живущих здесь. То, что ты называешь «моей позицией» – это отсутствие позиции в этом или более широком скандале. Этой позиции от меня не дождутся (даже за счет внимания русской прессы к «Ожогу»), ибо ждут ее, по моему глубокому убеждению, не в Париже и не в Нью-Йорке, а в Москве, в Китай-городе и напротив[626]. А за счет отсутствия этой позиции я надеюсь сохранить свою позицию в отношении советской литературной полиции, хотя в принципе я всего лишь беллетрист.

Еще раз выражаю свое сожаление, что ты не приедешь в Лос-Анджелес, хотя бы для того, чтобы сказать то, что ты сказал в своем письме ко мне. Ведь мордобоя-то, надеюсь, не будет, и стульями друг в друга никто бросаться, кажется, не собирается. Еще больше жалею, что мы не сможем тут с тобой отправиться в облюбованный уже для этой цели приморский ресторанчик и посидеть, как в прежние времена. Может быть, летом нам удастся приехать во Францию, у нас до сих пор нет никаких документов. Я просто теряюсь, с какого бока подступиться к американской бюрократии. Спихотехника[627] здесь уже на советском уровне. Уж не придется ли просить убежища в Южной Африке?

Поздравляю тебя с Пасхой!

Христос Воскрес!

Твой В. Аксенов