Предупреждение читателю

Предупреждение читателю

Чего не будет в книге – так это гороскопов, с их подстрекательством следовать предписанному будущему и идеей уравнять мироздание с работным домом, в котором все трудятся по расписанию, составленному невидимым начальством. Человек имеет право на импровизацию. Вот и пусть пользуется этим правом.

Автор отказался от разворачивания эффектных фрейдистских инстанций («оно», «я», «сверх-я») и разнообразных механизмов их осуществления (цензура, сублимация и т. д.). Обращение к понятийному аппарату Фрейда, без сомнения, создает удобное поле для психоаналитических экзерсисов, но, сводя образ человека исключительно к анализу его внутренней структуры, игнорирует богатейшую палитру прочих раздражителей. Так что, при всем уважении к З. Фрейду, пришлось несколько его редуцировать, точнее, даже не его, а неофрейдизм, который, будучи сведенным в популярном изложении к безграничному ассортименту лукавых формул, оказался равно применимым для анализа как возрастных переживаний, так и шизофренических фобий.

Еще одно обстоятельство частичного отказа от неофрейдизма. Редкий фильм, особенно голливудский, обходится без апелляций к фрейдизму. Всевозможные монстры выясняют на экране, отчего они такие неудачные и из чего же все-таки на самом деле сделаны девчонки и мальчишки. Добропорядочному семьянину внушаются подозрительные мысли и побуждения. В популярном изложении психоанализ превратился в оправдание профессиональной деятельности садистов-гурманов. И волосы встают дыбом при малейшей попытке применить к себе даже самую скромную психоаналитическую идею. Кинематограф неутомимо эксплуатирует З. Фрейда, обнаруживая в его учении броский заменитель социальных проблем. Кто ж нынче станет оспаривать безусловное: комплексы, порожденные детскими переживаниями, представляют собой куда более существенные причины неудовлетворенности героя, чем, к примеру, неимение средств к существованию.

Однако всякая теория (Фрейда, либо кого еще) сужает рамки исследования. Фрейд удобен для построения эффектных концепций, нередко и для разгадывания произвольных ассоциаций, он незаменим для вычитывания из безропотных сюжетов реальности самых воинственных и душераздирающих смыслов. В то же время хотелось бы некоей иллюзии справедливости. Один из героев А. Мёрдок замечает: «Любую историю можно ведь рассказать по-разному, и есть какая-то справедливость в том, чтобы нашу рассказывать цинично… Сами факты уже предосудительны». Подразумевается, что историю человека без труда можно интерпретировать в мазохистском, фаллически-нарцисси-ческом, шизофреническом духе. Но таким ключом не открыть дверь в тайну человеческого существования. По большому счету человек не сводим к властному сюжету психоаналитических штудий и много богаче всякой обобщающей схемы.

Цель книги – объединить, насколько это возможно, различные дисциплинарные подходы, выявить культурно-антропологические параметры проблемы жизненных кризисов, соотнести характер возрастного переживания с поэтикой общечеловеческого; сегодня человек поставлен перед проблемами, не решаемыми в рамках одной научной дисциплины, как бы привлекательно и авторитетно ни смотрелись эти решения в серьезных таблицах и монументальных формулах.

Выявляя характерные философские синдромы кризисного возраста, необходимо определиться с подходами, позволяющими дать явлению корректный комментарий. Онтогенез мифологемы возраста возможно реконструировать с помощью весьма широкого ассортимента методик, среди которых наиболее предпочтительны историко-литературная, философская, идеологическая. Для большей корректности исследования следует расширить интерпретационное поле, включив в него также индивидуально-психологический подход, позволяющий исследовать модусы культурно-исторического феномена.

В книге о возрастных драмах мужчины даны некоторые рекомендации, как преодолевать кризисное мироощущение. Признаем, что эти назначения не претендуют на всеобщность, и все же они обязательно будут, чтобы любой читатель мог чему-нибудь научиться и окончательно не заплутать в лабиринте своих печалей. Книга отчасти напоминает учебник, этакий компендиум представлений о разных возрастах, который не нужно помечать специальным грифом министерства образования. Жизнь сама все пометила грифами прожитых человеком лет.

Рубрика «Доска почета» ведет учет личностей-феноменов, которые к определенному возрасту прервали линейную последовательность банальной биографии и заявили о себе во всю мощь жизненного вдохновенного творчества. Раздел «Приходно-расходная книга жизни» включает события, в которых коэффициент преломления времени в отдельной биографии проявляется наиболее ярко. В рубрике «Скорбные даты» присутствуют, как правило, громкие и хрестоматийные имена. Здесь же дан список людей, которых жизнь не одарила долгими летами. Пусть это не смущает читателя, ведь великие люди в отпущенные им жизненные сроки умудрялись совершить невероятное. Редко кто из ушедших в мир иной до 40 лет сделал это добровольно. М. Монтень, размышляя о возрасте и обильно цитируя древних, развивает мысль о тщетности человеческой мечты: исполнив отведенное судьбой или Богом, умиротвориться и умереть от старческого истощения сил. Философ отстаивает известное с древности положение, что смерть подстерегает человека в любой момент, нисколько не сообразуясь с людскими представлениями о естественном возрасте угасания: «Умереть от старости – это смерть редкая, исключительная и необычная. Это исключительный дар, которым природа особо награждает какого-нибудь одного человека на протяжении двух-трех столетий, избавляя его от опасностей и трудностей, непрерывно встречающихся на столь долгом жизненном пути».

Между тем «Скорбные даты» становятся пугающими экзистенциальными ориентирами для любого человека, чей возраст приблизился к тому или иному сроку, предельному для великих. Однако читателю не следует абсолютизировать сказанное в рубрике «Злая мудрость» как некие окончательные выводы, не сулящие особых благостей судьбы. Не подобает терять надежды обрести мудрость Толстого или Гёте, но не стоит и обольщаться.