You come to my home[13]

You come to my home[13]

Я не знала, как быть дальше. Визу я получила, зато потеряла Лкетингу. Вернувшись в деревню, я нашла Присциллу в ее хижине. С ней сидели два воина. Я все ей рассказала, и она перевела мои слова мужчинам. В заключение Присцилла добавила, что Лкетинга, конечно, очень славный, но мне все же лучше о нем забыть. Или он действительно серьезно болен, или его сглазили и он вернулся к матери, потому что в таком состоянии в Момбасе он пропадет. Ему нужно к врачу. Я ему помочь не могу. К тому же мне, белой женщине, опасно воевать одной против всех.

Я пришла в отчаяние и не знала, чему, а главное, кому верить. Лишь интуиция подсказывала мне, что Лкетингу отправили домой вопреки его воле. В тот же вечер мою хижину посетили первые «ухажеры». Один из воинов недвусмысленно выразил свои намерения и сказал, что он мне необходим как бойфренд, поскольку Лкетинга стал «crazy»[14] и больше не вернется. Разгневанная такой наглостью, я выгнала всех прочь. Когда я рассказала об этом Присцилле, она лишь рассмеялась и объяснила, что это нормально, не нужно принимать все так близко к сердцу. Судя по всему, даже она не понимала, что я бросила все и так круто изменила свою жизнь ради одного Лкетинги.

На следующий день я написала письмо его брату Джеймсу в Маралал. Возможно, ему было известно больше, чем мне. Ответ я могла получить не ранее чем через две недели. Долгих две недели, в течение которых я буду оставаться в неведении и сойду с ума! На четвертый день я не выдержала и решила тайком уехать в Маралал. Что делать дальше, я придумаю там, но я не сдамся, они еще меня узнают! Даже Присцилле я ничего не сказала, потому что больше никому не верила. Когда она ушла на пляж торговать кангами, я собрала чемодан и исчезла в направлении Момбасы.

В очередной раз преодолев тысячу четыреста километров, я через два дня приехала в Маралал. Я поселилась в том же отеле за четыре франка в сутки, и владелица, увидев меня, очень удивилась. В своем скромно обставленном номере я легла на койку и подумала: что дальше? На следующий день я решила пойти к брату Лкетинги.

Я с трудом уговорила директора, и он привел Джеймса. После того как я ему все рассказала, он ответил, что готов отвести меня к своей матери, но для этого ему нужно получить разрешение. После долгих раздумий директор все же согласился, при условии, что я поеду с Джеймсом в Барсалой на машине. Довольная тем, что мне удалось добиться так многого с помощью своего скудного английского, я вернулась в Маралал и стала узнавать, у кого есть машина. Немногочисленные владельцы автомобилей почти все были сомалийцами. Когда я называла пункт назначения, надо мной или смеялись, или заламывали астрономическую сумму.

На второй день поисков я случайно встретила моего тогдашнего спасителя Тома, который нашел и привел моего масаи. Ему тоже хотелось узнать, куда пропал Лкетинга. Он меня внимательно выслушал и сказал, что попробует раздобыть автомобиль, потому что из-за цвета моей кожи сумма проезда увеличится в несколько раз. И действительно, вскоре после полудня мы оба уже сидели в «лендровере», который он арендовал вместе с водителем за двести франков. Перед отъездом я сообщила Джеймсу, что его помощь мне не понадобится.

«Лендровер» проехал по Маралалу и свернул на пустынную красную дорогу. Вскоре мы оказались в непроходимом лесу с огромными деревьями, опутанными лианами. Лес был такой густой, что видимость составляла не более двух метров. Да и дорогу через некоторое время мы узнавали только по колее. Все вокруг заросло. Сидя на заднем сиденье, я почти ничего не видела. Только временами, на крутых поворотах, я замечала, что дорога то резко поднимается вверх, то спускается вниз. Через час мы выехали из леса и оказались у каменистого склона. Уж дальше-то мы точно не проедем, подумала я. Мои спутники вышли из машины, отодвинули несколько камней, и «лендровер» медленно загромыхал по заваленной камнями дороге. Здесь я окончательно убедилась в том, что цена за проезд вовсе не была завышена. Если нам удастся вскарабкаться наверх и при этом не угробить автомобиль, это будет настоящее чудо. Вскоре мы одолели склон. Наш шофер оказался превосходным водителем.

Иногда мы проезжали мимо маньятт, детей, козьих и коровьих стад. Я места себе не находила от волнения. Когда мы наконец приедем? Здесь ли мой любимый – или все усилия были напрасны? Есть ли у меня еще шанс? Я тихо молилась. Наконец мы пересекли широкое русло реки, и через два-три поворота я увидела простые хижины, а сверху, на холме, огромное здание, возвышавшееся над ландшафтом как оазис, зеленый и красивый. «Где мы?» – спросила я своего спутника. «Это селенье Барсалой, а там наверху – миссия. Но сначала мы зайдем в маньятты и посмотрим, дома ли Лкетинга», – объяснил он.

Мы проехали мимо миссии, и я подивилась обилию зелени вокруг здания, ведь местность здесь была засушливая, как в степи или полупустыне.

Через несколько сотен метров мы свернули на ухабистую дорогу, и через две минуты машина остановилась. Том вышел и сказал, чтобы я шла за ним. Водителя мы попросили подождать. Под большим плоским деревом сидело множество взрослых и детей. Мой спутник подошел к ним, а я осталась ждать в стороне. Все внимательно смотрели на меня. После долгого разговора с одной пожилой женщиной он вернулся и сказал: «Коринна, идем, его мама говорит, что Лкетинга здесь». Мы прошли через высокий колючий кустарник и увидели три простые хижины, установленные примерно в пяти метрах друг от друга. Перед третьей из земли торчали два копья. Том указал на них и сказал: «Он здесь, внутри». Заметив, что я не в силах двинуться с места, он нагнулся и вошел в хижину. Я следовала за ним по пятам и ничего не видела из-за его широкой спины. Том произнес несколько слов, и я услышала голос Лкетинги. Не выдержав, я протиснулась вперед. То, как удивленно и радостно посмотрел на меня Лкетинга, я не забуду никогда. Он лежал в крошечной хижине на подстилке из коровьей шкуры за дымным костром – и внезапно рассмеялся. Том посторонился, насколько это было возможно, и я бросилась в распростертые объятия моего масаи. Мы долго не выпускали друг друга. «Я всегда знать, если ты меня любишь, ты придешь ко мне домой».

Эта встреча была самым прекрасным мгновением в моей жизни. В ту минуту я поняла, что останусь здесь, пусть даже у нас нет ничего, кроме нас самих. Лкетинга будто прочел мои мысли и сказал: «Теперь ты моя жена, ты остаться со мной как жена-самбуру». Я была на седьмом небе от счастья.

Мой спутник скептически посмотрел на меня и спросил, уверена ли я, что не хочу вернуться в Маралал на «лендровере». Он предупредил, что мне будет очень трудно. Есть здесь почти нечего, спать придется на земле. Пешком до Маралала мне не добраться. Мне это было безразлично, и я сказала: «Где живет Лкетинга, там смогу жить и я».

На мгновение в хижине стало темно. Через узкий вход в маньятту пробралась мама Лкетинги. Она села на землю перед очагом и долго смотрела на меня мрачным взглядом. Все молчали, и я понимала, что это решающая минута. Мы сидели, взявшись за руки, и наши лица пылали от волнения. Если бы от них можно было зажечь огонь, в хижине стало бы светло, как днем.

Лкетинга обменялся с ней парой фраз, я разобрала только «мзунгу» и «Момбаса». Мама не сводила с меня глаз. У нее были совсем черная кожа и бритая голова правильной формы. На шее и в ушах пестрели разноцветные кольца из бус. Она была полная, с ее обнаженного торса свисали огромные длинные груди. Ноги прикрывала грязная юбка.

Внезапно она протянула мне руку и сказала: «Джамбо». Затем произнесла длинный бурный монолог. Я посмотрела на Лкетингу. Он рассмеялся: «Мама дала нам свое благословение, мы можем остаться в ее хижине». Я забрала из «лендровера» свою сумку и попрощалась с Томом. Когда я вернулась, вокруг хижин уже столпилось множество людей.

Ближе к вечеру раздался звон колокольчиков. Мы вышли на улицу, и я увидела огромное козье стадо. Большинство животных проходило мимо, другие сворачивали в наш загон, огороженный колючими ветками. Когда в центре крааля собралось около тридцати животных, его плотно закрыли колючим кустарником. Мама взяла сосуд из тыквы и пошла доить коз. Как я позднее узнала, полученного молока едва хватало на чай. За стадом ухаживал мальчик лет восьми. Испуганно глядя на меня, он сел возле маньятты и залпом выпил два стакана воды. Это был сын старшего брата Лкетинги.

Через час стемнело. Мы сидели вчетвером в маленькой маньятте. Мама впереди у входа, рядом с ней – трехлетняя Сагуна, младшая сестра мальчика. Она испуганно жалась к бабушке, которая теперь была ее мамой. Лкетинга объяснил, что первую дочь старшего сына, когда она становится взрослой, отдают бабушке как своего рода пособие на старость. В ее обязанности входит собирать дрова и приносить воду.

Мы сидели на подстилке из коровьей шкуры. Мама разворошила золу и стала медленно, но настойчиво дуть на появившиеся искры. На несколько минут хижину наполнил ядовитый дым, от которого у меня начали слезиться глаза. Все засмеялись. Закашлявшись, я выскочила на свежий воздух.

На улице было совершенно темно. Тысячи звезд висели так низко, что казалось, будто можно протянуть руку и снять их с неба. Вокруг царил покой, и я наслаждалась этим ощущением. В хижинах уютно мерцал огонь. Мама приготовила ужин, то есть чай. После чая мне захотелось писать. Лкетинга рассмеялся: «Здесь нет туалета, одни кусты. Идем со мной, Коринна!» Он ловко раздвинул колючие ветки, и между ними образовался проход. Колючий забор здесь являлся единственной защитой от диких животных. Мы отошли от деревни примерно на триста метров, и он указал дубинкой на куст, который теперь стал моим туалетом. Лкетинга объяснил, что писать ночью можно и возле маньятты: песок хорошо впитывает влагу. Однако по-большому ходить рядом с хижиной строжайше запрещено, иначе нам придется отдать соседям козу и переехать, потому что это большой позор.

Вернувшись в маньятту, мы загородили вход колючими ветками и легли на коровью шкуру. Возможности помыться здесь не было, потому что воды едва хватало на чай. Когда я спросила Лкетингу, как они моются, он ответил: «Завтра на реке, нет проблем!» В хижине благодаря костру было тепло, а снаружи прохладно. Девочка голышом заснула возле своей бабушки, а мы, трое взрослых, немного поговорили. Спать здесь ложились в восемь-девять часов вечера. Вскоре костер догорел, и мы стали укладываться, потому что уже с трудом различали друг друга в темноте. Лкетинга и я тесно прижались друг к другу. И ему, и мне хотелось большего, но в присутствии мамы и в этой бесконечной тишине близость была невозможна.

Первую ночь я, не привыкшая спать на жестком, почти не сомкнула глаз. Я ворочалась с боку на бок и прислушивалась ко всем звукам. Время от времени звенел козий колокольчик, и в ночной тиши он напоминал мне церковный колокол. Вдали выл какой-то зверь. Вдруг в ветках возле хижины раздался шорох. Да, я отчетливо слышала: кто-то искал вход в маньятту. Мое сердце бешено заколотилось, я взволнованно прислушалась. Пристально вглядевшись в маленькое отверстие для входа, я увидела две черные балки, то есть ноги, и два наконечника копий. Затем я услышала мужской голос: «Супа моран!» Я толкнула Лкетингу в бок и прошептала: «Милый, тут кто-то есть». Он издал непонятные звуки, похожие на хрюканье, и долю секунды смотрел на меня почти сердито. «Снаружи кто-то есть», – взволнованно объяснила я. Снова раздался голос: «Моран супа!» Мужчины обменялись несколькими словами, после чего ноги пришли в движение и исчезли. «В чем дело?» – спросила я. Другой воин хотел здесь переночевать. Обычно это не проблема, но поскольку здесь я – это невозможно. Он попробует устроиться в другой маньятте, а мне следует спать дальше.

В шесть утра встало солнце, и вместе с ним пробудились животные и люди. Козы просились на волю и громко блеяли. Отовсюду доносились голоса, мамы на месте уже не было. Через час мы встали и попили чай. Это обернулось почти пыткой, потому что с утренним солнцем проснулись и мухи. Стоило мне опустить чашку на землю, как ее край облепляли десятки мух. Сагуна не обращала на них никакого внимания, хотя они сидели в уголках ее глаз и даже на губах. Я спросила у Лкетинги, откуда взялись все эти мухи. Он указал на скопившийся за ночь козий навоз. За день навоз высохнет, и мух станет меньше. Поэтому прошлым вечером я и не заметила, что их так много. Рассмеявшись, он сказал, что это только начало. Когда вернутся коровы, будет гораздо хуже, потому что их молоко притягивает тысячи мух. Еще более назойливы москиты, которые появляются после дождей. Попив чая, я захотела наконец помыться. Захватив мыло, полотенце и чистое белье, мы отправились на речку. Лкетинга взял желтую канистру, чтобы принести маме воду для чая. Пройдя примерно километр по узкой тропинке, мы спустились к широкому руслу реки, по которому за день до этого проехали на «лендровере». По берегам росли огромные сочные деревья, но воды видно не было. Мы пошли вдоль высохшего русла, и за первым поворотом я увидела скалы. Здесь из песка бил маленький ручеек.

Воду искали не мы одни. Собравшиеся у ручейка девочки вырыли в песке яму и терпеливо вычерпывали кружкой питьевую воду, наполняя канистры. При виде моего воина они стыдливо опустили глаза и, хихикая, продолжили работу. В двадцати метрах от девочек у ручья стояла группа обнаженных воинов. Они мылись, помогая друг другу. Их набедренные повязки сушились на горячих скалах. Собственная нагота их, казалось, нисколько не смущала. Я опустила взгляд, а Лкетинга остановился и заговорил с ними. Некоторые воины пристально смотрели на меня, и вскоре я уже не знала, куда девать глаза. Стольких обнаженных мужчин, которые даже не осознавали своей наготы, я еще никогда не видела. Стройные грациозные тела красиво блестели на утреннем солнце.

Не зная, как вести себя в столь непривычной ситуации, я отошла на несколько метров и села у ручья, чтобы помыть ноги. Лкетинга подошел ко мне и сказал: «Коринна, пойдем, здесь нехорошо для женщины!» Мы пошли дальше по руслу и свернули за еще один поворот, где нас уже никто не мог видеть. Лкетинга разделся и стал мыться. Заметив, что я собираюсь последовать его примеру, он в ужасе посмотрел на меня: «Нет, Коринна, это нехорошо!» «Почему? – спросила я. – Как же я буду мыться в майке и юбке?» Он объяснил, что обнажать ноги нельзя – это неприлично. Мы стали спорить. Наконец я все же разделась догола, опустилась у воды на колени и основательно вымылась. Лкетинга намылил мне спину и волосы. При этом он то и дело оборачивался, чтобы посмотреть, не подглядывает ли кто.

Через два часа мы тронулись обратно. Теперь у реки царило бурное оживление. Одни женщины мыли головы и ноги, другие рыли ямы, чтобы напоить коз, третьи терпеливо вычерпывали воду и наполняли сосуды. Лкетинга поставил на землю свою небольшую канистру, и одна из девочек тотчас же ее наполнила.

Мне захотелось взглянуть на магазины, и мы пошли прогуляться по деревне. Там мы обнаружили три четырехугольные глиняные хижины, считавшиеся здесь магазинами. Лкетинга заговорил с владельцами, которые все были сомалийцами. Они то и дело качали головой. Кроме чайной заварки и сала «Кимбо», на прилавках не было ничего. В самом крупном магазине мы нашли килограмм риса. Когда хозяин стал нам его заворачивать, я увидела, что в рисе полно маленьких черных жучков. «О нет, – сказала я, – я это не хочу!» Изобразив сожаление, он забрал рис обратно. Значит, еды у нас по-прежнему не было.

Под одним из деревьев сидели женщины и продавали коровье молоко в сосудах из тыквы. Мы решили купить хотя бы молока. За пару монет мы взяли два до краев наполненных сосуда, то есть примерно литр, и принесли домой. Увидев так много молока, мама очень обрадовалась. Мы приготовили чай, и Сагуна получила целую кружку молока. Она была счастлива.

Лкетинга и мама стали обсуждать сложившееся в деревне тяжелое положение. Я не понимала, чем здесь питаются люди. Как мне рассказали, миссия изредка раздавала пожилым женщинам по килограмму кукурузной муки, но уже давно они и этого не получали. Лкетинга решил вечером, как только стадо вернется домой, зарезать козу. Из-за обилия новых впечатлений я еще не чувствовала голода.

После обеда мама пошла поговорить с другими женщинами, сидевшими под большим деревом. Мы остались в хижине и наконец-то занялись любовью. Из предосторожности я не снимала платья, ведь был день и в любую минуту в хижину мог кто-то войти. Короткий акт любви мы повторили много раз. Я никак не могла привыкнуть к тому, что все происходит так быстро и после короткой паузы повторяется вновь. Но мне это не мешало, я ни о чем не жалела. Я была счастлива оттого, что Лкетинга рядом.

Вечером козы вернулись домой, и с ними старший брат Лкетинги, отец Сагуны. Между ним и мамой завязался оживленный разговор, при этом он то и дело посматривал на меня. Позднее я спросила у Лкетинги, о чем шла речь. Он сказал, что его брат очень волнуется, что голод плохо отразится на моем здоровье. Кроме того, в скором времени к нам наверняка явится начальник района и спросит, почему в хижине живет белая женщина, ведь это ненормально.

Через два-три дня все в округе будут знать, что я здесь, и придут сюда. Если со мной что-то случится, приедет даже полиция, а такого в истории семьи Лепарморийо, семьи Лкетинги, еще никогда не бывало. Я его успокоила и сказала, что со мной и моим паспортом все в порядке. Я еще ни разу в жизни серьезно не болела. В конце концов, мы ведь собираемся зажарить козу, и я постараюсь съесть как можно больше.

Как только стемнело, мы втроем, Лкетинга, его брат и я, отправились в путь. Лкетинга вел на веревке козу. Мы отошли от деревни примерно на километр и углубились в лес. Лкетинга не имел права есть в хижине своей мамы в ее присутствии. Меня в силу обстоятельств терпели, потому что я белая. Я спросила, что же будут есть мама, Сагуна и ее мать. Лкетинга рассмеялся и объяснил, что определенные части животного предназначаются женщинам и мужчины их не едят. Это мясо, а также то, что не съедим мы, достанется маме. Когда есть мясо, она не спит до поздней ночи, и Сагуну снова разбудят. Я успокоилась, хотя и постоянно боялась, что что-то понимаю неверно, так как наш английский, разбавляемый словами масаи и дополняемый жестами, по-прежнему был очень скудным.

Наконец мы нашли подходящее место и стали искать дрова. Мужчины отрубили от кустов зеленые ветки и разложили их на песке в виде настила. Затем Лкетинга схватил блеющую козу за передние и задние ноги и положил на бок на зеленые ветки. Его брат взял козу за морду и, зажав ей нос и рот, задушил несчастное животное. Коза сильно задергалась, но вскоре уже смотрела застывшим взглядом в непроглядно-черную ночь. Мне пришлось наблюдать за этим с самого близкого расстояния, и я спросила, почему они не перережут козе горло, а душат ее таким чудовищным образом. Ответ последовал короткий: у самбуру запрещено проливать кровь, пока животное не умрет, так было всегда.

Впервые в жизни я присутствовала при разделке туши животного. На шее козы сделали надрез, брат натянул шкуру, и на шее образовалась впадина, которая тотчас же наполнилась кровью. Я с отвращением посмотрела на кровь, а Лкетинга склонился над кровавой лужицей и сделал несколько больших глотков. Его брат проделал то же самое. Я пришла в ужас, но промолчала. Лкетинга, смеясь, указал на отверстие: «Коринна, тебе понравится, кровь дает силу!» Я лишь отрицательно покачала головой.

Затем действие стало развиваться стремительно. С козы умело содрали шкуру. Голову и отрезанные ноги бросили на настил из листьев. Живот осторожно вскрыли, и из желудка вытекла отвратительно пахнущая зеленая масса. Для меня это был шок, от моего аппетита не осталось и следа. Брат продолжал разделку туши, а мой масаи терпеливо раздувал огонь. Через час уже измельченные части мяса положили на палки, выложенные в форме пирамиды. Ребра поджарили в первую очередь, потому что они готовились быстрее, чем задние ноги. Голову и ноги бросили прямо в огонь.

Все это выглядело жутковато, но я знала, что должна к этому привыкнуть. Через некоторое время ребра из огня достали и принялись жарить остальные части козы. Лкетинга отрезал половину ребра и протянул его мне. Я мужественно взяла этот кусок и стала его грызть. Наверное, с солью он был бы вкуснее. Я большим трудом отрывала мясо от костей, в Лкетинга и его брат ели ловко и быстро. Обглоданные кости улетали назад в кусты, откуда вскоре стали доноситься шорохи. Кто доедал остатки, я не знала, но рядом с Лкетингой я ничего не боялась.

Братья по очереди пытались одолеть заднюю ногу, снова и снова кладя ее на огонь, чтобы дожарить. Брат Лкетинги спросил, вкусно ли мне. Я ответила: «Да, очень хорошо!» – и продолжила глодать. В конце концов, я должна была что-то есть, чтобы не превратиться в скелет. Наконец я справилась со своим куском, и у меня разболелись зубы. Лкетинга достал из огня целую переднюю ногу и протянул ее мне. Я вопросительно посмотрела на него: «Для меня?» – «Да, только тебе». Мой желудок был полон, есть я больше не могла. Не в силах в это поверить, они сказали, что я не настоящая самбуру. «Возьмешь домой, есть завтра», – добродушно сказал Лкетинга. Я сидела и смотрела на то, как они поглощают мясо килограмм за килограммом.

Через некоторое время братья наконец насытились. Они завернули оставшиеся части козы со всеми внутренностями, головой и ногами в шкуру, и мы пошли обратно к маньятте. Я несла свой «завтрак». В деревне царила тишина. Мы залезли в нашу хижину, и мама тотчас же поднялась со своего спального места. Мужчины отдали ей оставшееся мясо. Я ничего не видела, кроме мерцающих углей в очаге.

Брат Лкетинги вышел из хижины и понес мясо своей жене. Мама разворошила очаг и стала осторожно дуть, чтобы разжечь огонь. Появился едкий дым, и я сильно закашлялась. Затем огонь разгорелся, и в хижине стало светло и уютно. Мама принялась за кусок поджаренного мяса и разбудила Сагуну. Я с удивлением посмотрела на то, как маленькая девочка, только что вырванная из сна, жадно набросилась на мясо и стала есть его, ловко отрезая ножом маленькие кусочки прямо возле своего рта.

Пока они ели, вскипела вода, и мы с Лкетингой попили чаю. «Моя» задняя нога висела на сучке над моим изголовьем. Как только мы выпили чай и единственная кастрюля освободилась, мама побросала в нее мелко нарезанные кусочки мяса и поджарила их до появления коричневой хрустящей корочки. Затем она поместила их в пустые сосуды из тыквы. Я спросила, что она делает. Лкетинга объяснил, что таким образом она консервирует мясо на несколько дней вперед. Мама приготовит все оставшееся мясо, иначе на следующий день сюда придет много женщин, с которыми ей придется делиться, и у нас снова ничего не останется. Козья голова, которая совсем почернела от пепла, – самая вкусная часть, и ее мама оставит на завтра.

Огонь угасал, Лкетинга и я постарались заснуть. Чтобы его длинные красные волосы не спутались и не потеряли цвет, он клал голову на трехногий табурет высотой примерно десять сантиметров. В Момбасе у него такой подставки не было, и поэтому он заворачивал волосы в платок. Для меня было загадкой, как можно спать на такой твердой, неудобной поверхности. Судя по всему, ему это не мешало, потому что он мгновенно уснул. Мне же, напротив, и во вторую ночь заснуть было трудно. Лежать было жестко, и мама громко чавкала, с наслаждением доедая мясо. Время от времени над моей головой кружились надоедливые москиты.

Утром меня разбудило блеянье коз и странное журчание. Через вход в хижину я увидела мамину юбку. Между ее ног струился журчащий ручеек. Видимо, женщины здесь писали стоя, а мужчины, судя по Лкетинге, делали это на корточках. Когда журчание прекратилось, я тоже вылезла из хижины и пописала, присев за маньяттой. Затем я подошла к козам и посмотрела, как мама их доит. После традиционного чая мы сходили на речку и принесли пять литров воды.

Вернувшись, мы обнаружили в хижине трех женщин, которые, увидев меня и Лкетингу, сразу вышли на улицу. Мама была очень недовольна, потому что перед ними приходили и другие – и у нее в доме не осталось ни чая, ни сахара, ни воды. По законам гостеприимства каждому гостю следовало предложить чай или хотя бы стакан воды. Мама сказала, что все женщины расспрашивали обо мне. Раньше ею никто не интересовался, путь и теперь наконец оставят в покое. Я предложила Лкетинге сходить в магазин и купить хотя бы чай. Когда мы вернулись, перед хижиной в тени сидели несколько пожилых людей, являя собой образец безграничного терпения. Они сидели там часами и беседовали, зная, что мзунгу рано или поздно захочет есть и гостеприимство не позволит ей обойти вниманием пожилых людей.

Лкетинга, будучи воином, чувствовал себя среди стольких замужних женщин и пожилых мужчин не в своей тарелке. Он решил показать мне окрестности. По пути он называл мне названия встречавшихся нам растений и животных. Все вокруг было иссушено солнцем. Мы шли то по красной, твердой, как камень, земле, то по песку. На потрескавшейся земле встречались глубокие расщелины, а порой даже настоящие кратеры. При такой жаре мне вскоре захотелось пить, но Лкетинга сказал, что, чем больше воды я буду пить, тем большую жажду буду испытывать. Он отрезал от одного куста две ветки, засунул одну себе в рот, а другую протянул мне. Они отлично очищали зубы и помогали справиться с жаждой.

Моя широкая хлопковая юбка то и дело цеплялась за острые шипы. Через час я взмокла от пота и изнемогала от жажды. Мы пошли к реке, которую было видно издалека, потому что на берегах росли большие зеленые деревья. В высохшем русле я тщетно искала воду. Некоторое время мы шли вдоль русла, пока не увидели в некотором отдалении обезьян, которые испуганно прыгали по скалам. Подойдя к этим скалам, Лкетинга вырыл в песке ямку. Вскоре песок стал темным и влажным. Затем образовалась первая лужица, которая со временем становилась все прозрачнее. Утолив жажду, мы пошли домой.

Остаток козьей ноги послужил мне ужином. Сидя в полутьме, мы немного поговорили. Мама хотела как можно больше узнать о моей стране и семье. Иногда, заметив, что неправильно друг друга поняли, мы смеялись. Сагуна, как всегда, спала, тесно прижавшись к маме. Она уже привыкла к моему присутствию, но пока не позволяла до cебя дотрагиваться. В девять часов мы легли спать. Майку я не снимала, только юбку положила под голову вместо подушки. В качестве одеяла я использовала тонкую накидку, которая, впрочем, не защищала меня от утренней прохлады.

На четвертый день я ушла с Лкетингой на целый день пасти коз. Я была очень рада, что мне позволили с ним пойти, и очень этим гордилась. Следить за тем, чтобы козы не разбежались и держались вместе, оказалось очень нелегко. Иногда нам встречались другие стада, и я каждый раз удивлялась тому, что даже дети знают всех своих коз поголовно. Ведь животных было около пятидесяти, если не больше. Пастухи спокойно проходили километр за километром, а козы объедали и без того почти голые деревья. В обеденное время их приводили к реке на водопой, после чего прогулка продолжалась. Мы пили ту же воду, и в тот день она заменила нам пищу. Лишь вечером мы вернулись домой, и я, вконец уставшая и обгоревшая на палящем солнце, подумала: больше никогда! Я восхищалась людьми, которые делали это день за днем, всю свою жизнь. У маньятты меня радостно встретили мама, старший брат Лкетинги и его жена. По их разговору я поняла, что уважение ко мне возросло. Они очень гордились тем, что я справилась. В первый раз я заснула глубоким сном и проспала до самого утра.

Наутро, надев свежую хлопковую юбку, я выбралась из маньятты. Мама удивилась и спросила, сколько же у меня юбок. Я показала четыре пальца, и она спросила, не отдам ли я одну ей. У нее только одна юбка, и она носит ее уже много лет. Она была такая дырявая и грязная, что я легко ей поверила. Только мои юбки были ей слишком длинны и узки. Я пообещала привезти ей юбку из следующего сафари. По швейцарским меркам, одежды у меня было немного, но здесь человек, обладающий четырьмя юбками и десятью майками, выглядел почти наглецом.

В тот день я решила заняться стиркой. Мы пошли в магазин и купили «Омо». Когда воды мало, а песка много, стирать белье очень непросто. Лкетинга даже помог мне, хотя окружающие женщины и девушки, глядя на него, хихикали. За то, что ради меня он готов был подвергнуться насмешкам, я любила его еще больше. Здешние мужчины никогда не выполняли работу за женщин, которые должны были приносить воду, искать дрова и стирать одежду. Только свою кангу они стирали, как правило, сами.

После полудня я решила зайти в помпезную миссию, чтобы представиться. Дверь открыл пастор. Он посмотрел на меня не то свирепо, не то удивленно и спросил: «Да?» Применив свой лучший английский, я объяснила, что хочу остаться в Барсалое и живу с мужчиной самбуру. Посмотрев на меня несколько отстраненным взглядом, он сказал с итальянским акцентом: «Да, и что?» Я спросила, нельзя ли время от времени ездить с ним в Маралал за продуктами. Он холодно ответил, что никогда заранее не знает, когда поедет в Маралал. Кроме того, его обязанность – перевозить больных, а не осуществлять шоп-туры. Он протянул мне руку и холодно попрощался со словами: «Я отец Джулиани, arrivederci[15]».

Пораженная таким отпором, я стояла перед закрытой дверью и пыталась переварить свою первую встречу с миссионером. Во мне проснулась ярость, и мне стало стыдно за то, что я белая. Я медленно побрела обратно, к своим бедным родным, которые были готовы делиться со мной всем немногим, чем обладали, хотя я была для них совершенно чужой.

Когда я поделилась своими впечатлениями с Лкетингой, он рассмеялся и сказал, что оба миссионера нехорошие, но второй, отец Роберто, все же более мягкий. Их предшественники помогали им больше и в голодные времена всегда раздавали кукурузную муку. Эти же будут ждать до последнего. Встреча с пастором повергла меня в грусть. Судя по всему, на поездки в Маралал рассчитывать не приходилось, а просить милостыню я не хотела.

Дни пролетали один за другим в привычном ритме. Единственное разнообразие в нашу жизнь вносили гости. Иногда это были старики, иногда воины. Я слушала их часами, но лишь изредка мне удавалось понять одно-два слова.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

WHEN I GET HOME

Из книги Полный путеводитель по песням Битлз автора Robertson John

WHEN I GET HOME КОГДА Я ПРИДУ ДОМОЙ (JOHN LENNON/PAUL McCARTNEY) Записана 2 июня 1964г. Как и большинство творений Леннона в этом альбоме, «When I Get Home» – еще одна наспех сделанная композиция, впрочем, вполне соответствующая лучшим стандартам поп-музыки 1964 г. Песня начинается с запоминающихся


When I Get Home Когда я приду домой

Из книги The Beatles — полный путеводитель по песням и альбомам автора Робертсон Джон

When I Get Home Когда я приду домой (John Lennon/Paul McCartney)Записана 2 июня 1964 г.Как и большинство творений Леннона в этом альбоме, «When I Get Home» — еще одна наспех сделанная композиция, впрочем, вполне соответствующая лучшим стандартам поп-музыки 1964 г. Песня начинается с запоминающихся