Карантин

Карантин

В восемь часов вечера у меня жутко разболелся желудок. Я лежала в постели, подтянув колени к подбородку: так мне становилось немного легче. Кормить грудью Напираи в таком положении было невозможно. Она лежала на руках у отца и плакала. На этот раз он проявил терпение и несколько часов подряд ходил взад-вперед по хижине, что-то тихо ей напевая. Она ненадолго успокаивалась, потом снова начинала кричать. В полночь мне стало так плохо, что меня вырвало. Вся еда вышла наружу, не переварившись. Меня рвало и рвало, и конца этому не было. Через некоторое время из меня стала извергаться лишь желтая жидкость. Весь пол был перепачкан, но убираться у меня не было сил. Меня знобило, и я не сомневалась, что у меня высокая температура.

Перепуганный Лкетинга побежал звать соседку, хотя было уже очень поздно. Она сразу пришла. Как ни в чем не бывало она вымыла пол и озабоченно спросила, не заболела ли я снова малярией. Я не знала и надеялась только, что меня не заберут в больницу. Боль в животе стихла, и я опустила ноги. Теперь я была в состоянии покормить Напираи.

Соседка ушла, а муж заснул возле моей кровати на втором матрасе. Утром мне стало получше, и я выпила чай, который приготовил Лкетинга. Однако через полчаса чай фонтаном вылился обратно. Одновременно с этим в желудке снова начались дикие боли. Было так больно, что я сидела на корточках. Через некоторое время желудок немного успокоился, и я стала купать ребенка и стирать пеленки. Через несколько минут я уже едва стояла на ногах, хотя у меня ничего не болело и не было температуры. Озноба тоже не было. Я сомневалась, что это малярия, и предполагала, что у меня расстройство желудка.

Следующие два дня каждая попытка что-то съесть или выпить оборачивалась жуткими мучениями. Боли стали острее и продолжительнее. Я ничего не ела, и мои груди стали сдуваться. На четвертый день я ослабла так, что не могла встать с постели. Соседка приходила каждый день и помогала всем, чем могла, но кормить ребенка грудью должна была я сама.

В тот день Лкетинга привел маму. Она осмотрела меня и стала давить на живот, что вызвало жуткую боль. Затем она указала на мои пожелтевшие глаза и заметила, что цвет лица у меня тоже странный. Она спросила, что я ела, но, кроме воды, в моем организме уже давно ничто не задерживалось. Напираи кричала и требовала грудь, но я не могла ее держать, потому что без посторонней помощи не могла подняться сама. Мама поднесла ее к моей обвисшей груди и держала, пока она не наелась. Я боялась, что у меня недостаточно молока, и с беспокойством думала, чем еще можно прокормить мою девочку. Мама не смогла определить, что это за болезнь и как ее лечить, и мы решили поехать в госпиталь в Вамбу.

Лкетинга сидел за рулем, наша соседка держала Напираи. Я была слишком слаба. Разумеется, в дороге у нас снова лопнула шина. Я была в отчаянии. Я ненавидела этот автомобиль. С трудом дотащившись до тени, я села кормить Напираи. Лкетинга с соседкой поменяли колесо, и в Вамбу мы приехали лишь вечером. С трудом волоча ноги, я дошла до приемной и попросила вызвать швейцарскую женщину-врача. Через час пришел итальянский врач. Он спросил, на что я жалуюсь, и взял у меня кровь на анализ. Через некоторое время выяснилось, что это не малярия, но подробности можно было узнать лишь на следующий день. Напираи осталась со мной, а Лкетинга с соседкой вернулись в Барсалой.

Чтобы Напираи могла спать рядом в детской кроватке, меня поместили в родильное отделение. Не привыкшая засыпать без меня, малышка все время кричала, пока одна из медсестер не переложила ее ко мне в кровать. Она начала сосать грудь и сразу заснула. Наконец рано утром пришла швейцарская врач. Она очень расстроилась, увидев меня в таком состоянии, да еще и с ребенком.

После обследования прозвучал диагноз: гепатит! В первый момент я даже не поняла, что это значит. Врач взволнованно пояснила, что это желтуха, а точнее, воспаление печени. Более того, болезнь заразна. Моя печень больше не перерабатывает пищу. Острые боли возникают каждый раз, когда в организм попадает жирная пища. Мне нужно немедленно сесть на строжайшую диету, соблюдать полный покой и перейти в палату для карантинных больных. Борясь со слезами, я спросила, надолго ли. Врач с сочувствием посмотрела на нас с Напираи и сказала: «Не меньше шести недель! По истечении этого срока болезнь уже не будет заразной, но это не значит, что вы полностью излечитесь». Также следовало проверить, не больна ли Напираи. Скорее всего, я ее уже заразила! После этих слов я уже не смогла сдержать слез. Врач постаралась меня успокоить, ведь еще не было известно, больна ли Напираи. Обследование должен был пройти и мой муж.

От таких новостей мне стало дурно. В палату вошли две черные медсестры, посадили меня в кресло-каталку и со всеми вещами перевезли в новый корпус здания. Мне досталась палата с туалетом. Одна стена палаты была стеклянной, но двери в ней не было. Изнутри открыть палату было нельзя. В двери находился люк, через который подавали пищу. Этот был новый корпус, и комната выглядела очень мило, но я сразу же почувствовала себя в ней как заключенная.

Наши вещи отправили на дезинфекцию, и мне снова выдали больничную одежду. Пришло время обследовать Напираи. Когда у нее брали кровь, она вопила как резаная. Мне было ужасно жаль мою малышку. Ей едва исполнилось шесть недель, а она уже была вынуждена так страдать. Мне поставили капельницу и дали кувшин с водой, в которой было разведено полкило сахара. Чтобы моя печень быстрее восстановилась, я должна была пить много сладкой воды. Кроме того, мне был необходим покой, полный покой. Это все, что на тот момент могли сделать врачи. Ребенка они забрали. В полном отчаянии я разрыдалась и в слезах уснула.

Когда я проснулась, ярко светило солнце. Я не знала, который час. Мертвая тишина привела меня в панику. В палату не проникали никакие звуки, и, чтобы установить контакт с внешним миром, я должна была нажать на звонок. Вскоре за стеклом появилась черная медсестра и заговорила со мной через люк, испещренный мелкими дырочками. Я спросила, как себя чувствует Напираи. Медсестра сказала, что позовет врача. Несколько минут ожидания в этой жуткой тишине показались мне вечностью. Затем в мою палату вошла врач. Я в ужасе спросила, не боится ли она заразиться. Улыбнувшись, она меня успокоила: «Стоит один раз переболеть – и больше не заразишься!» Гепатитом она переболела много лет назад.

Наконец настал черед и хороших новостей. Напираи оказалась совершенно здоровой, только наотрез отказывалась пить коровье и порошковое молоко. Дрожащим голосом я спросила, неужели мне будет запрещено прикасаться к ней все шесть недель. Врач ответила, что, если до следующего утра она не перейдет на другое питание, мне придется кормить ее самой, хотя опасность заражения очень велика. Чудо, что она до сих пор не заразилась.

В пять часов мне принесли мою первую еду: сваренные на воде рис и капусту и помидор. Я стала медленно есть. На этот раз меня не тошнило, но боли снова пришли, хотя и не такие сильные. Напираи два раза показывали мне через стекло. Моя исхудавшая девочка громко плакала.

На следующий день около полудня отчаявшиеся медсестры принесли мне мой маленький темный комочек. Меня пронзило глубокое чувство счастья, какого я не ощущала уже очень давно. Напираи стала жадно искать мою грудь и, найдя ее, сразу успокоилась. Глядя на дочку я поняла, что без нее не смогу обрести столь необходимый мне покой и силы, чтобы пережить изоляцию. Она смотрела на меня своими огромными черными глазами, и мне пришлось держать себя в руках, чтобы не прижать ее к себе слишком крепко. Позднее к нам заглянула врач и сказала: «Вижу, вам друг без друга не обойтись!» Улыбнувшись, я ответила, что сделаю все от меня зависящее, чтобы поскорее выкарабкаться.

Каждый день, с трудом преодолевая рвотный рефлекс, я заливала в себя три литра приторно-сладкой воды. Мне стали давать соль, с ней еда стала немного вкуснее. На завтрак приносили чай и диетические сухие хлебцы с помидором или каким-нибудь фруктом, на обед и ужин я каждый день получала одно и то же: сваренный на воде рис с капустой или без нее. Каждые три дня у меня брали на анализ кровь и мочу. Уже через неделю я чувствовала себя лучше, хотя по-прежнему была очень слаба.

Через две недели меня настиг следующий удар: по моче врачи установили, что мои почки работают неправильно. У меня действительно болела поясница, но я думала, что это из-за длительного лежания в постели. Мне снова перестали давать соль, и пришлось довольствоваться совершенно безвкусной пищей. Мне прикрепили мешочек для сбора мочи, что было очень больно. Теперь я каждый день должна была записывать, сколько выпиваю жидкости и сколько ее выходит. Как же это было досадно – только я набралась сил и начала ходить, как снова оказалась прикована к постели! По крайней мере, Напираи была со мной. Если бы не она, меня бы уже давно покинуло желание жить. Должно быть, она чувствовала, что мне плохо: с тех пор как ее принесли, она больше не плакала.

На третий день моего пребывания в больнице Лкетинга приходил на обследование. Он оказался здоров и последние десять дней в больнице не появлялся. В тот день я выглядела не лучшим образом, и поговорить у нас не было возможности. Он печально постоял у окна и через полчаса ушел. Время от времени мне передавали от него привет. Он сообщал, что очень по нам скучает и, чтобы убить время и отвлечься, каждый день пасет наше стадо. Тем временем в госпитале прошел слух, что в одной из палат лежит мзунгу. За моим стеклом постоянно скапливались чужие посетители и, вытаращив глаза, смотрели на меня и моего ребенка. Не в силах это выносить, я с головой пряталась под простыней.

Время тянулось невероятно медленно. Я или играла с Напираи, или читала газеты. Я провела в больнице уже две с половиной недели и страшно соскучилась по солнечному свету и свежему воздуху. Я впала в депрессию. Я много думала о своей жизни и отчетливо ощущала, что тоскую по Барсалою и его обитателям.

Когда в очередной раз настало время посещений, я по привычке спряталась под одеяло, но медсестра сообщила, что ко мне пришли. Я осторожно выглянула и увидела за стеклом мужа с другим воином. Он счастливыми глазами смотрел на Напираи и меня. Его радость и красота мгновенно вернули мне уже позабытое приподнятое настроение. Как бы мне хотелось подойти к нему, дотронуться до него и сказать: «Дорогой, нет проблем, теперь все нормально». Вместо этого я подняла Напираи так, чтобы он как следует ее разглядел, и указала ей на ее папу. Она радостно дергала своими толстыми ручками и ножками. Когда незнакомцы снова стали пробираться к окошку, чтобы на нас поглазеть, Лкетинга их мгновенно прогнал. Я рассмеялась. Он тоже весело о чем-то разговаривал со своим другом. Его разукрашенное лицо сверкало в лучах солнца. Ах, несмотря ни на что, я все еще его любила! Время посещений подошло к концу, и мы, помахав друг другу, распрощались. Визит мужа подарил мне силы, и я взяла себя в руки.

На четвертой неделе показания стали гораздо лучше, и мешочек для сбора мочи сняли. Наконец-то я смогла как следует помыться и даже принять душ. Войдя в палату, врач удивилась, какая я красивая. Волосы я собрала в высокий хвост и перевязала красной лентой, губы накрасила яркой помадой. Я чувствовала себя другим человеком. Когда она сообщила, что через неделю мне разрешат выходить на четверть часа на улицу, я безумно обрадовалась и стала считать дни.

Миновала четвертая неделя, и я, закрепив дочку у себя за спиной, вышла из клетки. Жадно всосав в себя тропический воздух, я едва не задохнулась. Как же чудесно поют птицы, как изумительно пахнут цветы! Каждый звук, каждый аромат я, целый месяц лишенная возможности ими наслаждаться, воспринимала обостренно. Мне хотелось закричать от радости.

Отходить от корпуса мне запрещалось, и я стала прохаживаться мимо других окон. Увиденное шокировало меня. Почти у всех детей были какие-то уродства. В некоторых палатах стояли сразу четыре кроватки. Я видела деформированные головы и тела, детей без ручек и ножек, косолапых. Заглянув в третье окно, я едва не задохнулась от ужаса. Там тихо лежало маленькое тельце ребенка с огромной головой, которая, казалось, могла лопнуть в любую минуту. Только губки малыша двигались. Видимо, ребенок плакал. Не в силах выносить это зрелище, я поспешила в свою палату. Таких уродств я еще никогда не видела – и поняла, как же мне повезло, что у меня родился здоровый ребенок.

Когда пришла врач, я спросила, почему эти дети вообще живут. Она ответила, что это миссионерский госпиталь и здесь эвтаназия не практикуется. Детей, как правило, оставляют перед воротами госпиталя, и здесь они ждут своей смерти. Мне было дурно от увиденного, и я сомневалась, что когда-нибудь смогу спать спокойно и не видеть кошмарных снов. Врач посоветовала на следующий день гулять за корпусом, тогда я ничего страшного не увижу. Там действительно была лужайка с цветами, и нам разрешалось каждый день проводить на ней по полчаса. Я бегала с Напираи по траве и громко пела. Видимо, ей это нравилось, потому что время от времени она тоже довольно повизгивала.

Однако вскоре любопытство опять притянуло меня к подброшенным детям. На этот раз я была готова к тому, что меня ждет, и зрелище испугало меня куда меньше. Некоторые дети чувствовали, что за ними наблюдают. Возвращаясь к себе, я заметила, что дверь в палату с четырьмя кроватками открыта. Черная медсестра, менявшая пеленки, с улыбкой махнула мне, чтобы я зашла, и я неуверенно встала в проеме двери. Она показала мне различные реакции детей, как они реагируют на то, когда она с ними говорит или смеется. Я подивилась, с какой радостью эти дети откликаются на общение. Это тронуло меня до глубины души, и мне стало стыдно, что прежде я сомневалась в их праве на жизнь. Они чувствовали боль и радость, голод и жажду.

Теперь я каждый день подходила к разным дверям и пела три песенки, которые знала еще со школы. Меня поразило то, с какой радостью детишки стали встречать меня уже через несколько дней, когда слышали меня и узнавали. Даже большеголовый малыш переставал плакать, когда я начинала ему петь. Наконец я нашла занятие, которое позволяло мне делиться своей вновь обретенной радостью жизни.

Как-то раз я посадила Напираи в коляску, поставила ее на солнышко и стала катать взад-вперед. Колеса скрипели, коляска подпрыгивала на кочках, и Напираи радостно смеялась. Она уже успела стать любимицей медсестер, каждой из которых хотелось подержать моего светло-коричневого ребенка. Напираи терпеливо все сносила, ей это даже нравилось. Вдруг передо мной возникли муж с Джеймсом. Лкетинга сразу бросился к Напираи, достал ее из коляски и лишь после этого поздоровался со мной. Его неожиданный визит меня очень обрадовал.

Напротив, Напираи разукрашенное лицо отца и его длинные красные волосы привели в замешательство, и она завопила что есть мочи. Джеймс подошел к ней и тихо с ней заговорил. Он очень любил нашего ребенка. Лкетинга в надежде успокоить дочь начал петь, но и это не помогло, она хотела ко мне. Джеймс забрал ее у Лкетинги, и она сразу успокоилась. Стараясь утешить мужа, я обняла его и объяснила, что Напираи сначала должна к нему привыкнуть, ведь нас не было дома почти пять недель. Он в отчаянии спросил, когда мы наконец вернемся. Я пообещала вечером спросить об этом у медсестры.

Во время вечернего обхода я спросила у врача, когда нас выпишут, и он ответил, что через неделю, но только если я пообещаю не работать и соблюдать строжайшую диету. Через три-четыре месяца я могу потихоньку начать принимать жирную пищу. Я подумала, что ослышалась. Еще три-четыре месяца я должна давиться этим постным рисом и картофелем! Мне безумно хотелось мяса и молока. Вечером Лкетинга и Джеймс снова были у меня. Они принесли вареное постное мясо. Я не смогла устоять и медленно, как следует пережевывая, съела несколько кусочков, а остаток с тяжелым сердцем вернула. Мы договорились, что они заедут за мной через неделю.

Ночью у меня дико заболел желудок. Внутри все горело так, будто было охвачено огнем. Промучившись полчаса, я не выдержала и вызвала медсестру. Увидев меня, скрючившуюся на кровати, она немедленно пошла за врачом. Тот строго посмотрел на меня и спросил, что я ела. Сгорая от стыда, я призналась, что проглотила пять кусочков постного мяса. Он пришел в ярость и обозвал меня глупой коровой. Зачем я вообще легла в больницу, если не соблюдаю их предписания? Он и так слишком долго играл роль спасителя, а ведь кроме меня у него есть и другие пациенты!

Если бы в тот момент в палату не вошла медсестра, мне бы еще многое пришлось выслушать. Меня его ярость шокировала, ведь он всегда был очень мил. Напираи вопила, я рыдала. Он вышел из палаты, и швейцарская врач успокоила меня, извинилась за доктора и сказала, что он страшно перегружен. Он уже много лет не ходит в отпуск и каждый день борется, по большей части безуспешно, за человеческие жизни. Скорчившись от боли, я извинилась – и чувствовала себя при этом опасной преступницей. Врач ушла, а я промучилась всю ночь.

Я с нетерпением ждала выписки. Наконец этот день настал. Мы уже попрощались почти со всеми медсестрами и ждали Лкетингу. Они с Джеймсом приехали лишь после полудня, и выглядел Лкетинга совсем не таким счастливым, как я ожидала. По дороге у них снова были неприятности с нашей машиной. Коробка переключения передач почти не работала, и теперь наш автомобиль стоял в Вамбе в миссионерской мастерской.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Карантин

Из книги Жестокие мили автора Сэлисбери Гей


Карантин

Из книги Тюремная энциклопедия автора Кучинский Александр Владимирович

Карантин Вновь прибывших с усмешечкой рассматривают прапора, солдаты. Тут же тусуются деловитые зеки с нашивками на рукавах: «козлы» административной обслуги. Они заполняют какие-то бумаги, разговаривают с ментами как с равными, иногда даже на повышенных тонах. Это, так


Особый отряд Штаба Чрезвычайного комиссара Батума и Батумской области (1920 г.): Карантин. Об аресте Осипа Мандельштама в Батуме в 1920 году

Из книги Слово и «Дело» Осипа Мандельштама. Книга доносов, допросов и обвинительных заключений автора Нерлер Павел

Особый отряд Штаба Чрезвычайного комиссара Батума и Батумской области (1920 г.): Карантин. Об аресте Осипа Мандельштама в Батуме в 1920 году 1 Первое очное знакомство О.М. с Грузией состоялось в августе 1920 года в Батуме. Как и при каких обстоятельствах – об этом ниже. Но Грузия,


7 июня. Карантин при Бендерах

Из книги Дневник 1827–1842 годов. Любовные похождения и военные походы автора Вульф Алексей Николаевич

7 июня. Карантин при Бендерах От совершенного бездействия терплю я теперь несносную скуку; от жару, от образа нашей жизни я не имею одной свободной минуты в день, хотя я и совершенно ничего не делаю <…>Вот другая неделя, что я пишу к Анне Петровне и не могу окончить