БЕССПОРНОЕ АЛИБИ

БЕССПОРНОЕ АЛИБИ

«Все ждала, когда придет настроение, чтобы возвратиться к дневнику. Не люблю писать о мелочах. Оттого наверное, я так редко пишу. Я много бы сейчас отдала, чтобы жить в городе, в кругу прежних друзей с одинаковым и сходным горизонтом, чтобы было с кем отвести душу. Здесь у меня, так уж случилось, пока немного друзей. Да и те разъехались на каникулы.

За последний год в моей душе произошла революция. И это наложило печать на мои отношения с мужем.

Каков у меня муж? Бесспорно, спокойный, порядочный человек с довольно милой внешностью. Жили мы до последнего времени, скажу прямо, хорошо. Внешне наша семья — одна из интеллигентных и порядочных в райцентре: я учительница, он медицинский работник, провизор аптеки.

И если мы все-таки расстанемся, то большинство знающих нас только разведут руками. Я говорю — большинство, потому что близкие друзья о многом догадываются.

Муж за время нашей совместной жизни еще ни разу не сказал мне грубого слова. У нас чудесный сын трех лет, Николашка, названный в честь деда.

Вот так все выглядит внешне, если не заглядывать вовнутрь.

Начну издалека. Еще будучи на втором курсе, я впервые полюбила. Я много встречалась с ребятами, всегда пользовалась у них успехом, но тогда полюбила впервые, полюбила всей душой, любовью зрелой девушки. Я впервые поняла силу мужских рук, опьянение поцелуев, я полюбила свет, которым внезапно засиял мир вокруг меня. Но судьбе было угодно разлучить нас. Я сходила с ума. Я не могла видеть ни одного парня. Они стали противны мне.

Почему мы расстались? Он был страстным юношей, а может быть, и мужчиной, и когда потребовал от меня самого большого, получил отказ. Он сказал, что я недостаточно люблю его, и ушел. Ушел навсегда. Я была горда и не жалею об этом. Так уж я была воспитана. О моих страданиях он ничего не знал. Потом, через полтора года, когда все более или менее улеглось, я стала встречаться с Алексеем, моим нынешним мужем. Мне пришлась по душе его покорность, я могла делать с ним, что хотела. Он был тих, послушен, ласков, как теленок. Это меня и подкупило. Мне всегда казалось, что если муж любит, спокоен, то жизнь семьи будет хороша. Но я не все знала, потому что мне было всего двадцать три года. Да и сейчас мне еще не много, только 26 лет и 3 месяца, и я отношусь к привлекательным женщинам. И, как сказал один наш учитель, «видная, очень видная женщина».

После замужества первый и второй годы были трудны. Сын, я одна, его болезни, дом, работа — некогда было вздохнуть. Но вот теперь я вошла в норму и часто на досуге размышляю.

У мужа обнаружился огромный изъян: он бесцветен, скрытен, замкнут. От него ничего не услышишь — ни о прожитом дне, ни о его мыслях и думах. Он не может разделить мое хорошее настроение или печаль, он не понимает меня.

Когда я была по уши загружена домом, я была рада этой тишине вечерней, а теперь она меня гнетет, давит! И он не может этого понять.

Перед самыми каникулами в моем классе (я — классный руководитель) дети разбили стекло стенгазеты и лампочку. Прихожу на большой перемене. Один мальчик, Сережа Ковалев, боится на меня взглянуть. Подзываю к себе. Отходим в сторону. «Это ты, Сережа, лампочку разбил?» — «Нет, Юлия Ильинична, мы тапочками бросались. Это Коля Стрешнев. А я вот здесь стоял». И показывает место напротив стенгазеты. «А твой тапочек, значит, сюда летел? — спрашиваю. — Значит, это ты стекло разбил?» — «А стекло, — говорит, — я». — «Завтра приноси стекло и вставь», — говорю.

На уроке спрашиваю детей: «Поднимите руку, кто разбил лампочку?» А сама знаю, Стрешнев. Молчат все. Тогда я говорю: «Нехорошо, дети. Какой-то нечестный мальчик лампочку разбил, а Сереже Ковалеву придется покупать. Вот ведь есть один такой в нашем классе!»

Я, конечно, могла бы попросить Стрешнева встать, могла бы сделать ему внушение, могла бы сказать, чтобы он завтра принес новую лампочку. Но мне была нужна не она. Мальчик должен был признать проступок. Я была рада, когда Коля Стрешнев встал, красный и пристыженный, и, глядя в парту, выдавил:

— Это я. Я завтра принесу лампочку.

Обычно муж не слышит того, что я рассказываю ему, хотя делает вид, что мой рассказ для него интересен.

— А я бы выпорол их обоих, — заметил назидательно он в этот раз. — Дольше помнится. Я уроки своего батеньки до седых волос не забуду. А твои эксперименты завтра вылетят у них из головы.

Продолжать рассказ о впечатлениях дня мне уже не хотелось…

Я боялась, что если появится клочок светлого неба, то многое может измениться в моей жизни. И это новое и хорошее появилось. Теперь я в смятении.

Я никогда не позволю себе дурного поступка, хотя я теперь и женщина, зато чувствовать, мыслить так, как мне подсказывает сердце, мне никто не властен запретить: ни муж, ни штамп в моем паспорте.

Может быть, я дурная женщина, но мне часто приходит вопрос, почему человек не борется, не отвоевывает свое счастье?

Уйди я сейчас от мужа к любимому, все осудят. Если же люди живут, не любя друг друга, чуждые один другому, они в глазах окружающих вполне порядочные. А между тем душа переполнена силой и чувством, и я расцвела бы от счастья сама и сделала бы счастливым другого.

Он окончил сельскохозяйственный. Инженер в совхозе. Приехал к нам год назад. Увидела его и показалось — всю жизнь искала. Он очень напоминает Василия, мою первую любовь.

Потом мы виделись в райисполкоме. Он развит и умен. Говорить с ним можно обо всем и без конца. Он неисчерпаем и жизнерадостен. Мы часто встречаемся. Он переехал жить в райцентр, чтобы чаще видеть меня.

Красноречивее всего глаза и жесты. Я стала понимать его. Он мне внушает, что женщина в 26 только начинает жить, и если она сильная, то изменит жизнь, не считаясь с условностями.

«Зачем ты приходишь, любовь, когда ты не счастье, а стыд», — часто спрашивала я себя. Теперь я уже не пугаю себя этим вопросом. Пришел другой вопрос: почему я должна жить только для мужа, приносить себя ему в жертву? Почему? Я поняла, что муж выдал себя не за того, кем был. Он оказался не столько наивен, сколько безлик, не столько добродушен, сколько безразличен ко всему, что не касается его, не столько тих и доброжелателен, сколько боязлив (не желает ввязываться в истории), не столько флегматичен и неразговорчив, сколько скрытен (таит мысли, в правильности которых не сомневается). Он злопамятен и обидчив. Этого я раньше не замечала. Он просто избегал столкновений.

Вначале муж говорил, что я его разлюбила. Ничего не знал. Но потом ему кто-то обо всем рассказал, и теперь моя жизнь стала невыносима. Если и раньше он не был разговорчив, то теперь вообще молчит, как бревно. Он меня просто не замечает. Если я обращаюсь к нему с вопросом, он молчит, словно лишен слуха.

Он не упрекает меня. Он истязает меня молчанием. Он хочет, чтобы я думала, что я такая гадкая, что недостойна его. Сухарь и недалекий человек!

Когда он входит, хмурый и молчаливый, как инквизитор, молча берет что-нибудь в моей комнате и молча выходит, я испытываю к нему неприязнь. Он перестал есть то, что я готовлю, и ходит в столовую.

Но хватит о нем.

Вчера я опять увидела того, о ком мои мысли, и проснулась сегодня с ощущением, что случилось что-то прекрасное, которое ворвалось не только в мою душу, но и внезапно разлилось вокруг. Казалось, оно присутствует в этих старинных с хрипотцой часах, разбивающих день на ровные, удивительно прекрасные отрезки времени, в этих коричневых с белой опушью почках, готовых распуститься зелеными листиками, и в шаловливых глазках воробья, весело раскачивающего ветку.

Я ступила босыми ногами на крашеный пол, подошла к окну, открыла его. Из сада в комнату хлынул густой весенний воздух. Я притянула к себе ветку, обсыпанную капельками прошедшего ночью дождя, и вдруг тихо запела:

В глуши, во мраке заточенья

Тяну-у-улись ти-хо дни мои-и…

После завтрака я пошла по поселку и не узнавала окружающее. С любопытством я вглядывалась в дома, в деревья, в лица прохожих, открывая везде новое, значительное, прекрасное, так или иначе связанное с  н и м: улицы, по которым ходит он, ветки, которых он касается, — все стало дорого и близко мне.

Домой вернулась в полдень.

А потом пришел муж. Он взглянул на меня и все понял. Он разгадал радость, которой охвачена я. Разгадал мои мысли о том, что он бескрылый и серый. Его ужаснула мысль, что над ним будут смеяться, когда узнают, что жена ушла от него. В эту минуту он возненавидел меня непоколебимо, навсегда.

Ночью он часто не спит, ходит в своей комнате до утра. Странно, он бросил курить. Мне почему-то кажется, он стал немного другой. Если раньше его лицо было расплывчато-круглым, лишенным выражения, то теперь скулы сделались резче, между бровей обозначилась складка, а во взгляде появился блеск. Если бы я не знала, что он труслив, я боялась бы его.

Мой роман слишком затянулся. В поселке о нем уже говорят. Но я теперь не боюсь разговоров. Мы скоро уедем отсюда навсегда. Олег добился перевода. Его берут в производственное управление. Это совсем близко к городу. Час езды на автобусе.

Муж собирается в область, в командировку. Вот тогда все и решится»…

Через пять дней после отъезда мужа в город Юлию Воронину нашли у себя в комнате мертвой.

Она сидела, упав грудью на стол. На скатерти лежало запечатанное письмо на имя мужа, приготовленное к отправке в город. На конверте была марка, стоял адрес гостиницы.

Судебномедицинское вскрытие показало, что она приняла дозу цианистого калия, одного из самых сильных ядов.

Следователь районной прокуратуры Стрельцов листал объемистую папку. За дневником Ворониной, вложенном в плотный коричневый конверт, было подшито письмо, найденное на столе, около умершей.

У всякого, кто читал письмо, рождалась одна и та же мысль: почему Воронина покончила с собою в то самое время, когда обрела любимого человека, обрела счастье?

Она сообщала мужу, что уезжает с тем, кого любит, что сын по-прежнему в деревне у ее матери, что ключи она оставила у соседки.

Все в поселке знали, что тот, к которому она привязана, не чает в Юлии души.

Смерть Ворониной казалась нелепой и необъяснимой.

Когда Юлия умерла, муж находился в областном центре, никуда за это время из города не отлучался. В городе в те дни его ежедневно видели в аптекоуправлении, в гостинице, на центральном аптечном складе. Из города его вызвали телеграммой. Все были поражены, с каким надрывом, почти истерично, он оплакивал смерть жены, хотя многие знали о характере отношений супругов в последнее время.

Стрельцов допускал, что Воронин по-своему любил жену и ценил ее, отдавая себе отчет в том, что лишь по случайности живет с такой яркой, умной и красивой женщиной.

Загадочней всего в этом деле было одно обстоятельство. Каким образом приняла Юлия Воронина яд?

Около нее не было ни флаконов, ни пузырьков, ни пакетиков.

Пытались выяснить, не обращалась ли Юлия к кому-либо из сотрудников аптеки с просьбой дать ей цианистый калий. С такой просьбой покойная ни к кому не обращалась. Цианистого калия в аптеке вообще не было.

И все-таки в голове Стрельцова непроизвольно сближалась аптекарская специальность Воронина и смерть его жены именно от отравления.

Но между этими пунктами лежало бесспорное алиби: в момент смерти жены Воронин был в двухстах километрах от райцентра.

И обстоятельства вынудили следователя вернуться на почву фактов, как ни неприятна была ему личность провизора. Вызывало досаду, что не удается установить, каким образом покойная приобрела яд и каким способом она его приняла.

Но эти частные пробелы не могли поколебать главного и абсолютно бесспорного: Воронина умерла от яда, и мужа в тот момент в районном центре не было.

Вслед за всеми в райцентре Стрельцов остановился на выводе: она отравилась.

Досадно прекращать дело, исследованное не до конца, но возможности следователя не безграничны.

Стрельцов в последний раз решил вызвать Воронина. Его показания хоть в какой-то степени могли восполнить основной недостаток следствия: неясность мотивов самоубийства.

Провизор был довольно упитанный мужчина, выглядевший значительно старше своих тридцати лет. Быть может, впечатление это вызывала начинающаяся полнота. Скорее же оно объяснялось каким-то старческим выражением, начертанном на лице провизора. В его движениях следователь отметил медлительность, разбитость.

Беседа не походила на допрос. Казалось, встретились двое старых знакомых, и один рассказывает другому о несчастье, которое на него неожиданно свалилось. Стрельцов, уже пожилой человек, сняв очки, слушал провизора с видимым участием.

Провизор говорил:

— «Ты, — говорит, — слишком тихий. Ты ни к чему не стремишься. Ты переползаешь изо дня в день. Для тебя верх — то, что уже есть.» «А чем же, — говорю ей, — может удивить мир провизор сельской аптеки?» — «А я, — говорит, — сама не знаю. Но так жить неинтересно». Вы спрашиваете, почему не спал? О чем думал по ночам? Разное думал. Больше спрашивал себя, за что она отдала меня на осмеяние всем в поселке. Все знали, что она открыто изменяла мне с этим… с Олегом Михайловичем. Гордо носить рога, не расставаясь с ними ни на работе, ни дома, ни в кругу друзей, — разве тут не о чем подумать?..

Я человек тихий, но мне наступили на сердце и даже не оглянулись, пошли по своим делам. Разве тут не над чем размышлять? Вот и не спал. А потом махнул на все рукой. Пусть уезжает, наслаждается с этим… с Олегом Михайловичем. Может быть, и в самом деле причинит благодеяние человечеству…

Вы спрашиваете, почему она отравилась? Запуталась она. Ребенок у нас. Хозяйство. Место обжитое… Где яд взяла? Вы же знаете, где я в это время находился? Разве я могу знать?

Он смолк, глядя в окно на высокое весеннее небо в наивных бездумных барашках.

— Опозорила она меня. Ославила и умерла. И пятно подозрения оставила. Думаю уезжать отсюда. Хотел вас спросить, могу ли я уехать. Кто я: муж трагически погибшей женщины или обвиняемый?

Стрельцов уверил провизора, что прокуратура ни в чем не подозревает его и что он в любой момент может покинуть районный центр и жить, где ему заблагорассудится.

— Тогда еще просьба. Могу ли я получить назад письма, которые забрали из дома?

— О каких письмах вы ведете речь? Я припоминаю только одно.

Стрельцов вопросительно посмотрел на провизора.

— Я полагал… я думал…

— Какие письма? — переспросил следователь.

Кончики круглых толстых пальцев провизора, которые слегка касались бумаги, накрывавшей стол, неприметно дрожали. Он прижал их к бумаге.

«Да что это с ним? — в недоумении подумал следователь. — Неужели он думает, что ему откажут вернуть письма?»

— Послушайте, Воронин. Вам выдадут все бумаги, какие найдутся. Просто я не припоминаю всего, что было взято. Вы же знаете, что первым в дом прибыл дежурный милиции, а не я. Возможно, часть бумаг осталась в милиции. Я справлюсь. Что вас интересует?

И опять Стрельцов уловил в чертах провизора какое-то замешательство.

— Э-э… Было еще одно. Я писал жене из города. Просил ее не уходить из дому, не сообщив мне. Ну, и просил еще раз все взвесить.

«Болван, как я мог просмотреть такой документ?» — выругал себя Стрельцов. Кто знает о чем он? Возможно, в письме разгадка несчастья, а я ничего не знаю о нем! Может, оно и вызвало нравственный надлом?»

— Хорошо, Воронин. Мы найдем письмо.

Искать его пришлось долго. Работники милиции уверяли, что ничего, кроме конверта, лежавшего на столе, они не брали. Об изъятии каких-либо иных документов в протоколе осмотра не упоминалось.

Так где же это письмо?

Следователь решил осмотреть два чемодана умершей, которые она перевезла к своему знакомому накануне смерти. Дежурный сдал их под сохранную расписку хозяйке дома, где квартировал инженер.

Не в этих ли чемоданах?

Письмо Стрельцов обнаружил на дне одного из них.

«Пишу, сознавая, что по приезде домой не застану тебя. Я настолько истерзан тем, что произошло за последние месяцы, что не нахожу слов, приличествующих минуте. Я знаю, что решение твое непоколебимо. Поэтому не пытаюсь отговаривать тебя. Я прошу оказать мне последнюю услугу: сообщить перед отъездом, что ты берешь из вещей, кому оставляешь ключи, где ты будешь жить: мне еще придется тебе писать. Нам нужно решить, с кем будет Николашка.

Меня устроит маленькая записка. Чтобы не обременять тебя хождением на почту, вкладываю в это письмо конверт и марку. А. Воронин».

Эти строки не могли вызвать у женщины душевной травмы. Чем письмо так дорого провизору? Почему с таким волнением он просил вернуть его? И где здесь попытка хоть словом отговорить жену от принятого решения?

Сняв очки, Стрельцов приблизил письмо к близоруким глазам и снова пробежал его строчка за строчкой.

Никакого тайного смысла вышелушить из письма не удавалось.

Конверт, о котором в письме шла речь, был, очевидно, тот самый, который нашли при осмотре места происшествия.

Стрельцов раскрыл дело и стал рассматривать небольшой изящный конверт. В нем лежало последнее письмо Ворониной.

«Я уезжаю сегодня, в 15. Вещи уже собраны», —

наверное, в сотый раз прочитал Стрельцов.

И снова вернулся вопрос: зачем, зачем кончать самоубийством за три часа до отхода поезда?

В этот день к Ворониной приходил только почтальон.

«В какие часы?»

Стрельцов принялся листать дело. Нашел протокол. В четырнадцать, почтальон приходил в четырнадцать. Он принес письмо от мужа. А в 14.30 соседка, забежавшая перед отъездом Ворониной отдать ей небольшой денежный долг, обнаружила женщину мертвой.

Строки о том, что она уезжает, Воронина написала за несколько минут до смерти. Если в 14.00 ей принесли письмо от мужа, то ответ на него Юлия могла написать, пока была жива, то есть между 14.00 и 14.30.

Воронина писала, что уезжает, сообщала свой новый адрес, перечисляла взятые вещи, не забыла упомянуть о такой мелочи, как ключи, и все это за несколько минут до смерти, все это — сознавая, что через несколько минут она умрет.

И тут Стрельцова ошеломила догадка, нет, не догадка — уверенность: женщина не знала, что она через несколько минут умрет, она не желала наступления смерти. Ее гибель являлась насильственной. Она убита. Убита между 14.00 и 14.30. Кем? Почтальоном? Семнадцатилетней розовощекой деревенской девушкой, видевшей Воронину два-три раза? Абсурд. Тогда кем же?

От внезапно нахлынувших мыслей он встал и принялся беспокойно прохаживаться по комнате. На следующий день Стрельцов уехал в город, в лабораторию.

Он повез туда конверт с маркой, обнаруженный на столе при осмотре места происшествия. Из письма Воронина вытекало, что именно этот конверт и эту марку он послал жене из города. Вопрос в постановлении о назначении химической экспертизы стоял один: нет ли на конверте и почтовой марке следов цианистого калия?

Ответ пришел не скоро, но был категорический. На клеевой поверхности марки был обнаружен цианистый калий.

Коварный замысел провизора стал ясен.

Зная, как наклеиваются на конверт марки (клеевую поверхность обычно смачивают кончиком языка), он нанес на обратную сторону марки смертельную дозу яда.

Юлия воспользовалась маркой и погибла.

Провизора арестовали в тот день, когда пришло заключение экспертизы. Он во всем признался. Как выяснилось, полграмма этого страшного белого порошка он добыл у работника гальванического цеха одного из заводов в городе. Перед тем, как нанести яд на марку, он увлажнил клей, а затем кончиком скальпеля равномерно распылил на нем порошок. Доза не превышала сотых долей грамма.

Воронин предусмотрел и тот случай, если жена по каким-либо причинам не воспользуется маркой и не сохранит ее. Он оставил в запасе еще две смертельные дозы цианистого калия, по 0,15 грамма каждая, ссыпав порошок в порожнюю бюксу[1] с притертой крышкой.

Как только пришла телеграмма о смерти жены, он сразу избавился от улики и выбросил яд в ящик с мусором.

На вопрос следователя, каким образом он, не слишком решительный по характеру человек, пришел к мысли, опасной не только для жены, но и для него самого, провизор ответил, что способ убийства казался ему абсолютно недоступным для разоблачения.

Расследование продолжалось не более месяца. Оба подследственных: и Воронин, и его невольный соучастник, нарушивший по склонности к спиртному правила о хранении ядов, — не делали попыток что-либо утаить.

…Воронил знакомился с двухтомным делом в помещении следственного изолятора. Внимательно он прочитал только дневник жены и показания инженера, ее знакомого. Остальные бумаги лишь перелистал.

Зато много говорил. Хотел, чтобы его поняли.

— Не думайте, что я изверг. Я тихий человек. Я боюсь крови. Не могу зарезать даже курицу. А вот случилось.

Он долго смотрел в разлинованное прутьями окно, за которым открывался вымощенный булыжником тюремный двор.

— Уязвила она меня. Заставила всю жизнь думать, что я ничтожество. Черта мне в душу посадила. Хоть и знаю — неправда то, что она думала обо мне, а думаю. Все равно, что клеймо неполноценности оставила. От соседей уехать можно, а от себя? Изнутри меня ущемила. Когда я проходил по улицам поселка, я читал в каждом взгляде: «Вон осел, которому открыто изменяет жена. Она, кажется, уезжает от него». Я не убил ее. Я покарал. Не по этому закону, — он показал на папку, — а по этому, — провизор дотронулся до груди. — И скажу вам, успокоился я. Особенно когда увидел, как ее д’Артаньян, инженер этот, уезжает. Почернел весь. Глаза ввалились. Смотрят ему все вслед, и каждый думает: «Вот человек, который, как вор, залез в чужую семью, погубил женщину, а теперь бежит от людей».

Хорошо, думаю. Походи-ка в моей шкуре. Подумай, отчего она умерла, как я думал, отчего она меня разлюбила. Хоть и знаешь — не ты виной (я тоже знал, что не виновен в том, что она разлюбила меня), а думай, Я тоже думал. Вы мне, думаю, червячка в душу посадили, а теперь сам поноси-ка его.

Он опять обратил взгляд на унылый булыжный двор.

— А ее вроде бы сначала жалковато было. Любил я ее. Видел в ней то, что самому недоставало. А потом нет-нет, а порой подумаю: «Ты вот умная была, все в облака стремилась, хотела многого, а потеряла все».

В поисках свободного кабинета в комнату заглянул один из городских следователей. Провизор повернулся к двери. Когда дверь закрылась, он продолжал:

— Все складывалось хорошо. Все продумал. И сам все погубил. Собственной неосторожностью. Помните, когда вы спросили про второе письмо? Зачем бы мне говорить о нем? Этим и погубил себя. Хотелось поскорее заполучить его и уничтожить. Про конверт и про марку в нем упоминалось. Думаю: дочитаются. Какая такая марка, спросят, зачем? А ведь совсем не нужно было мне это письмо. Только сейчас осмыслил. Мне ведь достаточно было получить назад конверт с отравленной маркой, тот, что вы мне отдавали. И шабаш. Никаких улик… Как в детстве. Строишь, строишь из кубиков замысловатый дом и сам же его нечаянно развалишь.

Провизор смолк, глядя на новую обложку, где стояли его фамилия и статья уголовного кодекса. Он помнил надпись на прежней: «Дело о самоубийстве Ю. Ворониной».

— Вот так и заменил я себе обложечку.

Арестованный не строил иллюзий на тот счет, что суд сохранит ему жизнь.

— Вот если бы дневничок этот не попал вам. Тогда бы иной разговорчик…

Провизор не ошибся в предположениях. Приговор оказался тем, какого он ожидал.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.