Накануне решения

Накануне решения

К концу октября 1939 года Гальдер уже имел в своем распоряжении основные факты, позволявшие сделать общий вывод об отношении командующих групп армий Западной группировки к планам переворота. Прочитав 1 ноября меморандум Рундштедта, Гальдер с очевидным разочарованием записал в своем дневнике: «Ничего положительного».

Очевидно, Гальдер надеялся, что Рундштедт будет добиваться от Браухича срочного и более активного вмешательства в ситуацию, чтобы не допустить осуществления планов Гитлера. Однако реальность на тот момент была такова, что Гальдер не мог рассчитывать на сколько–нибудь активную поддержку со стороны командующих Западной группировкой. Письмо Лееба было направлено Браухичу 31 октября 1939 года, и в тот день Гальдер еще о нем не знал. Действуя в рамках поставленных перед собой задач, Гальдер попытался заручиться поддержкой в другом месте. Внутри Германии располагалась так называемая Армия внутреннего резерва; именно в ней проходили подготовку и формировались те части, которые затем направлялись на фронт. Если бы Гальдеру, помимо уже упоминавшихся дивизий, дислоцированных к востоку от Эльбы, удалось использовать также и потенциал частей этой армии, расположенных внутри страны, то это значительно расширило бы для него возможности маневра, причем не только на данный момент, но и в более отдаленной перспективе – на тот случай, если бы Гитлер принял решение отменить наступление сейчас и перенести его на более поздний срок.

Командующий Резервной армией генерал Фриц Фромм имел репутацию уравновешенного и разумного человека и не был замечен в каких–либо симпатиях по отношению к нацистам. В соответствии со своими служебными обязанностями он приходил с докладом к Браухичу раз в 10—14 дней, причем обычно во время этого доклада Фромма сопровождал его начальник штаба полковник Курт Гейцлофф. Нередко он заходил и к Гальдеру, чтобы обсудить служебные вопросы; в этом случае Гейцлофф его обычно не сопровождал. Однако 31 августа 1939 года к Гальдеру они пришли вдвоем[128].

Отношения между двумя генералами никогда не были особо теплыми и доверительными, но они делали все, чтобы эти отношения, по крайней мере внешне, выглядели вполне нормальными и рабочими. Гальдер прощупывал Фромма на предмет участия в перевороте еще в 1938 году, когда план свержения Гитлера также обсуждался и прорабатывался. В целом реакция Фромма была отрицательной; однако он был человеком, предпочитавшим оставлять для себя максимальное поле для маневра и «держать все двери открытыми»; поэтому его отказ не был высказан в категорической форме, и полностью Гальдер его со счетов списывать не стал. Во время встречи, состоявшейся 31 октября 1939 года, Гальдер быстро перевел разговор на тему о военной политике Гитлера, подчеркнув, что она ведет Германию к роковым последствиям. Наступление на Западе следует предотвратить всеми возможными способами. Гальдер сказал, что в его распоряжении имеется несколько надежных дивизий, которые он мог бы ввести в Берлин, чтобы арестовать Гитлера и его правительство еще до начала наступления.

Конечно, со стороны Гальдера было очень большим риском выкладывать все карты на стол перед таким человеком, и то, что он сделал это, говорит о том, что его все больше и больше охватывали отчаяние и безнадежность.

Фромм был достаточно осторожен и не обозначил ясно свою позицию. Когда они возвращались из ОКХ, Фромм спросил в машине своего начальника штаба Гейцлоффа, как он понял слова, сказанные Гальдером. «Генерал Гальдер, судя по всему, в результате долгих сомнений и раздумий, принял решение осуществить государственный переворот», – последовал ответ. «Но это явная государственная измена», – заметил на это Фромм. По возвращении в Берлин он попросил Гейцлоффа записать все это в служебный дневник.

Несколько дней спустя Фромм спросил Гейцлоффа, сделал ли тот в дневнике запись относительно этого эпизода, и, получив утвердительный ответ, попросил своего начальника штаба хранить молчание по этому поводу и никому ничего не рассказывать. Он лично, сказал Фромм, как и предписано правилами субординации, доложит обо всем Браухичу, а тот уже сам примет решение, что делать дальше. Спустя пять дней после этого разговора Браухич приехал в Берлин, и Фромм, вопреки обычной практике, встретился с ним для доклада, не пригласив на эту встречу Гейцлоффа. Позднее он сказал своему начальнику штаба: «Я доложил о деле Гальдера командующему сухопутными силами; так что этот вопрос теперь закрыт»[129].

Гальдеру он направил сообщение, в котором говорил, что, судя по всему, не сможет принять участие в том предприятии, насчет которого ему было сделано предложение 31 октября.

В любом случае Гальдер правильно понял, какова была истинная позиция Фромма. По результатам состоявшейся беседы для него стало очевидно, что на Фромма рассчитывать не приходится. В конце октября – начале ноября 1939 года казалось, что все, будто сговорившись, обрушили на Гальдера такое давление, которое было едва ли по силам одному человеку. Теперь всего пять дней отделяло его от того решающего момента, когда необходимо было принять решение. Он должен был или отдать приказ о перевороте, или позволить событиям развиваться своим ходом с губительными для Германии последствиями, поскольку Гитлер твердо стоял на своем и отказываться от наступления на Западе не собирался. Хотя до этого Гитлер нередко проявлял нерешительность и отказывался от своих собственных планов, на этот раз он не давал ни малейшего повода надеяться на пересмотр своего решения. Причем то упорство, с которым он стоял на своем, производило сильное впечатление, поскольку на этот раз он остался практически в полном одиночестве. Даже Кейтель и тот проявлял неуверенность и не выражал, как обычно, безоговорочной поддержки Гитлеру. Единственным из всех окружавших его военных, кто смотрел на вещи с энтузиазмом, был Йодль. Хоть Йодль обычно воспринимал происходящее сугубо практически и не поддавался эмоциям, после беседы с Гитлером 15 октября 1939 года он настолько воодушевился, что вдохновенно записал в своем дневнике: «Мы выиграем эту войну, пусть Генеральный штаб хоть сто раз не согласится с этим, потому что наши войска самые лучшие, наше оружие самое лучшее… и ни у кого больше нет такого уверенного и целеустремленного руководителя, как у нас».

Руководители ОКХ ощущали себя элементарной частицей перед тем эмоциональным натиском, с которым нацистский диктатор буквально давил на окружающих. Элегантный и подтянутый, Браухич едва ли не задыхался всякий раз, когда Гитлер обрушивал на него поток своих рассуждений с такой силой, что бедному Браухичу казалось, что он либо попал в водоворот, либо стоит под водопадом. 16 октября 1939 года состоялась встреча Браухича с Гитлером, к которой Гальдер, казалось, подготовил своего начальника самым исчерпывающим образом, «отрепетировав» все буквально до запятой. Однако Браухич вновь позволил переубедить себя. Гальдер лаконично пометил в дневнике, что встреча дала жалкий результат: «Встреча с фюрером: безнадежно». Эти слова Гальдера относятся как к аргументам Гитлера, так и к попыткам отыскать в них хоть какую–то брешь. На упомянутой встрече с Браухичем Гитлер сказал, что наступление начнется в промежутке между 15 и 20 ноября 1939 года. Единственное «утешение» для ОКХ состояло в том, что Гитлер обещал предупредить командование сухопутных сил о наступлении за семь дней до его начала[130].

Петля тем временем затягивалась все туже. 19 октября 1939 года Гальдеру докладывал руководитель Организационного управления полковник фон Шелл, и можно не сомневаться в том, что никакой радости его доклад у Гальдера не вызвал. Подготовка войск шла лучше, чем ожидалось ранее: танковые и моторизованные дивизии готовы были вступить в дело уже 10 и 11 ноября соответственно. Гитлер воспользовался этой информацией и, ухватившись за нее, перенес срок начала наступления на 12 ноября 1939 года, автоматически сдвинув, таким образом, срок уведомления ОКХ о наступлении на 5 ноября 1939 года. Новое главное совещание в рейхсканцелярии для обсуждения планов наступления было назначено на 25 октября 1939 года. Браухич, пытаясь получить поддержку в противодействии наступлению, образно говоря, «стучался во все двери подряд», надеясь заручиться хоть чьей–нибудь поддержкой, независимо от того, какой вид или род войск тот человек бы представлял. Поэтому с большой надеждой он обратился к Рейхенау, который, столь неожиданно для всех, продемонстрировал самостоятельность и твердость подходов, независимость суждений. Браухич попросил давнего любимца Гитлера помочь, подчеркнув при этом, что только он может спасти положение и не допустить неизбежного поражения Германии.

Рейхенау откликнулся на эту просьбу, и благодаря ему вопрос о наступлении, впервые с того момента, как нацистский диктатор объявил о подобных планах 27 сентября 1939 года, чуть было не вылился в серьезную дискуссию. Рейхенау был безусловным лидером и своего рода «паровозом» в этом процессе. Даже холодный и сдержанный Бок, который был всегда скуп на похвалу, касаясь поведения Рейхенау на совещании, отметил, «с каким мужеством он отстаивал свою точку зрения».

На аргумент Рейхенау о том, что Германия может использовать ближайшие несколько месяцев для того, чтобы усилить свою ударную мощь, Гитлер ответил, что противник тоже не будет сидеть сложа руки и его мощь также увеличится и если Германия будет ждать, то в одно прекрасное утро все смогут обнаружить, что англичане без единого выстрела уже вышли на берега Мааса и стоят там. «Я предпочел бы это», – мужественно ответил генерал.

Обсуждение продолжалось около семи часов, но Гитлер остался так же непоколебим в своем мнении, как и прежде.

27 октября 1939 года руководители ОКХ и ОКВ, а также некоторые командующие из фронтовых армейских группировок собрались в рейхсканцелярии для вручения наград; вслед за этим совещание по вопросам наступления на Западе продолжилось. Браухич и Гальдер подчеркивали, что сухопутные силы просто не успеют подготовиться к назначенному сроку, и просили перенести начало наступления на 26 ноября. Гитлер ответил категорично: «Это слишком поздно». Именно в тот вечер Гальдер позволил себе сделать в дневнике запись о своем душевном состоянии: «Нервы истрепаны; измотан и подавлен».

Итак, диктатор свое слово сказал. Теперь оставалось одно: подготовить все силы и ресурсы к 5 ноября и нанести мощный завершающий удар. Это была единственная надежда. Для подготовки к этому руководство ОКХ предприняло поездку на Западный фронт, которая состоялась 3—5 ноября 1939 года. Однако это не было, как утверждают некоторые исследователи, последней отчаянной и запоздалой попыткой заручиться поддержкой командующих Западной группировкой в осуществлении переворота. Ведь Браухич подобную возможность даже и не рассматривал, а Гальдер, зная об этом, не стал бы в его присутствии обсуждать подобные вопросы, ибо откровенное и подробное обсуждение было бы в данном случае вряд ли возможно. К тому же Гальдер, зная о позиции высшего комсостава Западного фронта, навряд ли питал иллюзии, что новая короткая встреча вдруг резко изменит их точку зрения. И он и Браухич ставили в ходе этой поездки гораздо более скромную задачу: собрать максимальное количество материала, свидетельствующего о том, с какими трудностями и проблемами, с чисто военной точки зрения и по свидетельству самих военных, придется повсеместно столкнуться в случае начала наступления.

Два генерала собирались отправиться в поездку на Западный фронт 1 ноября в 8 часов вечера. До отъезда Гальдер должен был отдать что–то вроде предварительного приказа о готовности к перевороту; все необходимое для этого должны были проделать к возвращению Гальдера рабочая группа в Цоссене и, вероятно, их коллеги на Тирпиц–Уфер. Было очень важно, чтобы время, пока Гальдер будет отсутствовать, было использовано с максимальной пользой, чтобы по возвращении он, если потребуется, мог отдать приказ о непосредственном осуществлении переворота. Неизвестно, специально ли Гальдер заранее назначил Гроскурту встречу на пять вечера 31 октября, или так получилось само собой. Этой встречи Гальдер, очевидно, ожидал с опасением; ведь с каждым часом приближался момент, когда надо было принять окончательное решение; оттянуть этот момент было невозможно. К тому же отношения между Гальдером и Гроскуртом становились день ото дня все более прохладными. Гальдера, естественно, начинало раздражать то все возрастающее давление, которое фактически оказывал на него Гроскурт, будь то по его собственной инициативе или с подачи тех, кто за ним стоял. По этой причине Гальдер попытался сделать так, чтобы связь между ним и Беком поддерживалась главным образом через Этшейта, однако из этого ничего не вышло.

Между оперативным центром оппозиции на Тирпиц–Уфер и рабочей группой в его собственном ведомстве Гальдер ощущал себя как между молотом и наковальней; о покое можно было только мечтать. Дневники Гроскурта наглядно свидетельствуют о том, какой «бомбардировке» с обеих сторон подвергался Гальдер с середины октября 1939 года. Как уже отмечалось, Канарис сообщал о встрече с Гальдером 16 октября 1939 года, которая прошла в очень взвинченной и нервной обстановке. Три дня спустя Эцдорф и Кордт при содействии Гроскурта составили меморандум, который был направлен не только Беку, но также и Гальдеру через Штюльпнагеля.

22 октября Гроскурт имел очень насыщенную встречу с полковником Вагнером. В дневнике Гроскурта имеется запись о том, что вечером 23 октября он в течение пяти часов общался с Герделером, о котором отозвался весьма положительно; краткая запись в дневнике равнозначна «возведению в рыцари»: «Произвел хорошее впечатление. Целеустремленный и решительный человек». И Гроскурт, и Герделер полностью согласились с тем, что успех зависел от того, удастся ли убедить Браухича и Гальдера «немедленно действовать». История, наверное, так никогда и не узнает полный перечень всех «блюд», которые приготовили в те дни эти двое горячих и темпераментных «поваров» с целью добиться от Браухича и Гальдера решительных действий.

Вечером следующего дня уже можно было увидеть неутомимого Гроскурта в доме Лидига, где он наверняка встретился и с Остером, убедив последнего позвонить следующим утром (25 октября) Штюльпнагелю. «Полный отказ» – такова оценка Гроскуртом этого телефонного разговора. В тот же день с Остером разговаривал Канарис, который сообщил, что Штюльпнагель жалуется, что на него оказывается слишком большое давление. «Опять никакого результата», – делает вывод Гроскурт в своем дневнике.

Вопрос о том, в какой последовательности происходили события 31 октября и 1 ноября 1939 года, остается одной из загадок изучаемого нами периода. Дневники страшно занятого в те дни Гроскурта подчас только запутывают вопрос о времени происходящего. Поскольку, будучи сильно занят, он записывал под датой одного дня события, которые происходили в течение нескольких. По этой причине то, что он относит к 1 ноября, на самом деле происходило за день до этого. Именно 31 октября и состоялась его важная встреча с Гальдером, во время которой тот объявил о своей готовности дать сигнал к перевороту 5 ноября, если Гитлер не изменит своего решения начать наступление на Западе 12 ноября 1939 года[131].

Начало дня 31 октября для Гроскурта складывалось неудачно. Перспективы успеха переворота выглядели столь сомнительными и нереальными, что он написал Вицлебену: «Все наши усилия избежать «катастрофы» до сих пор не имели успеха».

Несколько часов спустя эти слова уже казались ему сумерками перед рассветом. В шесть вечера Гальдер вызвал Гроскурта и подробно говорил с ним о сложившейся «внутриполитической ситуации». Было очевидно, что начальник штаба ОКХ находился в состоянии сильнейшего возбуждения. В первую очередь он крайне пессимистически оценил шансы на успех переворота и вернулся к своей излюбленной теме организации убийства Гитлера. Риббентроп и официальный преемник Гитлера «кронпринц» Геринг также должны последовать вслед за фюрером. Если дословно следовать записям в дневнике Гроскурта («хочет, чтобы эти люди стали жертвами несчастных случаев со смертельным исходом»), то можно сделать вывод о том, что Гальдер вновь вернулся к идее, высказанной им год назад Гизевиусу. Гроскурт высказался за организованный захват власти. Гальдер на это ответил, что для этого нет необходимого «человека», имея в виду «сильную личность» и «твердую руку». Когда Гроскурт упомянул в этой связи Бека и Герделера, Гальдер согласился, что Герделер обладал действительно выдающимися качествами, и попросил Гроскурта передать Герделеру, чтобы тот был готов и ждал сигнала. Гальдер также считал полезным подключить к заговору генерала Гейра фон Швеппенбурга, бывшего германского военного атташе в Лондоне, а тогда командира 3–й танковой дивизии[132]. Когда в ходе беседы был затронут вопрос об убийстве Гитлера, Гальдер прослезился и рассказал, что в течение последних недель он регулярно ходил на встречи с «Эмилем» (так оппозиция в целях конспирации называла Гитлера) с пистолетом в кармане, охваченный одной мыслью: «улучить момент и застрелить его». На этой драматической ноте их встреча и завершилась.

У Гроскурта появилась надежда, что на этот раз он завел Гальдера как следует. Он отправился в Берлин, где до трех ночи обсуждал с друзьями на Тирпиц–Уфер привезенные им хорошие новости и их возможные последствия. Вернувшись 1 ноября в Цоссен, Гроскурт в течение трех часов активно работал с майором Эккертом, еще одним видным участником Сопротивления, недавно приступившим к работе в ОКХ.

Вероятнее всего, именно ближе к полудню 1 ноября, когда Эцдорф возвращался со встречи с Эрихом Кордтом в Виттенбургплац в Берлине, Гроскурт сказал ему: «На этот раз Гальдер решил действовать».

1 ноября в 17.00 состоялась заключительная встреча Гроскурта с Гальдером перед его отъездом. Эта встреча, судя по всему, была краткой; Гальдер посоветовал, чтобы руководители разведки не делали никаких изменений в своем графике поездок в связи с запланированным на 5 ноября совещанием с их участием, которое должно было состояться в Дюссельдорфе. Гальдер особенно просил передать Канарису, чтобы тот не вносил никаких изменений в свой график поездок.

Вероятно, Гальдер опасался, что подобные изменения могут вызвать подозрения. Интересно отметить, что «старая лиса» Канарис ухитрился, находясь в те дни в столице, оставаться в то же время «над» происходящими событиями. Вне всякого сомнения, он знал от Гроскурта или Остера обо всем происходящем.

Гальдер, который отбыл в командировку на Западный фронт 1 ноября в 8 вечера, выглядел настроенным очень решительно. Почти всю ночь Гроскурт провел в напряженном и подробном обсуждении обстановки с Эцдорфом и Фидлером.

На следующее утро Гроскурт узнал, что Герделер уехал в Стокгольм. Его возможное разочарование по этому поводу было несколько сглажено срочным вызовом от Штюльпнагеля, который поручил немедленно предпринять шаги, связанные с подготовкой переворота. Уезжая, Гальдер наверняка сообщил своему заместителю, что он даст приказ о начале переворота по возвращении 5 ноября, если Гитлер к этому времени не откажется от наступления на Западе. Торжествующий Гроскурт помчался в Берлин, прямиком на Тирпиц–Уфер; Гизевиус подтверждает, что его лицо буквально сияло от радости.

Днем Гроскурт встретился с майором Маргером, который был руководителем абверовского Центра испытаний и хранения взрывчатых веществ. Не требуется особо богатого воображения, чтобы представить себе, какие вопросы обсуждались в ходе этой встречи. Ведь Гроскурт сам был, можно сказать, специалистом в этих вопросах, поскольку, как уже отмечалось, еще до войны возглавлял второй отдел абвера, имевший к ним непосредственное отношение.

В пять вечера этот неутомимый офицер вновь встретился со Штюльпнагелем; в ходе встречи обсуждались «указания войскам» и другие связанные с этим вопросы. Затем они с Фидлером допоздна скрупулезно занимались множеством различных технических аспектов, которые требовали решения. Гроскурт, однако, не чувствовал усталости; его поддерживала и подбадривала мысль о том, что в результате этих упорных, тщательно спланированных и решительно осуществляемых действий они наконец достигнут желанной конечной цели. Его оптимизм выразился в последних строчках записи, сделанной в дневнике о событиях, произошедших 2 ноября: «Складывается впечатление, что действия будут предприняты».

В таком же напряженном ритме прошли 3 и 4 ноября; Гроскурт был настолько занят, что записал в личный дневник не более двадцати слов. Эти записи включали информацию о возвращении руководителей ОКХ, причем, как отмечалось, складывалось впечатление, что Гальдер настроен очень решительно. 4 ноября работа велась с удвоенной энергией, и к концу дня все предусмотренные планом подготовительные мероприятия были практически завершены. В 18.00 состоялась встреча Гроскурта с Вагнером, на которой были подведены итоги. Спустя два часа Гроскурт обсуждал со Штюльпнагелем судьбоносный (как впоследствии выяснилось) вопрос: следует ли предпринять меры к охране ОКХ на случай возможного нападения? В ходе обсуждения пришли к выводу, что подобные профилактические меры будут весьма заметными, поэтому было решено ничего в этом плане не предпринимать.

Гальдер вернулся из поездки, укрепившись в своей решимости действовать. В ходе поездки навряд ли он услышал хоть слово о готовности к неповиновению Гитлеру и невыполнению его приказов. В то же время в результате посещения штабов пяти армий, расположенных в секторах групп армий «А» и «Б», которые и являлись главным ударным звеном планируемого наступления, было собрано огромное количество информации о чисто военных аспектах ситуации, позволивщей Гальдеру сделать совершенно ясный и категоричный вывод, который он записал в своем дневнике под заголовком «Вопросы, заслуживаю – щие внимания»: «Наступление, имеющее далеко идущие цели стратегического характера, в настоящее время невозможно».

Убежденность Гальдера в своей правоте придала ему решимости; он был готов действовать быстро и энергично, что в целом было нехарактерно для него в тот кризисный период. В то время как Браухич в течение всего 4 ноября готовил себя к тому, чтобы пережить и перетерпеть наступавший кошмар, Гальдер, проявляя волевой настрой, предпринимал все усилия для того, чтобы попытаться сорвать планы нацистского фюрера. Штюльпнагель, который, скорее всего, доложил утром 4 ноября Гальдеру о предпринятых за эти дни шагах, получил поручение сообщить Беку и Герделеру, чтобы те были в полной готовности к тому, чтобы приступить к выполнению возложенных на них обязанностей; Штюльпнагель благоразумно перепоручил это Гроскурту. Вагнер был направлен к Шахту, чтобы также предупредить того о готовности; в качестве предлога для этой встречи была использована необходимость получить консультации относительно возможных валютно–финансовых проблем в случае оккупации Бельгии. Остер, контакта с которым Гальдер старался обычно избегать, на этот раз был специально вызван в Цоссен; Гальдер попросил его «извлечь из запасников» подготовленный им план переворота в 1938 году и изучить, что можно будет использовать сейчас. Для этого Гальдер попросил его встретиться со Штюльпнагелем и сверить старый план с теми разработками, которые уже имелись у заместителя Гальдера. Встреча Остера и Штюльпнагеля состоялась сразу после беседы первого с Гальдером. Уезжая из Цоссена, Остер был под впечатлением той решимости, которую продемонстрировали оба генерала; он видел, что ведется подготовка к действительно серьезным действиям. Штюльпнагель сообщил ему о танковом корпусе, который должен был войти в город, и озвучил имя генерала, который этим корпусом командовал. Гальдер, прощаясь с Остером, находился в приподнятом расположении духа; когда он провожал Остера до двери, тот искренне пожелал ему принять «великое решение со всей силой и твердостью»; при этих словах он увидел, что на глаза Гальдера навернулись слезы.

Убедившись, что Гальдер настроен действовать, участники оппозиции передали ему документ, который был их главным «боевым зарядом» и который должен был сыграть, по расчетам оппозиции, решающую роль в том, чтобы Гальдер наконец отдал приказ о начале переворота. За два дня до этого Остер, Донаньи и Гизевиус позвонили генералу Томасу, чтобы посоветоваться с ним, что могло бы побудить начальника штаба сухопутных сил к решительным действиям. Томас в ходе беседы обрисовал самые мрачные перспективы вовлечения Германии в крупномасштабную войну с чисто экономической точки зрения. Было всесторонне обсуждено, как все это подать таким образом, чтобы оказать максимальное воздействие на Гальдера. В конце концов решили, что Донаньи и Гизевиус изложат все аргументы в форме политической записки, которая и станет «последним снарядом в бумажном артобстреле Гальдера». Поскольку Томас по своим служебным обязанностям часто встречался с Гальдером, было решено, что именно он передаст этот документ, ибо его визит ни у кого не вызовет подозрений; в ходе беседы он собирался подкрепить аргументы, изложенные в записке, своими собственными соображениями и выкладками экономического характера.

На следующее утро Донаньи и Гизевиус, встретившись дома у последнего, разработали и составили документ, главный акцент в котором был сделан на то, что наступление на Западе приведет войну к такой точке, откуда пути к отступлению уже не будет, и события начнут развиваться необратимо с катастрофическими для Германии последствиями. В настоящий момент, подчеркивалось в записке, дорога к миру еще открыта. Попытка воспользоваться этой возможностью была сделана через Ватикан, и первые поступающие сообщения являются обнадеживающими. Союзники однозначно выступают за заключение мира с таким правительством Германии, которому можно было бы доверять. Встреча Гальдера с Томасом состоялась 4 ноября 1939 года в 15.30. Начальник штаба сухопутных сил принял посетителя весьма радушно. В течение всего дня Гальдер занимался делами, связанными с попыткой захвата власти, которая должна была осуществиться на следующий день. Томас почувствовал, что пытается наставить на путь истинный того, кто и так уже на него стал. Передав Гальдеру подготовленный Донаньи и Гизевиусом документ, Томас со всей убедительностью и красноречием, на которые был способен, изложил все имевшиеся у него аргументы в пользу того довода, что нарушение Германией нейтралитета Бельгии, Голландии и Люксембурга вызовет такие ответные действия со стороны практически всего мира, что в конце концов это приведет к катастрофическим для Германии последствиям. Она не сможет получать железную руду из Швеции, медь – из Югославии, а также нефть и нефтепродукты из Румынии. Соединенные Штаты используют всю свою экономическую мощь, чтобы усугубить проблемы Германии. А для того чтобы удерживать контроль за побережьем Фландрии, Германии придется вести бесконечную войну. Потребности в снабжении всем необходимым у сухопутных сил будут огромными, и их невозможно будет удовлетворить, поскольку аналогичные потребности флота и военно–воздушных сил также резко возрастут. Гальдер слушал внимательно и благосклонно и, казалось, разделял точку зрения Томаса. Необходимо сделать все, сказал он, чтобы не допустить столь ужасающего и катастрофического развития событий. Чувствовалось, что он по–прежнему настроен решительно. К сожалению для Томаса, который был против попыток убийства Гитлера по религиозным и другим причинам, Гальдер затронул этот вопрос, причем подчеркнул, что именно его успешное осуществление было бы самым подходящим решением в данной обстановке.

Мысль о том, чтобы убить Гитлера и таким путем разом разрубить гордиев узел и решить целый ряд проблем, становилась все более привлекательной для оппозиции по мере того, как к концу октября 1939 года в ее рядах усиливались пессимистические настроения, а некоторые из ее членов были близки к отчаянию. Однако мнение многих по этому вопросу резко отличалось от точки зрения Гальдера. Начальник штаба сухопутных сил видел в убийстве Гитлера замену переворота. Он никогда не верил в то, что у переворота есть серьезные шансы на успех, и не хотел в этой связи брать на себя личную ответственность. Убийство Гитлера было для него другим вариантом действий, не связанным с переворотом. Хотя некоторые члены оппозиции также были согласны рассматривать возможность убийства Гитлера, они шли на это лишь потому, что не верили в возможность убедить Гальдера участвовать в перевороте, если в нем откажется участвовать Браухич. Для них это было в буквальном смысле слова последней возможностью попытаться изменить ситуацию, и чем отчаянней казалось положение, тем более они были готовы пойти на эту крайнюю меру. Подобный подход был характерен для Герделера, который в силу своего характера, религиозных чувств и морально–этических принципов до самого конца отказывался согласиться с таким вариантом действий. Как и Бек, Герделер был решительно настроен против того, чтобы нарушать одну из десяти заповедей; он не хотел строить новую Германию на основе политического убийства, оставляя эту практику своим врагам–нацистам. Однако временами и Герделер, в порыве отчаяния, кричал, что он готов сам совершить это убийство, и сделал бы это, если бы не именно ему было труднее всех это сделать, поскольку у него была наименьшая возможность, по сравнению с другими, подойти на достаточно близкое расстояние к тирану[133].

Именно вопрос о том, как приблизиться к Гитлеру, и был основным камнем преткновения вплоть до 20 июля 1944 года. Круг тех, кто мог бы успешно выполнить это задание, был крайне узок. Многие предлагали себя в качестве добровольцев для выполнения этого задания, но их кандидатуры приходилось отклонять, поскольку у них не было практически никаких шансов на успех. По той же причине было отклонено аналогичное предложение Вернера Хаага, работавшего в МИДе. Хааг находился в близких и доверительных отношениях с Эцдорфом; однажды в ходе обсуждения этой проблемы – а Эцдорф также был сторонником организации убийства Гитлера – Хааг вызвался осуществить эту акцию. Он вспомнил, что во время официальных похорон, а также при возложении венков к памятникам Гитлер сам клал венок, который, естественно, к месту возложения нес кто–то другой и в надлежащий момент уже передавал Гитлеру. Если бы Хааг сумел добиться, чтобы ему поручили нести венок, он смог бы попытаться вставить туда взрывное устройство, которое было бы скрыто цветами. Вариант казался обещающим, однако следовало исходить из того, что венок могли досмотреть до начала церемонии, поскольку использование цветов в подобных целях было старым и хорошо известным приемом, которым пользовались с момента изобретения динамита. Даже если, в случае исключительного везения, акция увенчалась бы успехом, было крайне трудно приурочить ее к моменту начала переворота. Подобные соображения явились основанием как для отклонения этого варианта, как и для того, чтобы в принципе отказаться от услуг Хаага для осуществления убийства Гитлера.

В МИДе в то время был еще один человек, который также хотел освободить Германию от фашистского тирана, причем его кандидатура для этого казалась весьма подходящей. Когда 31 октября 1939 года Эрих Кордт вышел из дома Бека, его буквально обуревал целый шквал эмоций. У него в ушах звучали последние слова, сказанные Остером перед тем, как они расстались. Только бы генералы, сказал Остер, опять не «отступили за присягу», которую они «принесли живому Гитлеру». Живому Гитлеру! Живому Гитлеру! Эти слова засели в мозгу Кордта, и все более настойчиво возникала мысль, что именно он может сделать так, чтобы живого тирана не было. Эта мысль очень скоро оформилась в убеждение, и вскоре он почувствовал, что совершить этот акт является его долгом. Как часто эта мысль приходила в голову и другим немцам! В тот день, когда западные державы объявили Германии войну, Кордт вошел в кабинет Вайцзеккера и почти что с укором сказал: «Большинство немецкого народа испытывает отвращение к войне; мало кто поддерживает ее и в рейхсканцелярии, по сути, только один человек. Можно каким–то образом предотвратить войну?» Вайцзеккер, как вспоминали потом, посмотрел на Кордта и резко ответил: «У вас есть человек с пистолетом? Я очень жалею, что в моем воспитании нет ничего, что бы позволило мне убить человека».

Нэмир называет это «обезоруживающей откровенностью», но для Кордта она не была обезоруживающей. Описав в своей книге вышеупомянутый эпизод, Кордт размышляет о том, почему так непросто найти человека, чтобы совершить что–либо такое, что почти неизбежно приведет к его гибели. Если человек сразу уйдет в небытие, он так и не сможет, хотя бы на миг, увидеть, что произойдет в результате того, что он принес в жертву свою жизнь, не сможет, хотя бы на миг, увидеть, как осуществляется та цель, за которую он погиб. «Все телохранители тирана, вместе взятые, какими бы внимательными они ни были, – пишет он, – могут спасти его только от того, кто хотел бы увидеть последствия предпринятого им шага».

Уже сам факт, что Кордт честно рассказал о своих сомнениях, ограждает его от той критики, которая была высказана в его адрес в связи с тем, что он вообще об этом упомянул[134].

Хотя вопрос, связанный с возможностью убийства Гитлера, занимал важное место в планах оппозиции и само рассуждение об этом, казалось, было вполне оправданным, Кордт никогда не упоминал об этом случае; он сделал это лишь после того, как о нем написал в своей книге Гизевиус, который узнал об этом от Остера 11 ноября 1939 года. О том, что Кордт изначально вообще не хотел включать этот эпизод в свою книгу, свидетельствует рукопись первой из двух его книг, написанная им во время его «дипломатической ссылки» в Китай. На основании этой рукописи автор данной книги, тогда служивший в госдепартаменте США, добился перевода Кордта в декабре 1945 года в Вашингтон; прибыв туда, Кордт имел ряд контактов и бесед с американскими официальными лицами. Ни разу за время этих бесед и встреч, имевших место на протяжении многих недель, Кордт не рассказал о том, что могло в глазах некоторых его собеседников сделать его еще более выдающейся фигурой, чем Штауффенберг, поскольку он готов был, вопреки сомнениям, пожертвовать своей жизнью для того, чтобы лишить жизни нацистского диктатора.

Покинув дом Бека 31 октября, Кордт тщательно все обдумал и понял, что он не может «уйти в сторону» и должен взять решение проблемы лично на себя. Он был искренне верующим католиком, однако его не мучили те сомнения, с которыми сталкивались в аналогичных ситуациях другие люди христианского вероисповедания. Ответ на вопрос, может ли христианин участвовать в заговоре с целью убийства тирана, он нашел в работе святого Фомы Аквинского. На его решение также повлияло и то, хотя он никогда об этом не упоминал, что он был холостяком и, таким образом, нес ответственность только за свою жизнь. Как руководителю секретариата Риббентропа Кордту часто приходилось бывать в рейхсканцелярии с теми или иными поручениями, и он имел практически неограниченный доступ в приемную перед кабинетом Гитлера, являясь единственным человеком среди членов оппозиции, у кого была подобная возможность. Конечно, он не мог рассчитывать на личную аудиенцию у фюрера, однако у Гитлера была привычка выходить из кабинета и самому приглашать очередного посетителя или же давать какие–то распоряжения находившимся в приемной помощникам.

Когда 1 ноября Кордт снова пришел к Остеру, тот продолжил вчерашнюю тему: «У нас нет никого, кто бы мог бросить бомбу и освободить генералов от всех их сомнений». – «Я как раз пришел попросить позволить мне это сделать», – ответил Кордт. Остер сказал уже слишком много, чтобы теперь отказываться. «Получишь взрывчатку 11 ноября», – в конце концов согласился он.

Вернувшись домой, Кордт написал письмо на трех страницах в двух экземплярах, в котором сообщил о своем намерении и о тех надеждах, которые связывает в связи с этим его группа. Один экземпляр был адресован американскому поверенному в делах Александру Кирку, а другой – советнику швейцарского посольства Кепплеру. Своей золовке, которая должна была вот–вот вернуться в Берн после того, как выполнила задание и передала в Берлине послание оппозиции от Конвелл–Эванса, он дал письмо для своего брата, которое тот должен был вскрыть только после того, как сообщат о перевороте. Тео Кордт должен был вернуться в Германию исключительно по письменному распоряжению Вайцзеккера, причем в нем должно было присутствовать слово–пароль. Затем он рассказал о своих намерениях самым близким ему людям: двоюродной сестре Сюзанне Симонис, Хассо фон Эцдорфу и Альбрехту фон Кесселю. «Прав тот, кто действует сразу», – сказал ему последний. Двое его друзей из МИДа также поддержали его и заверили в том, что готовы оказать любую помощь, на которую способны. Он принял предложение Эцдорфа пойти вместе с ним в этот судьбоносный час и ждать его за дверью. Эцдорф также посоветовался с Гроскуртом относительно некоторых деталей, связанных с покушением.

Кордт стал регулярно появляться в рейхсканцелярии, чтобы охрана запомнила его в лицо и привыкла к его посещениям. Как считает Кордт, именно в это время он попросил своего секретаря Георга В. Брунса подготовить подборку документов, наглядно показывающих, какую агрессивную политику проводили Гитлер и Риббентроп, и особенно показывающих, насколько упрямо настаивали они на том, что западные державы останутся в стороне, когда фюрер будет терзать Польшу. Кордт несколько ошибся во времени: он дал такие указания своему секретарю 24 октября, спустя несколько дней после того, как они с Эцдорфом завершили составление своего меморандума. Безусловно, сложись 5 ноября события более благоприятно, материал об агрессивной политике Гитлера—Риббентропа был бы опубликован. Мало кто из участников заговора ждал новостей с таким волнением, как те друзья Эриха Кордта, которым он рассказал о своих планах. Для них вопрос был тем более важен, что на карту, как они знали, была поставлена жизнь Эриха, которой он был готов пожертвовать ради успеха общего дела.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.