Заключение. Некоторые соображения о будущем русской науки

Заключение. Некоторые соображения о будущем русской науки

Начать придется издалека. В настоящее время Россия робко нащупывает принципиально новый для себя путь развития – демократический. Такое происходит впервые в ее тысячелетней истории, если не считать нескольких месяцев 1917 года. Понятно, что становление демократии – процесс длительный, да и системы, определяющие жизнь государства, – политическая, экономическая и социальная, – развиваются с разной интенсивностью.

Политическая система пока опережает другие, ибо уже реально действуют основные политические институты демократии: свободные выборы и свобода слова; экономическая же система резко отстает в своем развитии, оттого «свободный рынок» – ее непременный атрибут – пока приходится заковычивать, да и структурная перестройка так называемого народного хозяйства, доставшегося нам от прошлого, фактически еще не началась. По этим причинам общество расслоилось на две опасно непропорциональных части, что создает дополнительные, уже чисто психологические, сложности вживления в демократию новой экономической системы.

Что касается социальной системы, то она, будучи напрямую зависимой от первых двух, пока пребывает в терпеливом ожидании перемен к лучшему. Все эти издержки роста дают право многим нетерпеливым говорить о демократии с кривой ух-мылкой, непременно добавляя к ней уничижительное прилагательное «так называемая».

Это, так сказать, грубо схематичный общий контур процессов, определяющих ныне российскую жизнь. Если же от принятого нами в этой книге системного анализа российской истории спуститься всего на одну ступень и в определенном смысле «материализовать» эти системы, то мы вправе будем говорить уже о структурно – системном анализе, ибо в орбиту исследования тогда включаются основные государственные институты, как бы наполняющие – материально и духовно – их направленное развитие. К числу таких институтов относится и наша национальная наука.

Все «особости» функционирования науки в России – и в условиях абсолютной монархии и при социалистическом режиме – напрямую были связаны с их сущностными началами. В продолжении первых двух столетий существования русской науки как официального культурологического института были характерны ее государственные начала: финансовая кабала, ее полная зависимость от произвола чиновничества, жестокое подавление свободомыслия и полная ее ненужность государству, т.е. невостребованность результатов научного поиска теми, кто финансировал науку и, казалось бы, должен был быть заинтересован в том, за что платил деньги.

При социализме эти «особости» сохранились в своей первозданной наготе с той лишь разницей, что коммунисты полностью подчинили себе институт советской науки: наука для них стала своего рода внутренним войском, охранявшем их режим: идеологически и даже физически, ибо с помощью науки СССР стал сверхдержавой, оснащенной ядерным оружием и из «осаж-денной крепости» превратился в неприступный бастион, стал рассадником социализма по всему миру, своего рода образцом для подражания тем, кто задумал и у себя начать строительство светлого будущего.

Поэтому, как точно заметил П.Л. Капица, денег на науку при социализме не жалели. Тратились они, однако, по большей части вхолостую, ибо плановая распределительная экономика не нуждалась в инновациях, а потому наука развивалась в экстенсивном режиме, она проникла во все сферы народного хозяйст-ва, практически не влияя на его КПД и, став по числу занятых научной деятельностью одной из самых наукоемких держав, мы по реальному воздействию науки на повседневную жизнь людей оставались в хвосте мирового прогресса.

Получив в наследство от СССР громоздкий и крайне неэффективно работающий институт науки, новая Россия, приступившая в 1992 году к реформации своей политической и экономической системы, оказалась перед дилеммой: всю старую советскую науку она поддерживать не желала да и чисто экономически была не в состоянии, а что поддержать избирательно, не знала. Да и знать не могла, ибо ответственные за развитие науки государственные чиновники вместо того, чтобы начать структурную перестройку всего института науки, боясь по стародавней российской традиции ответственности за принятые решения, приступили к косметическим реформам старой системы, т. е. как в крыловском «квартете» начали переставлять с места на место да группировать по новому старые структурные элементы науки.

Так вместо одного института появилась «федерация институтов», стали возникать государственные научные центры и т. д. Одним словом, направленно не меняя научную политику и сохраняя убийственно малое для всей армии бывшей советской науки финансирование, нынешние правители пустили процесс структурной перестройки на самотек, что уже привело к практически полному вымыванию из науки ее творческого потенциала, т. е. молодых ученых, которые могли бы составить ее будущее.

За прошедшие 8 лет экономических реформ кое-что сделать все же успели: практически ликвидирована так называемая отраслевая или ведомственная наука, ибо от былых институтов в подавляющем большинстве остались лишь вывески на зданиях, административный аппарат да коротающие время ученые – пенсионеры. Ни одного мало – мальски серьезного заказа эти институты уже выполнить не в состоянии.

Что касается академической науки, то беда ее в другом: руководство Академии наук упорно не замечает происходящие в стране перемены и, оглядываясь на развитые западные демократии, убеждает правительство поддерживать фундаментальную науку, разумея под последней именно Академию наук.

Парадокс же данной ситуации, на чем мы уже останавливались, состоит в том, что руководство страны и Президиум Академии Наук занимаются взаимообманом. Обман правительства – в том, что оно обещает поддержать фундаментальную на-уку, хотя прекрасно понимает, что необходимых для этого средств у него нет и в ближайшем будущем не предвидится, а обман академического начальства – в сознательном смещении акцентов с новейших наукоемких технологий, которые только и могут реально влиять на развитие экономики, на поисковые исследования в рамках фундаментальной науки. Создается поэтому ситуация замкнутого круга: денег на науку нет, так как не включаются механизмы рыночной экономики, а они не в состоянии работать, в частности, и потому, что сохраняется традиционный для советской системы примат фундаментальной науки в рамках науки академической.

Между тем нынешнее плачевное состояние государственного института науки – трагедия живых людей, посвятивших свою жизнь научному поиску и внезапно ставших ненужными обществу, но не трагедия государства российского. Ибо у государства, тем более такого территориально крупного, да еще пораженного множеством наследственных политических и социальных болезней, имеется своя сверхзадача: сделать демократический режим жизнестойким, что возможно только в одном случае, если люди поверят в его ценностные ориентиры и на очередных выборах не отберут власть у демократических избранников.

Веру же в демократию может поддерживать лишь быт людей: достойная оплата их труда и столь же достойное пенсионное обеспечение. А это, в свою очередь, может дать лишь здоровая конкурентноспособная рыночная экономическая система. Доходная же экономика даст уже реальную возможность развиваться и фундаментальной науке. Она возродиться в подобной ситуации без специальных усилий со стороны государства.

Однако процесс становления и мужания рыночной экономики слишком растянут во времени, чтобы можно было спокойно сидеть и терпеливо ждать его результатов. Поэтому сами ученые делают попытки не то чтобы ускорить его – их усилиями это сделать невозможно – но как бы органично вписаться в этот процесс и привнести свою лепту в развитие экономической системы страны. Полезность подобной активности прежде всего в том, что методом проб и ошибок и у государства и у самих ученых начинать проясняться некий образ науки, принципиально новый для российской ментальности. На этом «образе» становятся более рельефными черты, определяющие его сегодняшнюю экономическую выгодность, и стушевываются классические для русского ума приоритеты всечеловеческой полезности научной истины. Происходит своего рода инстинктивная переоценка былых приоритетов, их никто не громит сознательно, их не разрушают, они размываются сами под напором новых экономических и политических реалий.

Процесс этот пока малозаметный, он протекает как бы за ширмой все тех же традиционных речей в защиту фундаментальной науки (как будто кто-то принципиально против этого!), но поскольку государство с пустым кошельком защитить ее все равно не в состоянии, то разговоры эти повисают в воздухе, зато проявляются контуры того «образа науки», который реально, а не на словах может воздействовать уже на сегодняшние экономические процессы. Отнюдь не всегда этот «образ» напоминает нам привычную академическую науку.

В чем же суть происходящих процессов? В том, с чего мы начали этот раздел – происходит незаметное вплавление в новые политические и экономические реалии нынешней России тех начал института национальной науки, которые в наибольшей мере уже избавились от ее традиционных «особостей». Происходит болезненный для научного сообщества пересмотр роли науки в современном обществе [594].

Прежде всего невольно (по причине финансовой немощи государства) разрушается ключевая «особость» русской науки – ее государственные начала. Государство ее создало, оно ее – худо-бедно – содержало. Теперь же государство просто не в состоянии кормить всю армаду постсоветской науки, но и отсечь «из-лишки» ученых также не может, ибо нет – и не может быть – того авторитетного консилиума, который мог бы вынести свой приговор.

Академик Л.В. Келдыш поставил свой диагноз: “Беспре-цедентная по своим масштабам система чисто исследовательских институтов Академии наук СССР в условиях разгосударствления экономики вряд ли может сохранится в нынешнем виде и оправдать свое существование” [595]. Диагноз этот точен, но только… в принципе, ибо прошедшие 7 лет с момента его постановки ничего практически не изменили: “беспрецедентная” система академических институтов не только сохранилась в “нынешнем виде”, но даже еще более разбухла, а оправдание своего существования – проблема чисто интеллигентского свойства, никто ею никогда в России не занимался.

Поэтому разрушение государственных начал русской на-уки происходит при полном финансовом невмешательстве в этот процесс самого государства. Оттого процесс этот носит пока несколько уродливый характер: государство по-прежнему «спу-скает» какие-то деньги на науку, а академический истеблишмент занят тем, что весьма своеобразно эти деньги «осваивает»: создает новые институты, хотя и в старых ученые по нескольку месяцев не получают свою нищенскую зарплату; не только не сокращает, но – напротив – увеличивает число членов Академии наук.

Одним словом, политика выживания ученого сообщества при умерщвлении самой науки стала своей для подавляющего большинства нынешних российских академиков. Они активно поддерживают в этом своего президента, который горд тем, что ему удалось сохранить здание российской науки. А как в нем чувствуют себя жильцы и чем они заняты – вопросы, видимо, второстепенные.

Вторая «особость» нашей национальной науки, прямо скажем парадоксальная, заключалась в том, что наука, будучи государственной, государству была не нужна. Связано это с тем, что Россия еще никогда не жила по законам свободного рынка, существующего в условиях открытой конкуренции товаропроизводителей и кровно заинтересованного в освоении новых технологий, которые, по большому счету, может предложить только наука.

Сейчас, опять же ощупью и с громадными издержками, Россия этот рынок стала осваивать. Пока он монопольно – бюрократический, а успех конкуренции определяет не наука, а коррупция. Но и сквозь эту паутину издержек все же просматриваются ростки будущего по-настоящему свободного рынка. Поэтому избавление от традиционной ненужности научных разработок так же произойдет плавно, без государственного вмешательства, и те ученые, которые уже сегодня понимают эти тенденции, смогут относительно безболезненно вписаться в новые экономические реалии, для чего необходимо сместить свои интересы от сферы чистого поиска к разработке наукоемких технологий, полезных тем, кто в этом заинтересован экономически.

Вероятно прав член – корреспондент А.К. Ребров, что в обозримом будущем “развитие народного хозяйства будет зависеть не от количества добытых фундаментальных знаний, а от способности специалистов воспринимать и использовать в практической работе уже наработанные в мире фундаментальные знания” [596]. Чем быстрее осознает это наше ученое сообщество, тем скорее оно избавит свою национальную науку от крайне противоестественной, но традиционной ее «особости» – невостребованности государством ее результатов.

Итак, на сегодняшней повестке дня – не развитие, а выживание науки. Задача при этом обозначилась с предельной ясностью: потребных для науки средств у государства нет и не предвидится. Поэтому, как заметил член-корреспондент Г.Р. Иваницкий, «надо настраиваться на пессимистический вариант – денег нам никто не даст, а жить надо» [597]. А как? В подобной ситуации выход находят те, у кого есть еще «порох в пороховницах», кто способен вычленить из спектра роящихся в голове идей те, которые могут быть востребованы уже сегодня, кто в состоянии доказать экономическую выгоду своей задумки, а не замыкаться на поиске фундаментальных истин.

Ссылки на сытное прошлое советской науки сегодня неуместны, они вводят в заблуждение и правительство и само научное сообщество, сохраняя иллюзии восстановимости уже окончательно разрушенного традиционного для России образа науки. Чем быстрее ученые смогут усмирить гордыню своих былых заслуг и посмотрят на нынешнюю ситуацию не глазами обиженных властью творцов былого величия страны, а поймут, что их нынешняя сверхзадача – создание доходной рыночной экономики, тем скорее эта самая экономика сможет «возна-градить» науку и отпускать на ее развитие столько средств, сколько необходимо стране, самой своей природой предназначенной быть в числе великих развитых держав.

Те, кто способен работать, те, кто не мыслит себя вне науки, работают в любых условиях. К их нищенской зарплате иногда добавляются гранты, как российские от Российского фонда фундаментальных исследований или от Российского гуманитарного фонда, так и зарубежные типа фонда Дж. Сороса, они получают так называемые президентские стипендии (с января 1994 года), заключают договора с коммерческими структурами и т. д. Одним словом, приучаются заботиться о себе сами, изживая любимый русским человеком «комплекс иждивенца».

Это, понятно, не от хорошей жизни, но, что весьма важно, так будет и тогда, когда экономика наша выздоровеет, ибо кормить всех подряд только потому, что они назвали себя «уче-ными», никто не будет. Ученый – это призвание, а не служба.

Сегодня еще господствуют в среде наших ученых «идеалы высокой научности», унаследованные от российской науки XIX века. В те времена ненужность русской науки была столь очевидной для ученых, что они пытались даже узаконить процесс чистого поиска, т. е. постановку научных проблем без оглядок на их практическую пользу, в Уставе Академии наук, когда в 40 -60-х годах развернулась дискуссия по реформе Академии. Этот образ «чистой науки» стал ведущим для Российской Академии. Его не могли истребить даже постоянные требования внедрять результаты научных разработок в народное хозяйство. Что толку требовать, если само это хозяйство было столь экономически инертным, что крайне болезненно воспринимало любые инновации и продолжало функционировать в плановом режиме, десятилетиями не меняя привычные технологические схемы.

Ученые делали вид, что внедрили свои наработки, а производственники, что во всю используют новейшие достижения науки.

В настоящее время, когда, казалось бы, создается почва для реального воздействия наукоемких технологий на производственный процесс, в сознании ученых начинает вызревать новый образ науки, реально соединяющий поиск и интерес, результат и выгоду. Это, конечно, не означает, что дух познания сменяется духом предпринимательства. Просто сама жизнь заставляет на-уку, наконец-то, заняться теми проблемами, которые уже сегодня могут дать реальную экономическую выгоду. Причем вовсе не обязательно эти проблемы должны вписываться в круг тех областей знания, где мы традиционно были, что называется, на переднем крае мировой науки.

В первую очередь, они должны способствовать нашим внутренним экономическим задачам и обслуживать процесс, который называется структурной перестройкой народного хозяйства. Придется согласиться с Е.В. Водовозовой, что “в конечном счете от понимания специфики взаимодействия в современной отечественной науке познания и предпринимательства – причем в контексте всей российской социокультурной традиции – будет зависеть пока скрытое за дымкой неопределенности научное будущее страны и не только научное” [598].

Не исключено, кстати, что российская наука начнет обретать былые позиции тогда, когда расстанется с былыми приоритетами. Ведь XXI век, по всей вероятности, будет веком активного освоения наукоемких технологий, а они произрастают из умения сочленить фундаментальное знание с инженерным проектом. Иными словами, «цехами» создания новейших технологий будут не лаборатории академических институтов с их нынешним статусом, а институты заводского типа, ориентированные не на внедрение научных открытий, а на повышение с их помощью эффективности и качества производственного процесса.

В настоящее время лидерство американской науки в мире никем не оспаривается, оно достаточно прочно. Основной причиной подобного успеха является то, что американский образ науки оказался оптимальным для ее устойчивого развития. Он произрастал не из глубин национального сознания, ибо его попросту не было, на него не давили исторические традиции, он никогда не подвергался идеологическим деформациям. «Образ» американской науки формировался синхронно с «образом» американской экономики. Это, пожалуй, самое главное. Экономика выстраивала приоритеты, наука, не комплексуя, под эти приоритеты подстраивалась. Мужала экономика, мужала и наука. Финансовых государственных дотаций стало хватать даже тем, кто работал над проблемами, оказавшимися – на конкретный отрезок времени – в самом хвосте очереди из приоритетов.

Так, на 1992 – 1994 гг. в США убывание финансовых при-оритетов выстраивалось в такую последовательность: оборона ® медицина ® космос ® энергетика ® фундаментальная наука ® сельское хозяйство [599].

Речь, понятно, не идет о слепом копировании чужого опыта. Да это и не потребуется. Ибо главное, что дает анализ истории развития науки в странах устойчивой демократии и развитой рыночной экономики в том, что именно экономика диктует науке актуальные задачи, наука оказывается, в хорошем смысле слова, заложницей экономики и только когда экономика страны становится доходной, настает время развития науки по всему фронту: причем вне зависимости от того, какие ее разделы получают большие финансовые дотации, их хватает всем.

К тому же происходит и организационное перераспре-деление центров научного роста. Это, что называется, непреложные истины развития науки в условиях экономического (при демократическом режиме), а не политического и идеологического диктата, что всегда было характерно именно для российской, затем советской науки.

Похоже, что в самом начале рыночных реформ в России руководство Академии наук осознало, что Академия в этих условиях изолированно жить не сможет, ей не удастся отгородиться былыми традициями и заслугами от “воздействия рыночных отношений”. Так говорил президент Академии Ю.С. Осипов, открывая 8 апреля 1992 г. Общее собрание [600]. Но далее этой очевидной констатации он не пошел, ибо не представлял себе, что на деле надо предпринять, чтобы руководимая им громоздкая академическая структура вписалась в новые экономические реалии. Уже вскоре стало ясно, что желание руководства Академии было другим: они не хотели вписываться в новую экономику, а желали, чтобы она сама приняла в свои объятия старую, причем организованную по чисто советским принципам, академическую структуру.

“Главной опорой Российской Академии наук должно быть государство” – это позиция не только президента Академии, а всего научного истеблишмента. Именно она стала основой дальнейших взаимоотношений Академии наук и правительства. Итог известен: наука оказалась разрушенной, научное сообщество, утратив былую уверенность в своем привилегированном положении в обществе, начало с пугающей быстротой деградировать: ведущее место в нем заняла научная номенклатура, а ученый – этот “сын Божий” превратился в “скота бессловесного” [601], ибо любые его организационные инициативы, идущие вразрез с позицией руководства, заканчиваются одним – его увольняют по «сокращению штатов».

За годы советской власти Академия наук разбухала не только за счет роста армии ученых, тогда окреп действительный авторитет академической науки, ибо ученые Академии наук стояли во главе всех судьбоносных проектов, начиная от атом-ного и кончая исследованиями космоса и созданием новейших видов оружия.

Вместе с тем усложнялась и крепла ее структурная решетка. Но если раньше она служила своего рода броней, за которой можно было спрятать и гонимых властью генетиков, и проводить так называемые поисковые исследования вне рамок официальной тематики, то сейчас эта броня превратилась в тривиальную клетку, в которой крайне сложно проводить любые, соответствующие новым реалиям, преобразования. Даже если ясно, что делать, то столь же ясно и то, чьими руками это должно претворяться в жизнь. Поэтому академическая клетка российской науки стала одним из основных реальных препятствий каких-либо действенных преобразований.

“Говоря о судьбе нашей Академии, надо прежде всего признать, что Академия наук СССР мертва. – Так оценивал ситуацию в октябре 1991 г. Член – корреспондент С.С. Лавров – И дело не только в том, что ушел в небытие наш Советский Союз. Другой стала не только наша страна, но и весь мир. Поэтому в корне иной должна стать как организация, так и сама наука в стране, ее ценности и приоритеты, источники и стимулы ее существования и развития. Стала очевидной бессмысленность идеологизированных штампов, вроде «Академия – штаб советской науки»” [602].

В такого рода высказываниях любопытны два аспекта. Во-первых, первыми всегда прозревают рядовые ученые, они смотрят на жизнь незамутненными чиновничьей зависимостью глазами и говорят то, что думают. Во-вторых, – и это уже горький факт – истины эти вечные в том смысле, что сколько бы о них не говорили, сколько бы не обращались к власти с очевидными и вполне конкретными предложениями, все остается по-прежнему. Очевидные в общем беды российской науки – еще одна неискоренимая ее «особость».

На самом деле, держа в уме приведенные нами слова С.С. Лаврова, вспомним, что за 110 лет до него писал А.М. Бутлеров: “Последствия нынешнего положения Академии очевидны: интерес к делам Академии и симпатии к ней самой вполне исчезли в русском обществе, почин в научных предприятиях сравнительно редко принадлежит Академии… Представляется, наконец, даже полная возможность спрашивать: полезна или вредна для русской науки Академия в ее настоящем состоянии и виде? “ [603]. Напомню, что писал это академик А.М. Бутлеров еще в январе 1882 года.

Не случайно высказывания 1882 г. и 1991 г. совпадают абсолютно. Именно в последней трети XIX века русская экономика сделала решительный рывок в сторону свободного рынка. Но рынок этот оказался на поверку не свободным, а чиновнично – бюрократическим. Однако ученые все же успели почувствовать полную изоляцию академической науки от запросов дня. Они пытались как-то повлиять на ситуацию, но были бессильны что-либо изменить, ибо наука продолжала оставаться чисто государственным институтом, глухим к запросам извне.

В том же 1882 г. великий Д.И. Менделеев весьма зорко усмотрел тенденцию, которая и сегодня очевидна далеко не для всех: “Со временем университеты и будут теми местными академиями, каких желал Петр” [604], а наука будет развиваться там, где она нужна практически: в фирмах, корпорациях, компаниях и т.д. А в том виде, в каком существовала в 80-х годах XIX века Академия наук, она, по мнению Д.И. Менделеева, “отжила свой век и предназначена к падению и должна быть заменена какой-то другой” [605].

На смену одной тоталитарной системе (монархической) пришла другая тоталитарная система (коммунистическая), которой Академия наук оказалась крайне необходимой. Поэтому свой статус «штаба советской науки» она восприняла как должный и заслуженный, никаких реформ, что-либо меняющих по существу, власть большевистская не предпринимала, хотя ученые продолжали мечтать о структурных переменах. В 1934 г. П.Л. Капица писал жене, что реформировать Академию наук, конечно, необходимо, следует “оздоровить старую телегу… Неправильно, как делает твой папаша (академик А.Н. Крылов – С.Р.) чихать на такие дела. Дескать, Академия такая дыра, что и связываться с ней не надо. Надо попытаться оживить ее, это ведь не невозможно” [606].

Похоже, однако, что А.Н. Крылов, знавший Академию изнутри еще с 1916 г. да успевший понять на практике так называемый «социалистический выбор» России, был ближе к истине, ибо, как показали все последующие десятилетия, а в наши дни стало прозрачно ясно – Академия наук оказалась структурой не реформируемой: надо либо терпеть ее в том виде, в каком она досталась посткоммунистической России от прошлого режима, либо создавать принципиально иную Академию.

В конце 1992 г. социологи провели в 13 институтах опрос на тему «Как сохранить жизнеспособность академической науки». Один из вариантов сохранения предусматривал коренные реформы Академии наук (какие именно – не рассматривалось). Любопытен результат опроса: за реформы высказались представители государственного аппарата, директора же академических институтов явно растерялись: одни «за», другие «против». Причем те, кто был против реформ, считали, что для них должны быть какие-то очень серьезные причины. Сейчас, мол, их нет, значит и трогать ничего не надо [607].

А что может быть серьезнее почти полного финансового истощения науки? Нет, плебисциты такой направленности бессмысленны изначально, ибо опираться в подобной проблематике надо на реальные обстоятельства, а не на мнения людей, благополучие которых напрямую зависит от сохранения status quo.

А то, что мнения даже рядовых ученых (т. е. не чиновников от науки) могут и по этому кардинальному вопросу быть диаметрально противоположными, доказывают, к примеру, такие высказывания: для академика Б.С. Соколова Академия наук неприкасаема, “недопустимо думать, – пишет он, – что на ее руинах может возникнуть какая-то новая наука” [608].

“Если мы не изменим обстановку в Академии наук, – как бы полемизирует с академиком профессор С.И. Яковленко, – то положение дел и в Академии, и в науке лишь ухудшится” [609].

“Если не принять решительных мер, то Академию наук надо закрыть”. – Это мнение члена – корреспондента Б.В. Дерягина [610].

Пора и нам разобраться, что же представляет из себя (хотя бы формально) нынешняя Академия наук?

Академии наук есть во всех цивилизованных странах. Однако наша Академия существенно от большинства из них отличается, ибо имеет как бы двойной статус. Она и ареопаг выдающихся ученых, она и управляющий орган, – своего рода министерство науки, ибо в ее распоряжении средства на научные исследования и все чисто административные рычаги воздействия на ученых.

Последний президент АН СССР Г.И. Марчук определял Академию “как специфическое ведомство, которое в будущем должно стать общественной организацией (курсив мой.-С.Р.) Кстати, вопрос о будущем Академии далеко не праздный, ибо ответ на него во многом определяет перспективы и направления развития научного потенциала страны” [611].

Выделенные курсивом слова – ключевые, ибо на самом деле вопрос о будущем статусе Академии наук во многом связан и с будущим российской науки. Останется она «Министерством науки» – у науки одна судьба, станет в чистом виде общественной структурой, своего рода Олимпом для выдающихся ученых, без каких-либо руководящих функций, – и у науки судьба иная. Причем нынешняя жизнь сама выбирает лишь одну из двух альтернатив – будущее за Олимпом, а не за штабом. Но как, какими путями из традиционного штаба выстроить подлинный Олимп – вопрос отдельный и самый, пожалуй, сложный.

Придется, видимо, России пройти через то, что уже преодолел мир. Академии наук были действительно «управляющи-ми центрами» во всех странах Европы, но только в XVII и XVIII веках. Затем, когда государственная зависимость уступила место экономической, центрами кристаллизации национальных научных социумов стали университеты, чуть позже к ним прибавились коммерческие структуры: фирмы, корпорации, компании. Это объективный процесс, не миновал он и Россию. И как бы не стенали ученые, правительство не в состоянии спасти науку, оно лишь подкормит самих ученых.

Когда же начнет выздоравливать наша экономика, синхронно с ней станет мужать и наука. Но это уже будет не академическая наука, а просто – наука…