Записки сумасшедшей

Записки сумасшедшей

Сейчас мне уже трудно вспомнить до мелочей то свое эмоциональное состояние. Помню лишь, что волновалась тогда страшно – ну еще бы, не так-то просто изменить всю свою жизнь!

Запись в дневнике того периода.

Похоже, я действительно схожу с ума… Нервничаю, извожусь и вообще маюсь дурью, как, пожалуй, все влюбленные девушки, которые собираются замуж… Трясет от самых противоречивых чувств: от безумной радости и эйфории до жуткого страха перед неизвестностью… То смеюсь, то плачу как форменная идиотка…

Мне казалось, самое страшное, что меня ожидает, – это разговор с мамой. А разговор, надо сказать, был очень, очень серьезным… Одному Богу известно, как моя мама переживала из-за того, что я собралась жить в чужой стране, с каким-то неизвестным ей индийцем! Съездила, называется, дочка в Индию отдохнуть – и встретила там какого-то Санни, который разбил ей сердце!.. К счастью, до того как я приехала домой для этой беседы (мои мама и младшая сестра Дашка жили в Самаре, а я вот уже несколько лет обитала в Москве), основная работа уже была проделана: Дашка основательно подготовила почву для нашего с мамой будущего разговора. Во всяком случае, к моменту моего приезда мама уже не падала в обморок от слов «Юля», «замуж», «Санни» и «Индия», произнесенных в одном контексте. Зато сестре пришлось дать торжественное обещание, что сама она никогда ни за что в жизни не выйдет замуж за иностранца и не уедет из России, – только после этого мама немного успокоилась.

Правда, в дальнейшем у нас с ней все же возникло некоторое недопонимание. Дело в том, что Дашка в своем благородном порыве облегчить мне задачу настолько приукрасила действительность, что мама пребывала в полной уверенности, что мой жених – писаный красавец (Митхун Чакроборти сдох бы от зависти), миллиардер, у которого в Агре шикарный многоэтажный особняк, ничем не уступающий знаменитому Тадж-Махалу. Иными словами, мама настроилась на то, что ее ненаглядная кровиночка собралась замуж за самого завидного жениха планеты. Когда же выяснилось, что мой Санни – никакой не богач, а обыкновенный бизнесмен среднего достатка, живущий в простой двухкомнатной квартирке с ванной, кухней и балконом, и уж вовсе не «танцор диско» по внешности, а вполне даже обычный парень, то у мамы возникли серьезные сомнения в здравости моего рассудка.

– Что, что ты в нем нашла?! – восклицала она трагически, меча в меня скорбные взгляды. – Что тебе, русских парней мало?! Замуж она собралась, понимаешь! После нескольких дней знакомства! А ты, случайно, не беременна?!

Я начинала возмущенно доказывать ей, что брак с иностранцем – вполне естественное явление, особенно в наши дни, и ничего тут нет ужасного. В качества примера я приводила имена двух своих подруг детства: Анька замужем за французом, а Наташа – за немцем, живут за границей очень счастливо, возвращаться не собираются…

– Так то – Европа! – патетически восклицала мама, воздевая руки. – А Индия-то, Индия?! Кто по собственной доброй воле поедет жить в Индию?..

Этого я не знала. Среди моих знакомых не было девушек, которые имели бы опыт индийского брака. Мне пришлось полазить в Интернете и отыскать пару форумов, на которых общались друг с другом русские девчонки – жены и невесты индийцев. Поверьте, НАС оказалось так много! Душа моя немного успокоилась. Я зарегистрировалась на этих форумах и стала активной участницей всех конференций. Чаще, конечно, я не вещала сама, а интересовалась у своих более опытных товарок – как там, вообще, в Индии житье-бытье? Народ охотно кинулся учить меня и давать советы. В основном все рекомендации сводились к следующему: мол, не обольщайся, это только в индийском кино влюбленные бегают по зеленым лужайкам и поют песни, а в жизни все гораздо сложнее – и в быту, и в отношениях с родственниками… Маме, понятное дело, обо всех перечисляемых трудностях я не рассказывала. И так хватало ее страхов и опасений…

Конечно, наговаривать почем зря не буду – в целом мама восприняла новость вполне благожелательно. Правда, впоследствии у нее случались приступы меланхолии, и тогда она начинала причитать:

– Что я делаю, дура?! Отпускаю своего ребенка в Индию!!!

В такие моменты я старалась спрятать от нее подальше все собранные для замужества справки, ибо она в запале грозилась их порвать. Но потом гроза проходила, и солнышко вновь проглядывало сквозь тучи. Мама обнимала меня, и мы начинали с ней реветь вдвоем – уже от облегчения…

Ну так вот: как выяснилось, тот главный разговор был еще не самым ужасным событием. Основные сюрпризы начались потом. Мама и Дашка, несомненно, самые близкие люди в моей жизни, но оставались еще и другие родственники, которых мне тоже предстояло «обрадовать».

С дедушкой все прошло относительно гладко. Он меня, как я уже упоминала выше, «удобрил», только немного попереживал из-за того, что «Саня» может меня «оммануть». Впрочем, одна моя приятельница рассказывала, что ее бабуля чудила похлеще моего деда: она опасалась, что, как только внучка уедет к жениху в Индию, тот ее зарежет, почему-то непременно кухонным ножом, ни больше ни меньше!

Папа… Родители были в разводе вот уже десять лет. Все наше общение с отцом сводилось к эсэмэскам примерно раз в две недели:

«Привет, дочь. Как дела? Целую. Папа».

«Привет. У меня все хорошо. Как ты, как бабушка?»

«Все нормально. Скучаем по тебе».

Если я приезжала из Москвы домой на недельку-другую в отпуск, то мы встречались с отцом где-нибудь на нейтральной территории – у бабушки дома или у него в машине. Всякий раз, мучительно придумывая темы для разговора, мы не желали признаваться даже себе, что давно уже стали чужими друг другу…

Короче, собственно папина реакция, положа руку на сердце, меня не очень-то волновала… Однако к нему, хоть и стыдно признаться, у меня был вполне корыстный интерес: для выезда на постоянное место жительства за границу необходимо было нотариально заверенное согласие обоих родителей.

Воображение услужливо подкидывало мне самые разные варианты разговора с папой. От сцены из «Интердевочки» Кунина: героиня просит отца подтвердить у нотариуса, что он согласен на брак и не имеет к ней материальных претензий, на что отец, бросивший их с матерью много лет назад, поганенько ухмыляясь, заявляет, что материальные претензии он как раз имеет… До чего-то уж совсем нереального, в духе девятнадцатого века: папуля топочет ногами, потрясает в воздухе сжатыми кулаками и вопит с пеной у рта: «Только через мой труп! За нехристя замуж собралась! Нету моего родительского благословения! А подайте-ка мне этого хиндуса! Дуэль! Стреляться!»

На мое удивление, все прошло достаточно гладко. У папы, конечно, был шок – я и не ожидала, что он так расстроится… Однако подписать согласие у нотариуса согласился без проблем.

Бабушка по отцовской линии… С ней у нас всегда были странные отношения. С одной стороны, она меня ужасно раздражала. Бесило все в ней: и привычка сплетничать, и то, что она вечно жалуется на жизнь, и ее постоянные слезы по поводу и без…

Но больше всего меня убивали ее поэтические опыты. Дело в том, что на старости лет бабулька вдруг открыла в себе талант рифмоплетства (по крайней мере, она думала, что это талант). Она начала строчить стишки к каждой мало-мальски значимой дате: к дням рождения родных и знакомых, к годовщинам смерти… До сих пор с содроганием вспоминаю, какие вирши она слагала в мои дни рождения. Писалось все это на открытке, а затем неизменно зачитывалось вслух во время праздничного застолья при скоплении гостей (на этом настаивала сама поэтесса). Я была готова провалиться сквозь землю от неловкости за нее; мне казалось, что все мои друзья ржут исподтишка и крутят пальцем у виска. Бабушка с пафосом читала что-нибудь вроде:

– В этот день родилась наша зоренька ясная, внученька прекрасная… – А потом начинала сама же рыдать от нахлынувших чувств – где-то на второй-третьей строфе.

Хуже всего было то, что иногда бабушка посылала свои стишки в местную газету. О, как я мучилась и страдала из-за того, что у нас с ней одна фамилия! До поступления на журфак и переезда в Москву я активно сотрудничала с нашей городской газетой, мои статьи часто появлялись даже на первых полосах. И тут вдруг за подписью «Монакова» в том разделе, где принято поминать покойников, помещается шедевр типа: «Помяните тихим добрым словом мужа моего, сердце мое… Не зарастет тропинка к его могилке, протоптана она слезами несчастной жены, и сыновей, и внуков…» Противно, если учесть, что при жизни деда они с бабушкой, прости господи, просто-таки ненавидели друг друга: тот запросто честил бабушку паскудой и сволочью, а та не оставалась в долгу, обзывая его подлецом и скотиной…

А с другой стороны, мне всегда было бабушку жалко. Со старшим сыном, то есть с папой моим, у нее отношения никогда толком не складывались, они вечно ругались по пустякам.

Младший же, любименький сыночек, мой дядя, был настоящей свиньей. Жил вместе с женой и дочкой в бабушкиной квартире, прожирал и пропивал всю ее пенсию, с работы его вечно выгоняли… Я не любила своего дядю и считала его быдлом (ох, прав был дедуля, говоря, что русским людям не хватает индийского чувства почтения к старшим и к родственникам).

Именно поэтому я ненавидела всеми фибрами души эти обязательные походы к бабушке во время моих побывок в родном городе. Но всякий раз я неизменно покупала тортик, коробку конфет, подарок двоюродной сестре и тащилась как на заклание – исправно отвечать на одни и те же вопросы об «этой своей Москве», как они с видимым пренебрежением говорили.

Меня усаживали на диван в большой комнате, и бабушка сразу же начинала охать и причитать:

– Ох, похудела-то как в этой своей Москве!

Дядя принимался наставлять меня:

– Замуж-то не вышла еще там, в этой своей Москве? Смотри мне, чтоб не выбирала никакого нового русского или артиста! Выходи только за простого, рабочего парня – такого, как я! (А я думала: не дай бог за такого, лучше уж вообще никак…)

Его жена жадно спрашивала:

– А сколько ты в этой своей Москве получаешь?

Их дочь и, собственно, моя кузина глупо стеснялась и пряталась за спинку дивана (семь лет девице, скоро замуж выдавать!).

Весть о моем предстоящем замужестве бабушка восприняла именно так, как я ожидала: начала рыдать и причитать. Причем самое ужасное, что к тому моменту, когда я официально преподнесла эту новость, ей об этом уже доложили какие-то доброжелатели – кажется, соседи по даче. Всегда поражалась скорости распространения слухов. По дороге информация обрастает все новыми и новыми подробностями и в конце превращается в банальную сплетню. Уж не знаю, каким образом эти дачники, которых я никогда в жизни в глаза не видела, были в курсе предстоящих изменений в моей личной жизни, но бабушка разобиделась вусмерть: решила, что я собиралась утаить от нее столь важное известие. В общем, без слез и стенаний не обошлось, как я и предвидела. Бабушка периодически бросала на фотографию моего возлюбленного (должна же я была предъявить жениха) скорбные взгляды и с горьким пафосом восклицала:

– Ох, Санни, Санни, что же ты наделал, что ты натворил!.. (Отчего меня начинало буквально тошнить.)

Короче, понятно, что родственнички отнюдь не придали мне бодрости духа; я начинала нервничать все больше и больше. Кроме того, куча справок, которые предстояло собрать для замужества, не давала мне покоя. Все было так непросто… Периодически я срывала зло на Санни, который был абсолютно ни в чем не виноват. Бедный, как он выносил меня, как терпел в тот период? Я цеплялась к нему из-за всякой ерунды…

Как-то, во время очередного припадка пессимизма, я отправила ему глупейшую в мире эсэмэску:

«Ты меня любишь?» (В тот момент мне было необходимо это знать.)

Ответ:

«А ты сама как думаешь, люблю или нет?»

Я ему:

«Вот ты мне и скажи!»

Он:

«Конечно же я не люблю тебя. Не пиши мне больше и никогда не звони!»

Не помню, что последовало за этой его эсэмэской – возможно, я даже рухнула в обморок. Помню только, что после моего десятиминутного молчания Санни испуганно перезвонил и обнаружил, что я бьюсь в истерике.

– Дурочка!!! – взволнованно заорал он. – Я же пошутил!!! Почему ты плачешь???

– Шутки у тебя идиотские… – ответила я сквозь слюни, сопли и слезы.

– А вопросы у тебя не идиотские? «Любишь или нет?» Ты же прекрасно знаешь, что я тебя люблю больше жизни…

Затем мы с ним торжественно помирились: он взял с меня клятвенное обещание больше не плакать; я потребовала от него заверений, что он больше никогда в жизни не будет так жестоко шутить со мной… Успокоенная, как ни в чем не бывало, я отправилась пить кофе и снова радоваться жизни…

Как там в мультике про моего любимого Карлсона? «А-ля-ля-ля, а-ля-ля-ля, я сошла с ума… Какая досада!»

Данный текст является ознакомительным фрагментом.