Глава 22

Глава 22

Офис комиссии

Вашингтон

февраль 1964 года

Верный своему обещанию прочесть каждый клочок бумаги, который поступит в офис комиссии, Норман Редлик в феврале подолгу засиживался над папками, потоком хлынувшими из ЦРУ в комиссию, и потому он первым обнаружил недостающий элемент.

В начале месяца Редлик натолкнулся на заинтриговавший его документ, отпечатанный на машинке в ФБР: дословное воспроизведение всех записей в записной книжке Освальда – полиция Далласа обнаружила ее среди личных вещей убийцы1. Бюро якобы подготовило для комиссии и других следователей машинописную копию исключительно из любезности, так как почерк Освальда с трудом поддавался прочтению.

Типично для Редлика: он не пожалел времени на трудоемкую проверку, которой, как он понимал, никто другой из членов комиссии не озаботится. Редлик решил сопоставить страницу за страницей подлинник записной книжки и распечатку ФБР. Редлик не прошел специальной подготовки в качестве следователя, однако придерживался убеждения, что хороший юрист обязан проверить каждую улику, сколько бы сил это ни отняло. Он хотел убедиться в том, что в Бюро ничего не перепутали (даже случайно) в записях Освальда.

Первые 24 страницы расшифровки ФБР точно совпадали с записной книжкой. Но вот Редлик дошел до страницы 25, глянул на соответствующую страницу записной книжки – и обнаружил пропуск. Здесь должна была находиться запись «АГЕНТ ДЖЕЙМС ХЭСТИ», с ошибкой в фамилии Джеймса Хости, агента ФБР в Далласе. Под именем агента Освальд записал его рабочий адрес и еще какие-то цифры – как выяснилось, номер казенного автомобиля ФБР. Запись датирована 1 ноября 1963 года, то есть была сделана за три недели до покушения.

Ни имя агента, с ошибкой или без, ни вся прочая информация о Хости не попала в распечатку ФБР. Редлик сразу же заподозрил, что Бюро неуклюже пыталось скрыть улики, указывавшие на связь с Освальдом. Он бросился за советом к Рэнкину, и Рэнкин тоже насторожился. Несколькими неделями ранее комиссия постаралась не дать ход проникшим в газеты неизвестно откуда сообщениям, будто Освальд, возможно, состоял на службе у ФБР. Но теперь возникло сомнение: не скрывает ли ФБР сведения, полученные об Освальде еще до убийства.

11 февраля 1964 года Рэнкин собрал коллег, сообщил им о том, что обнаружил Редлик, и просил совета. Кое для кого из юристов эти пропуски в распечатке оказались последней каплей. Самое малое, в чем можно было заподозрить ФБР, – это в попытке скрыть, что за убийцей президента перед самым покушением велось пристальное наблюдение и Освальд даже записал имя, адрес и номер автомобиля агента. «Естественно, мы решили, что они заметают следы», – вспоминал Слосон2. Спектер также был убежден, что это не был случайный недосмотр: «Самым гнусным образом прикрывали себя. Напрашивался естественный вопрос: что еще скрыли от комиссии, а мы так этого и не выяснили?»3 Для Гриффина это был тот момент, когда юристы комиссии убедились, что ФБР доверять нельзя никогда и ни в чем.

На этот раз Рэнкин не соизволил встретиться с Гувером лицом к лицу. Он написал директору ФБР письмо с требованием объяснить, когда и как был допущен этот пропуск в распечатке. «Само собой разумеется, нам нужны подробные объяснения… Комиссия должна быть полностью информирована об обстоятельствах, при которых появился этот пропуск»4. В письме Гуверу предлагалось назвать поименно всех агентов и их начальников, которые готовили «машинописную запись или принимали решения вычеркнуть из окончательной версии какую-либо информацию».

Гувер ответил не менее пылко: он-де тоже возмущен, а информация о Хости не была включена в распечатку, писал он в ответном письме Рэнкину, лишь потому, что не представляла собой «нити расследования», сколько-нибудь ценной для комиссии. В других документах ФБР, отметил он, также передавалось содержание записной книжки Освальда, и там вполне четко упоминалась запись о Хости. Отсутствовало это упоминание лишь в данном конкретном документе, распечатке. «С самого начала расследования Бюро собирало и передавало комиссии все существенные факты и намерено продолжать эту работу и впредь», – заявил Гувер.

Сам Хости знал, что это неправда. Позднее ему сообщили, что его друг Джон Кеслер, агент ФБР в Далласе, готовя распечатку, умышленно скрыл запись о нем, чтобы уберечь Хости от чересчур пристального внимания начальства. По словам Хости, «Кеслер всего лишь хотел защитить меня от гнева Гувера»5.

Но прикрывать Хости было уже поздно, и сам агент это знал. Еще в декабре он получил официальный выговор за подписью Гувера, и на том его карьера, очевидно, была закончена. Не упоминая впрямую убийство президента или слежку за Освальдом, Гувер писал своему подчиненному: «Вы допустили грубейшие промахи в деле, требовавшем повышенной бдительности»6. Что имел в виду директор, если не тот факт, что осенью Хости упустил шанс допросить Освальда и не предупредил Секретную службу о присутствии этого опасного человека в городе? «Вам следовало знать, что статус этого подозреваемого требовал более пристального внимания при расследовании», – говорилось в письме.

Хости опасался, что его принесут в жертву. Для ФБР куда проще свалить вину на одного-единственного агента в Далласе, чем выявлять куда более существенные промахи всей организации как до, так и после убийства. «Гувер сделал из меня классического козла отпущения, – жаловался впоследствии Хости. – После убийства Освальд заявил прессе, что это-де подстава, он лишь мальчик для битья. Теперь я понял, кто будет мальчиком для битья». Коллеги полностью разделяли его мнение. «Ты будешь жертвенным козлом», – так и сказал ему другой агент, Винс Дрейн7.

Конечно, и Хости переживал нелегкие минуты, терзаясь вопросом: «Мог ли я предотвратить убийство президента?» Со временем, однако, он уговорил себя, что его вины тут нет: сведения, которые он успел собрать об Освальде перед покушением, никоим образом не указывали, что этот человек представляет собой угрозу. Более того, агент полагал, что отчеты подтверждают, как добросовестно он работал. Дело о национальной безопасности, заведенное на Освальда после его возвращения в 1962 году из СССР, было закрыто агентом ФБР в Техасе, поскольку тот не счел Освальда достойным внимания. Это Хости вновь вернулся к той папке.

С самого начала расследования Хости понял, что начальство в ФБР спешит поскорее закончить дело и выставить Освальда убийцей-одиночкой невзирая ни на какие улики. Версию иностранного заговора расследовали так вяло, что Хости заподозрил: от него что-то скрывают. «Я не знал, что происходит в Вашингтоне, – вспоминал он, – но чуял неладное»8. От Гордона Шэнклина, главы отделения ФБР в Далласе («из тех типов, которые не высморкаются, не согласовав это с начальством»), Хости получил 23 ноября, на следующий день после гибели Кеннеди, ошеломляющее распоряжение: Шэнклин сообщил своим подчиненным, что «Вашингтон не желает, чтобы вы искали в этом деле советский след. Нежелательно волновать общественность». Тот же Шэнклин днем позже велел Хости уничтожить записку Освальда. Хости порвал записку и смыл обрывки в унитаз. (Спустя годы Шэнклин будет отрицать, что распорядился уничтожить записку, но другие служащие отделения ФБР в Далласе отчетливо помнили, что приказ исходил именно от него.)

Несмотря на выговор от Гувера, Хости все же было поручено участвовать в расследовании убийства: отстранив его, ФБР публично признало бы, что отделение в Далласе недолжным образом организовало слежку за Освальдом накануне убийства президента. Тем не менее Хости запретили упоминать свое имя в отчетах, которые направлялись в Вашингтон и ложились на стол Гувера: «Я-де скомпрометировал Гувера и Бюро в глазах общественности».

Основной задачей Хости в месяцы после убийства было любой ценой удержаться на службе. У него подрастали восемь детей, младшему на момент убийства было всего три месяца. Трехлетний сын Дикки страдал ДЦП и нуждался в интенсивных дорогостоящих процедурах четыре раза в неделю. Зацепиться за ускользавшую от него работу Хости мог только одним способом: выполнять приказы. «В 1942 году, когда я восемнадцатилетним парнем оказался в армии, мне первым делом внушили: в сражении рядовой должен слепо следовать приказам, – писал он. – А ФБР во многом похоже на армию»9.

В середине декабря ему поручили расследовать многообещающую наводку: попытаться установить, в какой мере соответствует истине удивительный рассказ молодой американки кубинского происхождения, проживавшей неподалеку от Далласа. Эта женщина, Сильвия Одио, пользовалась хорошей репутацией и вроде бы заслуживала доверия. Она сообщила, что за несколько недель до покушения Освальд явился к ней вместе с двумя борцами против режима Кастро. Родители 26-летней Сильвии тоже выступали против Кастро и на тот момент находились в кубинской тюрьме. Слова Сильвии подтверждали другие свидетели, в том числе сестра-подросток, которая, по ее словам, находилась дома в ночь визита Освальда.

Хости побеседовал с Сильвией Одио 18 декабря. Он запомнил ее как «поразительно красивую женщину, бежавшую с Кубы после того, как ее отца Кастро бросил в тюрьму за измену»10. Сильвия принадлежала к той кубинской аристократии, что после прихода Кастро к власти искала спасения в Соединенных Штатах – в глазах Хости это был «привилегированный высший класс кубинцев». Молодая женщина была умна и прекрасно образована, на Кубе, по ее словам, она училась на юриста, пока революция не положила конец этим занятиям.

Если история Сильвии Одио соответствовала действительности, это означало либо что Освальд незадолго до покушения связался с антикоммунистически настроенными кубинцами, либо (и это представлялось Хости более вероятным), что он, стараясь оказать услугу кубинским революционерам, хотел проникнуть в антикастровское движение. Хости было известно, что Освальд уже пытался ранее в том же году войти в антикастровскую группу, обозначавшуюся аббревиатурой DRE[10], в Новом Орлеане – вероятно, с целью собрать информацию для прокастровского Комитета за справедливое отношение к Кубе (Fair Play for Cuba Committee).

Одио описывала свою встречу с Освальдом так11: вечером в конце сентября, когда она находилась у себя дома, к ней явились трое незнакомых людей и представились членами антикастровского движения, ненадолго заехавшими в Техас. Двое из них были латиноамериканцы – вполне возможно, действительно кубинцы, – они говорили по-испански, один из них откликался на «боевую кличку» Леопольдо. Третий мужчина, по словам Сильвии, отнюдь не был латиноамериканцем, даже не говорил по-испански. Его представили Сильвии как «Леона Освальда», американца, который «весьма интересуется борьбой кубинцев». Леопольдо обратился к Сильвии с просьбой помочь в сборе денег на покупку оружия для антикастровского движения. Сильвию часто привлекали к сбору денег, потому что ее отец пользовался большим уважением среди эмигрантов. «Мы друзья вашего отца», – сказал ей Леопольдо, и Сильвия была склонна ему поверить, потому что, по ее словам, он сообщил «много подробностей о том, где и когда они виделись с моим отцом и в каких делах он участвовал». Леопольдо также утверждал, что они все трое только что приехали из Нового Орлеана (зачем они туда ездили, он не пояснил) и едут дальше. «Я не спрашивала, куда они едут», – сказала Одио. На следующий день Леопольдо позвонил ей. Сильвии показалось, что он пытается поухаживать за ней – и это опять же было для красавицы-кубинки привычно. Леопольдо спросил ее, что она думает об «американце».

– Ничего о нем не думаю, – ответила Сильвия.

– Мы хотим вовлечь его в кубинское движение. Он крутой, совершенно сумасшедший, – сказал ей Леопольдо.

По словам Леопольдо, этот американец прежде служил в морской пехоте, профессионально управлялся со снайперской винтовкой и считал, что президент Кеннеди заслуживает смерти.

– Он говорит нам: «У вас, кубинцев, кишка тонка. После бойни в заливе Свиней Кеннеди следовало убить, кто-то из кубинцев должен был позаботиться об этом».

Больше Сильвия ничего не слышала о «Леоне Освальде» вплоть до покушения, когда она и ее сестра Энни узнали в показанном по телевидению человеке, обвиненном в убийстве президента, того самого мужчину, который несколькими неделями ранее побывал у них дома.

Энни, учившаяся в то время в Университете Далласа, по словам Одио, сообразила первой. «Она спросила: “Сильвия, ты знаешь этого человека?” Я сказала: “Да”, и она подхватила: “Я тоже. Это он приходил к нам”».

Сестры Одио побоялись обратиться в ФБР или в полицию Далласа сразу после убийства: как бы в причастности к покушению не обвинили антикастровское движение, к которому принадлежал их отец – так поясняла свои действия Сильвия. С ФБР без ее ведома связался друг Сильвии.

В беседе с Хости мисс Одио не стала скрывать обстоятельство, которое, как она понимала, могло повлиять на степень доверия Бюро к ее рассказу. Молодая женщина была, как она выражалась, «эмоционально неуравновешенной» и иногда падала в обморок. Проблемы начались еще на Кубе, когда муж бросил ее с четырьмя детьми, и в то время Сильвия лечилась у далласского психиатра. Однако ночной визит Освальда подтверждался и другим свидетелем, ее сестрой, к тому же многие люди готовы были поручиться за благонадежность Сильвии. Она также сообщила, что еще до покушения на президента рассказывала о странном визите троих мужчин своему психиатру12.

История, рассказанная Сильвией Одио, заинтересовала Хости, хотя он и сознавал, сколь рискованно – учитывая желание Гувера представить Освальда убийцей-одиночкой – расследовать улики, указывавшие на возможный заговор. Агент обратился к психиатру Одио, доктору Бертону Эйншпруху, и тот подтвердил, что Сильвия рассказывала ему о ночном визите троих мужчин вскоре после этого события13, и, по мнению Эйншпруха, она говорила правду.

Спустя годы Хости утверждал, что никогда не сомневался в правдивости Одио – женщина явно сама верила в то, о чем говорила. «Она не притворялась, – отмечал он. – Для нее все это было правдой. Я видел, что она действительно верит в это: она встречалась с Освальдом». Но Хости и прежде доводилось иметь дело со свидетелями, которые под впечатлением от нашумевшего преступления убеждали себя, будто видели то, чего на самом деле видеть не могли. В итоге агент решил не принимать историю Одио в расчет, учитывая ее психическое заболевание: Эйншпрух сказал ему, что Сильвия страдает «сильной истерией, болезнью, весьма, по его мнению, распространенной среди латиноамериканок, принадлежащих к высшему классу». Этим, по мнению Хости, и объяснялась путаница. Энни же подтвердила историю семьи из чувства родственной солидарности, а не потому, что визит Освальда на самом деле имел место.

В недели после убийства Хости был по горло загружен работой и предпочел отмахнуться от рассказа Сильвии: «Предстояло проверить еще много других наводок». Итак, составив протокол ее показаний, он «практически забыл про мисс Одио»14.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.