Глава 52

Глава 52

Офис комиссии

Вашингтон, округ Колумбия

август 1964 года

Работоспособность Нормана Редлика была почти сверхъестественной. Он мало спал, иногда меньше четырех часов в сутки, и обедал на скорую руку прямо на рабочем месте, пока один из секретарей менял ленту в пишущей машинке. Редлик гордился тем, что он основной автор и редактор отчета. Этот документ останется в веках, его будут перечитывать и изучать его внуки, правнуки «и более отдаленные потомки», как говорил он в кругу семьи. 38-летний Редлик, самый младший из своих коллег в Школе права Университета Нью-Йорка, понимал: что бы он ни сделал за всю свою карьеру, помнить его будут именно благодаря этому отчету.

Его жена Ивлин вспоминала, что особенно в начале расследования ее муж был уверен, что Освальд действовал в одиночку1. «Норман даже не допускал возможности заговора. С ходу отметал все эти версии», – добавила она. Благодаря этому Редлику тем летом было проще сделать то, чего от него хотел Уоррен: как можно скорее закончить отчет и положить конец бесконечным слухам об убийстве.

Быстрого завершения отчета хотел не только Уоррен. Хотя председатель Верховного суда утверждал, что президент Джонсон не ставил перед ним никаких сроков, юристы комиссии слышали другое. Все лето до штатных сотрудников доходили слухи о том, что президент через своих ближайших помощников требует завершить отчет до конца августа, то есть до заседания Национального съезда Демократической партии в Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, и что Джонсона выдвинут кандидатом в президенты против кандидата от республиканцев Барри Голдуотера, сенатора штата Аризона. По словам юристов, Джонсон перед кампанией не хотел никаких неожиданных ударов, спровоцированных какими-нибудь сведениями в отчете. «Мы то и дело слышали: “Джонсон только что послал сообщение”, – вспоминал Ллойд Уэйнриб. – Сообщение такое: “Где этот чертов отчет?”»2.

Штатные сотрудники ощущали это давление. Уэйнриб вспоминал, что его тетушка, приехав в Вашингтон и увидев, как он измучен, посоветовала ему отпроситься с работы на выходные и отдохнуть с женой на природе. «Она сказала: “Ллойд, тебе просто необходимо развеяться”, – рассказывал Уэйнриб. – И дала нам денег на поездку». Он собирался провести выходные в приморском городке Аннаполис в штате Мэриленд. «В субботу днем мы приехали в Аннаполис, остановились в мотеле и собирались остаться там на ночь», – вспоминал Уэйнриб. Но не успели они распаковать вещи, как зазвонил телефон. «Звонил Ли Рэнкин. Он сказал, что нам лучше вернуться в Вашингтон». Так что ему не удалось провести даже единственный вечер без работы; супругам пришлось немедленно вернуться. «Я был очень зол, – говорил Уэйнриб. Но, как он сказал, ему повезло с супругой, которая очень редко сердилась. – Моя жена очень покладистая».

Впервые среди юристов комиссии начались споры. Уэйнриб вспомнил, что тем летом несколько раз ссорился с Уэсли Либлером, особенно по поводу того, в какой форме в отчете следует упоминать о доморощенном марксизме Освальда и о том, могли ли политические убеждения побудить его к убийству Кеннеди. «Из-за этого возникли серьезные разногласия, – вспоминал Уэйнриб. – Либлер придерживался правых взглядов». Он считал, что мотивы Освальда были «исключительно политические и связаны с Кастро». Уэйнриб полагал, что Либлер ошибается: «Я думал тогда – и сейчас тоже так думаю, – что дело не в политике».

Споры Либлера с Редликом были еще ожесточеннее3. Мало того что их политические взгляды разительно отличались, эти двое и в остальных вопросах не могли найти общего языка и теперь сцепились из-за отчета. Либлер предупреждал, что Редлик, стремясь поскорее закончить отчет и желая угодить Уоррену, может раньше времени прервать самые важные и актуальные линии расследования. На памяти Либлера подобное происходило не раз. Некоторые штатные сотрудники, например, насторожились, узнав тем летом, что ФБР не установило принадлежность отпечатков пальцев на коробках, обнаруженных на шестом этаже Техасского склада школьных учебников. По-видимому, этими коробками Освальд огородил свое снайперское гнездо, однако как минимум одиннадцать отпечатков Освальду не принадлежали.

Несмотря на то что времени на расследование оставалось мало, Либлер и другие штатные сотрудники считали, что ФБР должно все-таки выяснить, чьи это отпечатки пальцев. Однако Редлик их не поддержал и попытался в отчете обойти этот вопрос, как будто это какие-то пустяки. Гриффин был солидарен с Либлером: «Нельзя вот так взять и пропустить одиннадцать отпечатков пальцев. Нужно узнать, кому они принадлежали». Существовала вероятность, что отпечатки позволят вычислить соучастников преступления. «Черт, да там могла побывать целая футбольная команда!» – возмущался Гриффин. По словам Мюррея Лолихта, незадолго до того принятого в штат, Редлик считал, что бить тревогу из-за отпечатков уже поздно, тем более что это означает задержку с подготовкой отчета. Лолихт вспоминал, как Редлик недоверчиво переспросил: «Ты что, хочешь взять “пальчики” у всего населения Далласа?»

Редлик также отказался выяснять в ФБР, действительно ли на стволе винтовки, обнаруженной на книжном складе, был отпечаток ладони Освальда. Эксперт по отпечаткам пальцев из полиции Далласа заявил, что отпечаток принадлежит Освальду, тогда как эксперт ФБР, осматривавший винтовку, вообще не обнаружил на ней никакого отпечатка. Либлер считал, что оба случая – неопознанные отпечатки на коробках и разногласия по поводу отпечатка на винтовке – необходимо прояснить. «Нельзя оставлять отчет в таком состоянии», – заявил он.

Рэнкин встал на сторону Либлера и в конце августа написал Гуверу несколько писем, в которых настаивал на выяснении вопроса об отпечатках пальцев4. В последние дни расследования пришел ответ: из Бюро сообщали, что большая часть отпечатков, которые ранее не удавалось идентифицировать, принадлежала сотруднику ФБР и далласскому полицейскому, который забрал коробки в качестве улик. В ФБР также пришли к выводу, что отпечаток ладони на стволе винтовки, обнаруженный полицией Далласа, действительно существовал. Эксперт из ФБР, осматривавший винтовку, не знал, что полиция сохранила отпечаток, сняв его со ствола при помощи липкой ленты.

У Либлера были и более серьезные жалобы: он считал, что Редлик пишет окончательную версию отчета «как обвинительный акт», абсолютно не ставя под сомнение вину Освальда. Либлер говорил коллегам, что согласен с версией, что Освальд – убийца-одиночка. Но даже в этом случае, считал он, в отчете следовало четко отразить, что есть свидетельства, которые, если бы дело дошло до суда, могли бы указывать не на Освальда, а на кого-то другого. Например, некоторые свидетели, словам которых, судя по всему, можно верить, утверждали, что слышали выстрелы на Дили-Плаза не из склада школьных учебников, а с другой стороны.

В последних числах августа Либлер уже не скрывал своего возмущения в разговорах с Редликом и Уилленсом: похоже, оба дали понять Либлеру, что он окажется крайним, если выяснится, что комиссия пропустила улики, свидетельствующие о существовании заговора внутри страны5. «Я лично не могу нести всю ответственность за нынешнее состояние разработки версии заговора, – жестко заявил Либлер в служебной записке в конце августа. – Я бы очень хотел, будь у меня такая возможность, принять на себя часть ответственности за работу над этим вопросом. Однако я не могу смириться с положением, в котором оказался… из-за ваших устных заявлений, которые, надеюсь, вы сами по зрелом размышлении оцените как неправильные и несправедливые».

На расследование, по расчетам Либлера, оставалось всего несколько дней, а сделать предстояло еще очень и очень много. Его поразила августовская новость о том, что Марина Освальд – как она уверяла – только сейчас вспомнила, что в коричневом чемоданчике, хранившемся у нее со дня убийства, остались кое-какие вещицы с поездки Освальда в Мексику6. ФБР, сказала она, не поинтересовалось содержимым чемодана. Это стало для членов комиссии еще одним тревожным звонком, сигнализирующим о качестве работы Бюро. Либлер гадал, какие еще улики ФБР могло пропустить из-за лени или некомпетентности своих агентов. Внутри чемоданчика было найдено несколько любопытных предметов, в том числе корешок автобусного билета, сохранившийся со времени поездки Освальда в Мексику.

4 сентября, в пятницу, Либлер собирался уехать из Вашингтона и провести выходные и следующий за ними праздничный день – День труда – в своем загородном доме в Вермонте. Перед отъездом ему передали гранки окончательной версии четвертой главы, отредактированной Редликом. В ней шла речь о доказательствах того, что убийцей был именно Освальд. Либлер недолго наслаждался выходными: чем дальше он читал, тем больше недоумения вызывало у него написанное Редликом – вернее, то, что Редлик позволил себе оставить в тексте из предыдущих версий7.

Прежде всего Либлера смутило множество фактических ошибок, больших и малых. Конечно, он понимал, что какие-то ошибки неизбежны, учитывая, как много людей было вовлечено в «мучительный процесс» написания и редактирования текста главы. Но больше его расстроил общий тон отчета и то, как его «переписывают», подчеркивая несомненную вину Освальда, чтобы понапрасну не волновать читателей фактами, которые могут противоречить этому выводу. «Там были утверждения, которые на самом деле ничем не подтверждались», – вспоминал Либлер. Кроме того, редактор пытался всячески «затушевать или оставить без адекватной оценки неудобные свидетельства».

Либлер не мог молчать. Он сел за пишущую машинку, которая нашлась у него дома в Вермонте, и напечатал докладную записку на 26 страницах, в которой было больше 6700 слов. В ней он подробно, абзац за абзацем, разбирал текст главы. Он отметил более десяти случаев, по его словам, фактических ошибок и натяжек. Эта докладная записка была в своем роде произведением искусства и свидетельством проницательности Либлера и его необыкновенной памяти. Он смог вспомнить мельчайшие подробности улик и показаний свидетелей и сравнить их с тем, что прочел в гранках.

В самой спорной части докладной Либлер написал, что категорически не согласен с Редликом и теми членами комиссии, которые считали, что стрелковая подготовка Освальда в рядах морской пехоты была достаточной для того, чтобы с легкостью совершить тот самый выстрел на Дили-Плаза. Либлер считал, что в отчете следует особо отметить, что во время тренировочных стрельб над Освальдом открыто потешались его товарищи-морпехи и что он как минимум один экзамен по стрельбе сдал неважно. Свидетели вспоминали, писал он, что «Освальд не был хорошим стрелком и во время службы в морской пехоте особо не интересовался оружием». Из черновика отчета эти противоречащие основной линии свидетельства исчезли. «Подобная избирательность может подорвать доверие ко всему отчету, – писал он. – Куда разумнее и честнее было бы, учитывая имеющиеся у нас свидетельства о стрелковых навыках Освальда, кратко написать о том, что есть свидетельства, подтверждающие как ту, так и иную точку зрения. После этого комиссии можно будет сказать: лучшее подтверждение тому, что Освальд мог сделать меткие выстрелы, – то, что он сделал это. Может, ему просто повезло. Возможно, вероятность была очень мала. Но так уж случилось».

Вернувшись из Вермонта, Либлер положил докладную записку Редлику на стол. «Довольно долго ответа не было», – вспоминал Либлер8.

Несколько дней спустя в офис комиссии доставили новую порцию гранок. Либлер начал читать их, чтобы узнать, что изменилось после его докладной и изменилось ли вообще. Результат, вспоминает он, был практически нулевым: самые серьезные замечания были проигнорированы. Он направился в кабинет Рэнкина, чтобы серьезно поговорить. Тот увидел, что Либлер в ярости, и сразу же согласился пересмотреть главу вместе с ним. Он попросил Либлера принести копию его докладной записки и гранки. «Мы сели и вместе стали просматривать текст главы», – вспоминал Либлер. К ним присоединился Уилленс, но прежде, по-видимому, успел позвонить Редлику, который в тот день был у себя дома на Манхэттене и на кафедре в университете Нью-Йорка. Редлик понял, что его правка отменяется, бросился в аэропорт Ла-Гуардиа и вылетел в Вашингтон. В тот же день после полудня он уже был в офисе комиссии. Все четверо «провели остаток дня и часть ночи над гранками и докладной запиской, и, насколько помнится, нам удалось обсудить все замечания». В результате некоторые, хотя далеко не все, поправки Либлера были учтены. Следующие две недели Либлер забрасывал Рэнкина и других коллег новыми докладными записками в общей сложности более чем на 8000 слов.

Либлер понимал, его пространные докладные записки послужат лучшим подтверждением его отчаянной борьбы за то, что он считал единственно верным, и в какой-то момент он решил сохранить для себя копии докладных. Он начал тайком выносить копии из офиса комиссии в кожаном чемоданчике и подшивать в папку у себя дома в Вашингтоне. Если когда-либо действия комиссии подвергнут критике и ему придется оправдываться, то все докладные будут у него под рукой, собранные в одном месте, и он сможет предъявить их общественности.

Сенатор Рассел жалел, что ему часто приходилось пропускать заседания комиссии. Как он и предвидел, 1964 год стал для него самым трудным за все время его работы в Сенате. Первые полгода он был занят тем, что пытался, правда безуспешно, воспрепятствовать принятию законов в области гражданских прав, которые предложил Джонсон как дань памяти Кеннеди: самым важным из них был Закон о гражданских правах 1964 года. Некоторые товарищи Рассела, такие же, как и он сам, сторонники расовой сегрегации, надеялись, что он воспользуется близким знакомством с Джонсоном и попытается убедить Белый дом сделать этот закон менее суровым. Однако Рассел с самого начала чувствовал, что это бесполезная затея. Он назвал голосование по этому закону в Сенате 19 июня «последним актом самых продолжительных дебатов и самой большой трагедии из всех, что разыгрывались в Сенате Соединенных Штатов»9. Закон был одобрен со значительным перевесом голосов: 73 против 27, и 2 июля Джонсон подписал его. Президент даже похвалил Рассела, уроженца Джорджии, за то, что тот убеждал своих земляков-южан мирно подчиниться закону. «Насилию и неповиновению не место в кампании разума и логики, которую мы призваны проводить», – сказал Рассел10.

Но то, что Рассел не присутствовал на заседаниях комиссии, вовсе не означало, что он не следил за ходом расследования, в том числе и за тем, как набирается штат и как распределяются поручения. Той весной полемика из-за Нормана Редлика вызвала нарекания в адрес Рассела со стороны его консервативно настроенного электората. Рассел набросал проект письма, которое собирался отправить жителям Джорджии, которые упрекали его. «Позвольте мне еще раз заверить вас, что я не знал, что Редлик работает в комиссии, почти до самого конца слушаний, – писал он, возлагая вину в найме Редлика на Ли Рэнкина. – Когда этот вопрос вынесли на комиссию, я дал ясно понять, что, знай я о его прежнем опыте и подробностях биографии, я бы решительно возражал против его кандидатуры. А мистеру Рэнкину я сказал, что он поступил необдуманно»11. В мае он пожаловался на Редлика самому Джонсону12. «Я до полдвенадцатого ночи читал доклады ФБР об этом сукином сыне, которого его дружок Рэнкин взял на работу в комиссию Уоррена, – сказал он президенту по телефону, запись этого разговора сохранилась. – Все тут подняли бучу, мол, он коммунист и вообще… левый».

Но несмотря на то что Рассел принимал мало участия в повседневной работе комиссии, он следил за ходом расследования с помощью Альфреда Скоби. Каждый вечер он забирал домой расшифровки свидетельских показаний, данных комиссии. И Рассел читал эти документы «пока в глазах не потемнело», как говорил он своему помощнику13. И то, что он читал, ему не нравилось. Он не раз говорил своим сотрудникам в Сенате, что его очень огорчает то, как Уоррен руководит делами «комиссии по расследованию покушения» (бывший пресс-секретарь Рассела Пауэлл Мур вспоминал впоследствии, что сенатор решительно отказывался называть ее комиссией Уоррена. «Сенатор Рассел требовал, чтобы ее называли комиссией по расследованию покушения»14.) И хотя комиссия склонялась к выводу, что Освальд действовал в одиночку, Рассел никогда не был в этом уверен, он говорил: с трудом верится, что Ли Освальд «сам мог сотворить такое». Его весьма беспокоила информация о поездке Освальда в Мексику и о его коротком периоде жизни в Минске, где он, как утверждалось, дружил с группой молодых студентов-кубинцев.

Принятие Закона о гражданских правах позволило Расселу подключиться – довольно неохотно, как он говорил, – к работе комиссии. Он заявил, что лично хотел бы побывать на месте преступления, а также побеседовать с Мариной Освальд. Он попросил Рэнкина организовать для него поездку в Даллас. Еще два конгрессмена-южанина из числа членов комиссии – сенатор Купер из Кентукки и конгрессмен Боггс из Луизианы – согласились поехать вместе с ним. Купер вспоминал, что Рассел надеялся «расколоть» вдову Освальда и выведать у нее секреты, которые она до тех пор утаивала от комиссии. Уоррен, жаловался Рассел, был с ней слишком мягок, даже после того как ее уличили во лжи. Председатель Верховного суда «вел себя с ней чересчур покровительственно, как с собственной внучкой», говорил он своему секретарю в Сенате. «А на самом деле таких пытать надо»15.

Делегация Рассела прибыла в Даллас 5 сентября, в субботу, и на следующий день отправилась осматривать Техасский склад школьных учебников. Рассел чуть не вызвал панику в толпе зевак. Как сообщалось в газете The Dallas Morning News, любопытствующие, а их было человек сто пятьдесят, «жутко перепугались», заметив наверху в окне шестого этажа пожилого человека с ружьем – им показалось, он целится в них16. Им объяснили, что это сенатор Рассел взял ружье и пытается представить себе, что видел из окна Освальд. «Ладно, надеюсь, пули у него ненастоящие», – сказала одна женщина, но на всякий случай поспешила отбежать в безопасное место.

В тот же день делегация прибыла на расположенную неподалеку базу морской авиации, чтобы встретиться с Мариной Освальд. Рассел заранее заготовил длинный, написанный от руки список вопросов. Встреча продолжалась более четырех часов, однако конгрессменам не удалось узнать больше того, что им было известно ранее. Рассел в основном делал акцент на отношениях между миссис Освальд и ее мужем и все допытывался: может, на самом деле Освальд был «хорошим, любящим мужем» и рассчитывал на ее преданность?17

– Нет, – отвечала миссис Освальд. – Он не был хорошим мужем.

Рассел напомнил ей ее слова о том, что Освальд помогал ей по дому и был ласков с детьми.

– Да, но я также говорила и о том, что он часто меня бил, – ответила она. – Какое уж тут хорошее отношение, когда тебя бьют.

– Он часто вас бил? – спросил Рассел.

– Много раз, – ответила Марина.

Рассел стал расспрашивать ее о подробностях ее жизни в СССР до встречи с Освальдом, в том числе о ее связях с компартией и о ее дяде, который работал в Министерстве внутренних дел. Марина поняла, куда он клонит: намекает на то, что она вроде как шпионка.

– Хочу заверить комиссию, что я никогда не получала никаких заданий от советского правительства, – заявила она.

Но разговор принял неожиданный оборот, когда миссис Освальд выдвинула новую версию случившегося: якобы ее муж не хотел убивать президента, он целился в губернатора Коннелли. А стрелял он в него потому, сказала она, что тот, будучи министром ВМС, отказался пересмотреть приказ о позорном увольнении ее мужа из морской пехоты.

Рассел усомнился в справедливости ее слов:

– Мне кажется, вы запутались в показаниях.

Миссис Освальд признала, что это всего лишь ее предположение:

– Никакими фактами я не могу это подтвердить, – сказала она.

В тот день она держалась намного увереннее, чем раньше. Ранее она приходила на встречи с членами комиссии со своим адвокатом, теперь же явилась одна. И пояснила:

– Услуги адвоката мне не по карману.

В ходе этого разговора Рассел, как в свое время и Уоррен, невольно проникся сочувствием к молодой и симпатичной русской вдовушке. Он сказал, ему было приятно узнать, что она пишет мемуары и нашла множество других способов продать свою историю в газеты и журналы, ведь ей приходится зарабатывать на себя и дочерей.

– Я так и знал, что вы найдете возможность получить от этого некоторую коммерческую выгоду – в кино или в издательском мире.

В вопросах государственной безопасности Рассел был, несомненно, самым информированным человеком в Конгрессе, и так продолжалось довольно долго. В 1965 году Рассел отметил десятую годовщину своего пребывания на посту председателя Комитета по делам вооруженных сил в Сенате. На этой должности у него был доступ к самой секретной информации, собранной в Пентагоне и в ЦРУ; в то время он осуществлял контроль за бюджетными ассигнованиями на деятельность обеих госструктур.

После того как в 1959 году к власти в Гаване пришел Фидель Кастро, Рассел был в курсе многих секретов, связанных с Кубой. Он знал, что администрация Кеннеди с первых же дней правления всеми силами пыталась свергнуть кубинское правительство. Это, возможно, объясняет, почему в разговоре с президентом Джонсоном и другими официальными лицами после покушения Рассел почти сразу почувствовал, что тут может быть замешан Кастро, если не сам лично, то какие-нибудь люди из кубинского руководства, полагавшие, что действуют в интересах своего вождя. Однако нигде в обнародованных документах не говорится, что у него были подобные подозрения по поводу Советского Союза.

Рассел также догадывался, что, какой бы ни была правда о покушении, ЦРУ и ФБР не горят желанием ее раскрыть, если только это не самозащита и заговор действительно был, а оба ведомства не смогли его раскрыть и предотвратить убийство. Среди деловых бумаг у себя в офисе Рассел хранил небольшую зловещую памятку – он сделал ее еще в декабре, после первого заседания комиссии. «Происходит что-то странное», – писал он в связи с проводимым ЦРУ и ФБР расследованием поездки Освальда в Мексику. Комиссия в то время только приступила к работе, но уже создавалось такое впечатление, что она спешит продемонстрировать: Освальд был убийцей-одиночкой, о чем бы ни говорили свидетельства, и показать, что Освальд «единственный, кого рассматривают» в качестве подозреваемого, писал Рассел18. «На мой взгляд, это неоправданная позиция».

Рассел знал, что ЦРУ и ФБР с самого начала уверяли, что не видят иностранного следа в убийстве Кеннеди. Но по собственному опыту общения с этими структурами он знал, что они могут и солгать – или так запутать факты, что правду уже невозможно будет узнать. Рассела тревожило и еще одно предположение: он подозревал, что Уоррена тайно проинструктировали, вот только кто: ЦРУ? Белый дом? Сам президент Джонсон? На том первом декабрьском собрании, писал Рассел, председатель Верховного суда, казалось, больше знает о возможности кубинского вмешательства, чем говорит. Судя по всему, Уоррен, например, был в курсе предположения ЦРУ о том, что Освальд мог получить тысячи долларов в посольстве Кубы в Мехико. Рассел удивился, что Уоррен об этом знает. «Уоррену о ЦРУ было известно то же, что и мне, и даже больше», – писал он.

Предпринятая буквально в последнюю минуту поездка Рассела в Даллас не избавила его от подозрений, что заговор все-таки был. Как не уменьшила его скептицизма по поводу версии одной пули. Рассел относился к сенатору Коннелли с большим уважением, и если Коннелли уверен, что в него угодила другая пуля, Рассел верил ему. Вот почему, когда Рассел вернулся в Вашингтон и члены комиссии собирались встретиться для одобрения заключительного отчета, Рассел оказался перед трудным выбором. Он должен был сам для себя решить, готов ли он подписаться под выводами, с которыми не согласен. Где-то в середине сентября он вызвал секретаря и начал диктовать свое особое мнение – этот документ будет долго лежать среди его сенатских архивов в полном забвении, и обнаружат его лишь после смерти Рассела19.

Начал он с того, что не согласен с версией одной пули:

«Я не разделяю мнения комиссии как относительно возможности того, что пуля, попавшая в президента Кеннеди, ранила и губернатора Коннелли… <…> Фильм Запрудера, который я просмотрел несколько раз, добавил мне уверенности в том, что пуля, прошедшая через тело губернатора Коннелли, не та же самая, что прошла через спину и шею президента».

Затем Рассел перешел к вопросу о том, действовал ли Освальд в одиночку.

«И хотя я согласен с выводом моих коллег, согласно которому нет четкого и ясного свидетельства, указывающего на то, что Освальд был в преступном сговоре с другим человеком или группой людей, целью которых было убийство президента, некоторые аспекты этого дела не дают мне полной уверенности». Он сказал, что его все еще настораживает то, что Освальд в Минске водил знакомство с кубинскими студентами, а также отсутствие «достаточно подробного отчета обо всех перемещениях, контактах и связях Освальда в Мексике».

Он писал, что не может сделать «категоричного вывода, что Освальд планировал и осуществил покушение один, без подстрекательства или пособничества третьих лиц».

В последние дни подготовки отчета, когда текст в спешке переписывался и редактировался, сотрудники комиссии получили наконец известие от ФБР о Сильвии Одио и о ее заявлении о том, что она видела Освальда на пороге своей квартиры в Далласе. Бюро получило новую информацию, доказывающую, что молодая кубинка ошиблась. Агенты ФБР в конце концов смогли установить личность трех мужчин, которых видели у двери Одио, и Освальда среди них не было. Эту новость Эдгар Гувер сообщил Рэнкину в письме от 21 сентября20. По словам Гувера, Бюро вышло на след 34-летнего американца кубинского происхождения – водителя грузовика по имени Лоран Юджин Холл, который назвал себя одним из активистов, мечтающих свергнуть режим Кастро. Он вспомнил, что заходил к Одио. О себе Холл рассказал, что был профессиональным наемником, участвовал в партизанских действиях на стороне Кастро, но разочаровался в нем и примкнул к его противникам.

В сентябре 1963 года, вспоминал Холл, он приехал в Даллас с двумя товарищами – борцами с режимом Кастро: один из них Лоренс Говард, американец родом из Мексики, а второй – Уильям Сеймур, который на самом деле не был латиноамериканцем и по-испански знал всего лишь несколько слов. Они занимались сбором средств в поддержку освободительного движения и с этой целью зашли к одной женщине с Кубы, по его словам, это и была Одио. Холл предположил, что Одио перепутала Сеймура с Освальдом.

Гувер писал, что расследование продолжается – агенты ФБР теперь разыскивают Сеймура и Говарда. И все же члены комиссии, узнав эту последнюю новость от ФБР, почувствовали некоторое облегчение. Теперь из заключительного отчета можно было исключить то, что прежде казалось надежным свидетельством, указывающим на наличие у Освальда товарищей-заговорщиков.

Дэвид Слосон, ранее горячо убеждавший комиссию расследовать утверждения Одио, много лет спустя не мог вспомнить, читал ли он это письмо Гувера, как не помнил и подробностей того, как Бюро якобы разрешило загадку Одио21. Слосон, как и его коллеги, был просто слишком занят: он дописывал свою часть чернового варианта заключения. Он также не мог вспомнить, поднимался ли вопрос о том, чтобы кто-то из комиссии взял показания у Холла: на это уже не оставалось времени. «Мы могли лишь поверить ФБР на слово», – говорил он впоследствии.

После письма Гувера часть отчета, где речь шла об Одио, быстро переписали, объяснив – и отметив как ошибочные – ее заявления. В отчете комиссия поздравляла себя с тем, что вынудила ФБР заново расследовать историю Одио: «Несмотря на то что мы были почти уверены, что Освальда не было в Далласе в то время, в которое его якобы видела миссис Одио, комиссия попросила ФБР провести дальнейшее расследование, чтобы определить степень достоверности рассказанного миссис Одио»22. В отчете отмечалось, что ФБР сумело разыскать Лорана Холла и что к мисс Одио заходили именно Холл и его два товарища. «И хотя ко времени публикации отчета ФБР еще не завершило расследование этого вопроса, комиссия пришла к выводу, что Ли Харви Освальд не появлялся у дверей квартиры миссис Одио в сентябре 1963 года».

Несмотря на то что комиссия собиралась закончить обсуждения и не могла больше следить за дальнейшим ходом расследования ФБР в Далласе, Бюро продолжило проверять версию Одио, и представленная ранее картина сразу же стала рассыпаться на куски. Со временем Лоран Холл несколько раз менял показания и в конце концов, приведенный к присяге следователями от Конгресса, сказал, что в ФБР его не так поняли и что он никогда не заходил на квартиру к миссис Одио23. Он предположил, что агенты ФБР, беседовавшие с ним в первый раз, выдумали ложную версию, желая угодить комиссии. Сеймура и Говарда удалось разыскать, оба уверяли, что незнакомы с Одио и никогда не были возле ее квартиры. Их слова получили стороннее подтверждение. ФБР удалось установить, что Сеймур в тот вечер, когда он с товарищами якобы заходил к Одио в Техасе, на самом деле был на работе во Флориде.

Агенты ФБР в Далласе еще раз побывали у Одио 1 октября, через неделю после публикации отчета комиссии, и показали ей фотографии Холла, Сеймура и Говарда24. Она никого из них не узнала и продолжала настаивать – как будет настаивать еще много лет, – что в сентябре 1963 года видела в дверях своей далласской квартиры именно Ли Харви Освальда.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.