Вена — рай для шпионов Виталий Чернявский

Вена — рай для шпионов

Виталий Чернявский

Телефонный звонок разбудил меня в шесть часов тридцать четыре минуты.

Едва продрав глаза, я машинально уставился на будильник, стоявший на тумбочке.

Октябрь в Вене — моя любимая пора.

Знойное лето и сырая дождливая зима мне не по душе.

Я поднял трубку.

— Доброе утро! Простите, что так рано вас беспокою, — раздался в трубке приятный баритон. — Попросите, пожалуйста, фрау доктор Вайсс.

«Это Фред, у него стряслось что-то серьезное», — промелькнуло у меня в голове.

Звонить ко мне домой он мог лишь в экстренных случаях.

Значит, это был вызов на срочную явку.

— Вы ошиблись номером, здесь нет никакой фрау Вайсс, — ответил я сонным и раздраженным голосом.

Еще бы, любой человек будет раздосадован, если прервать его сладкий утренний сон таким нелепым звонком.

Мой ответ означал: вызов принят, буду на встрече, как условлено, сегодня, в десять утра на площади Святого Штефана, у правой витрины, если стоять лицом к фасаду магазина, где продаются сотни всевозможных изделий из знаменитой золлингенской стали.

Чего только не было на этой витрине: ножи и ножички всех размеров и фасонов; столовые приборы, которые никогда не ржавеют и передаются из поколения в поколение; дорожные складные наборы —ложка-вилка-нож; и еще масса всякой полезной всячины и красивых безделушек.

У такой витрины всегда можно спокойно задержаться. Это богатство можно разглядывать часами.

Мало ли, кто-нибудь из тех, кого ждешь, может немного задержаться.

А сам магазин располагался в тихом углу площади, за собором Святого Штефана. Готический гигант отгораживает собою этот закоулок от Кертнерштрассе и Ротентурмштрассе — шумных улиц центральной части города.

Подозрительного прохожего здесь всегда можно вычислить.

Личный контакт — ахиллесова пята разведчика.

Встречаются двое, и каждый может притащить за собой хвост и таким образом невольно подставить другого, не «засвеченного».

Вот почему сотрудник секретной службы, отправляясь на встречу, обязан тщательно провериться и все предусмотреть. Надо постоянно менять маршруты, виды городского транспорта, заходить в кафе, кинотеатры или универмаги с несколькими выходами, нырять в проходной двор.

Пока не будет стопроцентной уверенности: хвоста нет.

Личный контакт — это и минуты страха, которые кажутся вечностью. Честно признаюсь в этом. Да-да, самого обыкновенного страха, который испытывают дети, оставшиеся одни в темной комнате. Страх этот отгоняешь, а он, скользкий, липкий, расползается и не отпускает. Его нужно преодолеть, поглубже загнать внутрь, чтобы голова стала ясной. Если страх затуманит сознание — пропал разведчик!

Телефонный звонок «Фреда» не вызвал у меня серьезных опасений.

«Что у него случилось? — задавал я себе один и тот же вопрос. — Зачем я мог ему срочно понадобиться?»

.. .Летом сорок девятого коммерсант инженер Ханс Фогель из Лейпцига — под таким именем по легенде выступал «Фред» — ликвидировал собственный магазин технических товаров и вместе с женой и четырехлетним сыном очутился в Вене. Он решил попытать счастья в другой стране. Развитие событий в советской зоне оккупации Германии, где он жил, стремительно шло к созданию «народного государства», с которым ему никак не хотелось иметь дела.

Фред решил —. пора! Тем более что он получил разрешение на въезд в Соединенные Штаты. Там, в Чикаго, находился его дядя, перебравшийся за океан после первой мировой войны.

Дядя со временем стал вполне преуспевающим бизнесменом. И обещал помочь племяннику на первых порах.

В Вене Фогель — «Фред» начал оформлять визу в США. Правда, как часто бывает в таких случаях, на это понадобилось немало времени. И лишь недавно ему удалось получить в паспорте необходимый штамп.

Теперь «Фред» имел требуемый набор подлинных документов. Мы называем их «железными», так как они могут выдержать самую строгую проверку. Это — мечта любого нелегала.

Но почему «Фред» решил выезжать именно из Вены? Разве нельзя было отправиться в Чикаго прямо из Лейпцига?

Во-первых, мы опасались, что восточногерманские власти не разрешат ему уехать за океан. Такое нередко бывало.

А во-вторых, лучше, чтобы в документах «Фреда» фигурировала фраза: прибыл в Чикаго из Вены. В таких случаях американские иммиграционные власти вели себя вполне лояльно. Тех же, кто прибыл из Восточной Германии, они не особенно жаловали.

С делом «Фреда» я познакомился полтора года назад.

Из письма Центра Оскару 12 апреля 1949 года

«…В июле-августе к вам будет выведен „Фред“ с женой „Хельгой“ и трехлетним сыном. Они заканчивают подготовку в Лейпциге. „Фред“ должен создать временное прикрытие в Вене и получить визу на въезд в США.

Установите с «Фредом» (вы его хорошо знаете) связь, окажите содействие в организации прикрытия. В случае необходимости привлеките для этой цели «А-восьмого».

Связь с «Фредом» планируем поддерживать через специальных курьеров, минуя вас. К вам он будет обращаться в чрезвычайных случаях. Для этого разработайте условия двусторонних вызовов на личные встречи, а также безличных контактов с использованием тайников и магнитных контейнеров.

Полученные от «Фреда» письменные сообщения, не вскрывая, в запечатанных конвертах пересылайте в Центр. Таким же образом вам надлежит поступать с пакетами на имя «Фреда», которые будут получены от нас по вашей линии связи. Срочные сообщения, которые «Фред» вручит вам, написаны его личным шифром. Немедленно передайте их нам по вашей рации.

Урбан».

«Урбан» — оперативный псевдоним начальника нелегального управления. И это означает, что он взял дело «Фреда» под свой контроль.

Скажу откровенно: письмо из Центра не доставило мне удовольствия. Более того, оно неприятно задело меня. Даже обидело, больно царапнув по самолюбию.

Дело не только в командной тональности.

К такому стилю нашего шефа, генерала Александра Петровича Тихонова, мы привыкли. Этот милостью божьей шпион принадлежал к блестящей плеяде «великих нелегалов» тридцатых годов, обеспечивших взлет советской внешней разведки не только во время войны, но и после ее окончания.

Ряд операций, проведенных Александром Тихоновым в Германии, Австрии, Франции, вошли в золотой фонд секретной службы Кремля. Но к подчиненным он относился, как бы это помягче выразиться, чересчур неровно. Он их делил на две части — любимчиков и постылых.

Первых Тихонов привечал, поддерживал, продвигал по службе, хотя требовал с них больше, чем с других. Да и по правде сказать, почти все любимчики были толковыми оперативниками, способными и хваткими ребятами, которые работали, не щадя себя, не считаясь ни с личными интересами, ни со временем.

Вторых шеф едва терпел, терзал насмешками, саркастическими замечаниями, убийственной иронией, можно сказать, убийственной в прямом, а не в переносном смысле.

Когда Тихонов командовал европейским отделом, один помощник оперуполномоченного, молоденький лейтенант, скромный тихоня, невесть как попавший к шпионам, не выдержал его обидных слов и пустил себе пулю в лоб прямо в приемной начальника на глазах у онемевшей секретарши. Разразился скандал, который, конечно, постарались замять. Тихонов, как говорится, отделался легким испугом.

С тех пор он, правда, стал поосторожнее.

«Фред» числился у генерала в любимчиках. Не знаю как, но мой сослуживец дал согласие на длительную нелегальную командировку, или, как пишут в официальных бумагах, на «командировку в особых условиях».

До нас дошли слухи, что наш коллега подался на «нелегалку».

Случилось это в конце сорок шестого. Мы сидели втроем в одной комнате. Начальство нас конторской площадью не баловало: численность персонала службы после войны быстро росла, а помещений не прибавлялось.

Само собой разумеется, «Фред» ничего никому не сказал о резком повороте своей судьбы. Он просто исчез, а нам сообщили, что его перевели в другое место.

Но шила в мешке долго не утаишь.

Его будут готовить в советской зоне оккупации Германии, а куда потом пошлют — держалось в строгом секрете.

С «Фредом» у меня были нормальные служебные отношения. Этим все и ограничивалось. Приятелями мы не стали.

Какое-то время он был у меня в подчинении. После удачной операции, которую мне пришлось проводить за кордоном, начальство высоко оценило мои старания: я стал заместителем начальника отдела сразу через две должности, что было в нашей службе довольно редким явлением.

Я заметил, что «Фреда» неприятно поразил крутой взлет моей карьеры. Правда, внешне он держался по отношению ко мне вполне нормально и если завидовал, то умело скрывал.

Но я понял, что ему никак не нравилось ходить под «выскочкой», который, как он считал, был на голову ниже него в оперативных вопросах.

И скорее всего, неприязнь ко мне и чувство обиды, что его незаслуженно обошли, толкнули моего сослуживца на многотрудную и опасную нелегальную тропу. Он решил: именно здесь сумеет быстро доказать начальству, что способен на большее.

Зная, что меня направили в Вену и что в конечный пункт назначения — в Соединенные Штаты, — он попадет только через меня, «Фред» оговорил у Тихонова для себя дополнительные условия.

Они заключались в том, что он действовал в Австрии автономно, имея собственный канал связи с Центром, а ко мне обращался в случае крайней необходимости. И я должен был оказывать ему помощь и содействие, не входя в детали.

К моменту приезда «сепаратиста», как я мысленно окрестил своего бывшего сослуживца по седьмому этажу здания номер два по Большой Лубянке, где располагалась штаб-квартира нелегального управления, на мне замыкались десятка полтора нелегалов — кадровых сотрудников разведки и агентов из числа советских граждан и иностранцев.

Примерно половина из них, создав надежные прикрытия, действовала в Австрии. Они выступали в качестве владельцев небольших импортно-экспортных фирм и магазинов, торговавших продуктами, текстилем, парфюмерией и прочим товаром.

Например, один из агентов — «Эрих» — советский гражданин, бывший инженер, после войны перевоплотился в чистейшей воды австрийца, прочно закрепился здесь, женившись на местной очаровательной вдовушке.

Он держал на Кертнерштрассе, в самом центре дунайской метрополии, шикарный магазин для толстосумов, в котором продавались дорогие изделия из панциря черепахи, крокодиловой и змеиной кожи, славившиеся далеко за пределами Австрии.

Так торговля черепаховыми гребнями, украшенными жемчугами и самоцветными камнями, художественно оформленными дамскими сумочками и бумажниками с золотыми монограммами мирно уживалась со шпионажем, а точнее, с кражей политических, военных, экономических и научно-технических секретов других государств, какими бы красивыми словами это не прикрывалось.

Остальные нелегалы использовали Австрию как трамплин для проникновения в другие западные страны — в Англию, Францию, Аргентину, Мексику, Бразилию, Венесуэлу, Канаду и прежде всего в Соединенные Штаты.

«Фред» с «Хельгой» принадлежали к их числу.

«Фред» явился на встречу секунда в секунду.

Пожалуй, в нем уже не осталось ничего русского: годы интенсивной подготовки, полное погружение в немецкую среду превратили коренного москвича в саксонского бюргера.

В ярком свете ясного октябрьского утра его высокая, статная фигура четко просматривалась в тихом переулке, ведущем от улицы Волльцайле к площади Святого Штефана: именно туда он завернул на всякий случай перед встречей со мной. Все правильно — «хвоста» нет!

Я отхожу от витрины магазина и не спеша направляюсь к Рингу, кольцевой магистрали, опоясавшей центральный район столицы.

«Фред» догоняет меня.

Мы приветствуем друг друга и несколько минут идем молча.

Чувствуется, что он чем-то расстроен.

Мы добрались до тихих аллей Штадтпарка — чудесного зеленого острова в самом сердце Вены, где высится великолепный памятник королю вальсов Иоганну Штраусу.

— Что случилось? — спросил я. — Какие-то осложнения с отъездом?

— Значительно хуже, — ответил «Фред». — Похоже, что я засветился. За мной следят американцы.

Ничего себе! От такой новости у меня сердце ёкнуло.

— Ты уверен? Ведь сейчас за тобой все было чисто.

Лицо «Фреда» передернула судорога:

— Мне удалось уйти от «наружки». Но в том, что за мной «топают» уже несколько дней, я абсолютно уверен. А вчера…

Накануне вечером, собираясь лечь спать, он выключил свет, но вдруг услышал разговор на улице, в котором упомянули его имя.

Подкравшись к окну, «Фред» увидел, что местный полицейский беседует с каким-то человеком в штатском. Навострив уши, он разобрал, что речь действительно идет о нем.

«Фреду» стало ясно, что к нему приставили наружное наблюдение.

Дело серьезное. Похоже, что его собираются взять.

Потому он и решил немедленно связаться со мной, обсудить создавшееся положение и принять необходимые меры.

Какие — решать мне, но в первую очередь надо поставить в известность Центр.

Да и как тут оставаться спокойным.

Ведь над «Фредом», судя по его словам, нависла реальная угроза захвата. Почему им занимаются американцы — понятно. Он живет в районе, которым управляют оккупационные власти США. Это — раз.

Кроме того, его соседям и хозяину дома известно, что он собирается переехать в Соединенные Штаты. Это — два. Обратившись ко мне, «Фред» тем самым возложил ответственность за свою безопасность на меня.

Впрочем, и без того случись что с ним — отвечать мне.

Если он попадет к противнику, мне несдобровать.

Страх сжал мне сердце…

В считанные секунды мне удалось овладеть собой.

В конце концов, все не так страшно, стал я успокаивать себя.

Главное, «Фред» здесь, рядом со мной. Сейчас вытащим его жену и сына и быстренько переправим их в Москву. Черт с ним, с прикрытием, имуществом и всяким барахлом! Все это — дело наживное. Главное — уберечь наших людей. А там уж разберемся, почему он расшифровался, где произошел прокол.

Решение пришло само собой.

— Слушай, здесь все предельно ясно, — сказал я. — Тебе нельзя возвращаться домой. Позвони жене. Пусть заберет сына, складывает в сумку деньги, ценности, подчеркиваю — в одну сумку, и едет к нам. Помещу вас на конспиративную квартиру. Там вы будете в безопасности. Доложим в Центр, и через два-три дня отправим нашим военным самолетом в Москву.

Честно говоря, я ожидал, что «Фред» с пониманием отнесется к моему предложению. Поэтому его реакция привела меня в изумление.

— Знаешь, — ответил он, — ты слишком торопишься. Зачем же мне бросать имущество? Все еще не так страшно. А ты ведешь себя как банальный перестраховщик.

И «Фред» стал с жаром убеждать меня, что без риска может вернуться домой, спокойно собрать необходимые вещи и предупредить своего адвоката, чтобы тот присмотрел за прикрытием. Он объяснит ему, что получил большое наследство в Финляндии и должен срочно выехать туда. Все будет выглядеть правдоподобно, что позволит впоследствие без суеты ликвидировать прикрытие и выручить если не полностью вложенные в дело средства, то существенную из часть.

«А не придумал ли все это наш подпольщик? — мелькнуло у меня в голове. — Ведь дело подошло к концу, визы получены, а ехать расхотелось. Может, сам струсил, а то и гляди, жена отсоветовала. И историю рассказал какую-то странную. „Наружка“ ходит за ним несколько дней, а он мне не просигналил. Потом этот случайно услышанный разговор у него под окном… Зачем, спрашивается, полицейские стали бы толковать на улице о задержании подозреваемого? Да и с чего американцы решили привлечь к такому делу местных полицейских? Сами в состоянии сделать все лучшим образом».

Видимо, «Фред» решил увильнуть от «нелегалки» и все придумал, чтобы сделать это моими руками. Но мне нельзя подавать виду, что я раскусил его.

Еще выкинет со страху какое-либо коленце, пойдет к американцам, чтобы не отвечать за свой поступок. Ведь совсем недавно здесь, в Вене, сотрудник нашей легальной резидентуры, который присматривал за советской колонией, перебежал к противнику. Случилось это после того, как инженер из нашего торгового представительства «выбрал свободу» — рванул на Запад. Страх перед наказанием, которое должно было последовать за этим, погнал незадачливого офицера безопасности за беглецом.

Такое могло случиться и с «Фредом».

Поэтому лучше промолчать и сделать вид, что я ему поверил и согласился с его доводами.

Я оглянулся. За разговором мы пересекли парк и очутились на просторной площадке. Плотно утрамбованный желтый песок расцвечивали несколько больших цветочных клумб.

На противоположной стороне возвышалось окаймленное открытой террасой воздушно-легкое здание Курзалона, где по вечерам давались концерты.

— Сядем, — прервал я затянувшийся монолог «Фреда» и показал на ближайшую скамью.

В этот утренний час кругом не было ни души. Никто не мешал нам закончить разговор.

— Думаю, ты прав. Не стоит пороть горячку. Но и не будем забывать, что ты ходишь по лезвию бритвы. В любую минуту тебя могут схватить.

Я выдержал паузу, чтобы мой собеседник почувствовал важность момента, и предложил:

— Согласен отпустить тебя максимум до завтрашнего утра. Будь только предельно осторожен. Если почувствуешь опасность, немедленно бросай все и уходи. Завтра встретимся в девять на Восточном вокзале в зале ожидания. Ты с женой и сыном приедешь в восемь пятьдесят, а я — на десять минут позже. Только предупреждаю: багажа должно быть немного — один-два чемодана и дорожная сумка.

Лицо «Фреда» прояснилось.

Он с готовностью принял мое предложение. Обговорив все детали завтрашней встречи, мы разошлись.

«Фред» пошел к Шубертринг, к оживленному центральному кольцу, и смешался с толпой.

Я поспешил на Хоймаркт — тихую улицу Сенного рынка, где оставил свой новенький «опель-капитан» последней модели.

Надо было срочно сочинить депешу в Центр, чтобы доложить о чрезвычайном происшествии с незадачливым кандидатом в нелегалы.

Не скажу, что мне хорошо спалось в эту ночь.

Устал я за день, конечно, до чертиков, но и заснуть долго не мог — ворочался и не находил себе места.

Все-таки мозг сверлила мысль: а вдруг он не соврал и его могут замести американцы?

И тогда сердце холодело, а виски начинали гореть жарким пламенем. Страх терзал душу. Я вновь и вновь уговаривал себя, что нет серьезного повода для беспокойства.

Все обойдется.

В конце концов мне удалось капля за каплей выдавить из себя страх, и я забылся беспокойным сном.

Меня преследовали кошмарные видения, связанные с «Фредом».

То вроде я назначил ему явку в кафе «Моцарт», недалеко от одетого в строительные леса здания оперы.

Он запаздывает, я волнуюсь.

Вдруг «Фред» появляется, спешит ко мне, но его задерживают какие-то люди. Я хочу бежать, но не могу оторвать ноги от пола, пытаюсь крикнуть — и не слышу своего голоса. Ужас охватывает меня, я просыпаюсь, весь мокрый. Снова забываюсь, и опять меня кто-то преследует.

Я стараюсь уйти от погони, но меня настигают, вот-вот схватят…

На рассвете я поднялся с тяжелой головой, во рту все пересохло.

К утру я немного успокоился, убедив себя в том, что опасность «Фреду» не угрожает.

Быстро привел себя в порядок.

Большая чашка крепкого кофе взбодрила меня, и я направился к своему «опель-капитану», быстро протер ветровое стекло, смахнул пыль с кузова.

Нужно было выехать пораньше, чтобы не спеша провериться перед встречей с «Фредом».

Лучшего места для этого, чем Венский лес, не найти.

Дороги в огромном зеленом массиве на отрогах Восточных Альп, примыкающем с севера к австрийской столице, сейчас пустынны и хорошо просматриваются.

В гастхаузах и трактирах тоже мало посетителей.

Можно спокойно позавтракать: теплые венские булочки, масло, джем, пара тонких сосисок, неизменный высокий стакан апельсинового сока и чашка «браункаффэ» — натурального кофе, разбавленного сливками до коричневого цвета,

Постепенно я пришел в себя после беспокойной ночи.

Настроение стало лучше, хотя в душе остался какой-то горький осадок.

Надо сказать, что многие разведчики суеверны. И склонны к толкованию снов.

Если оперативнику, например, снится, что он ворует секреты для своего отечества, то жди из Центра трудное и малоприятное задание.

А приснится ему, что за ним ведется наружное наблюдение, значит, следует воспринимать это как предостережение: будь поосторожней!

Астрологи утверждают: для разведчиков Меркурий — самая благоприятная из планет, а наилучший знак Зодиака — Близнецы.

Близнецы, родившиеся с 21 мая по 21 июня, могут рассчитывать на крупные успехи в шпионской карьере.

Но из любого правила есть исключения.

«Фред», например, появился на свет в начале июня, — я это точно знаю, потому что, работая с ним в Центре, мы не раз отмечали с коллегами этот день.

И вот он достиг заметных высот в нашей второй древнейшей профессии.

Многие, правда, считают, что вторая древнейшая профессия — журналистика, а не шпионаж.

А по мне, и разведчик, и журналист занимаются одним и тем же — воруют чужие секреты.

Только разведчик делится своей информацией с узким кругом избранных лиц, а журналист доводит свою информацию до широких читательских масс.

Я медленно съезжал с холмов Венского леса в Деблинг — северо-западный район столицы.

Объехав Тюркеншанценпарк — здесь располагались земляные укрепления турецких войск, осадивших в XVII веке Вену, — свернул на Деблингергюртель — часть второго кольца, опоясавшего город по его окраинам, где когда-то высилась внешняя городская стена, и понесся по широкой магистрали.

В восемь пятьдесят я оставил машину на площади Гегаплац у бокового выхода из Восточного вокзала и направился в зал ожидания.

А вот и «Фред».

В просторном помещении я сразу заметил его высокую фигуру.

Рядом с ним расположились жена с маленьким мальчиком, который беспокойно крутил головой — слишком уж непривычная обстановка вокруг.

Но что это? Вокруг них возвышалась гора багажа — масса чемоданов и дорожных сумок, их была добрая дюжина. Проклятье!

Мы же договорились с «Фредом», что он захватит минимум вещей. Только самое необходимое и ценное. Ведь все это барахло наверняка не влезет в мой «опель-капитан». И наша возня с этим скарбом неизбежно привлечет внимание окружающих. А нам никак нельзя, чтобы на нас глазели и запоминали.

Ясное дело, я взбесился.

Но виду не подал.

И, ругая барахольщика на все лады, уже, конечно, изобразил на своей физиономии приятнейшую мину и с радостным восклицанием поспешил к путешествующему семейству. Чмокнул, по венскому обычаю, ручку у милостивой госпожи, полуобнял ее супруга, потрепал по голове малолетнего наследника.

Ни дать, ни взять родственник или добрый приятель, встречающий только что прибывших в столицу.

Я все же не утерпел, чтобы выразить «Фреду» свое неудовольствие и между двумя чарующими улыбками прошипел:

— Что же ты наделал? Теперь придется брать носильщика.

Как ни хотелось не привлекать к переезду «Фреда» лишних соглядатаев, волей-неволей пришлось смириться.

Не тащить же самим эту кучу чемоданов и сумок, сгибаясь под тяжестью, на глазах у публики. Да нам пришлось бы минимум дважды проделать такую неприятную процедуру.

Двое носильщиков быстро подогнали вместительную трехколесную тележку и через несколько минут до отказа набили вещами «опель-капитан».

«Хельга» с мальчиком сели рядом со мной на переднее сиденье, а ее супруг расположился на заднем, заваленный багажом.

Я нажал на стартер, двигатель натужно заурчал, и перегруженная машина медленно тронулась с места.

Мы медленно поехали по улице Принца Евгения в сторону центра.

Дорога шла под уклон, и мне приходилось притормаживать своего нетерпеливого «опель-капитана». На площади я повернул и стал подниматься по Реннвегштрассе, в обратном от центра направлении.

Это был давно отработанный мной маршрут, который как нельзя лучше подходил для проверки.

Резко свернув налево, я проехал переулок Штайнгассе и еще раз повернул налево.

Так я оказался на проспекте Ландштрассерхаупт-штрассе, потом спустился в центр города и, взяв правее, по Штубенрингу добрался до моста Аспернбрюкке через Дунайский канал. Отсюда до нашей виллы, где я решил разместить «Фреда» с семьей, оставалось минут пять езды.

Наше путешествие подходило к концу.

И это оказалось весьма кстати.

Мальчик, которого «Хельга» держала на коленях, все это время вел себя тихо, как будто проникся серьезностью момента. А тут беспокойно завозился и стал что-то шептать матери на ухо. Я уловил только «пи-пи» и понял, что маленькому нелегалу захотелось на горшок.

— Погоди, мое сокровище, потерпи чуть-чуть, — успокаивала сына «Хельга». — Сейчас приедем к дяде Францу (это, значит, ко мне), совсем немного осталось.

— Да-да, Карлхен, — подтвердил я, прибавляя газу, — мы уже почти дома. Смотри, видишь то дерево? Там повернем — и все.

Мальчик отвлекся от своих переживаний. А мне стало жаль бедного малыша, раннее детство которого было искалечено метаморфозами нелегального бытия.

Он начал говорить на чужом языке и не знал по-русски ни слова: родители со времени подготовки в советской зоне оккупации Германии выдавали себя за немцев и, естественно, должным образом вели себя при малыше.

Бесхитростный ребенок мог бы невзначай выдать их, если бы заметил что-нибудь иное в образе жизни, обиходе, привычках.

Это ли не трагедия: всю жизнь ежечасно, ежеминутно, да что там — ежесекундно лицедействовать перед собственным чадом. Воспитывать его в совсем ином духе, прививать ему другие идеалы и веру, заставлять почитать выдуманных по легенде-биографии предков. И все для того, чтобы вылепить из него законопослушного и богобоязненного гражданина чуждого ему государства. А что он будет переживать, когда окончится срок длительной нелегальной командировки родителей и все семейство вернется домой? Или если, не дай Бог, возникнет, угроза провала и они сбегут, сломя голову? Как он будет приспосабливаться к совсем иной жизни на родине, которая стала ему чужим и непонятным краем?

А ведь с сыном «Фреда» и «Хельги» случай далеко не единственный.

Начальство не препятствовало. Считалось, что нелегалы будут выглядеть в глазах окружающих более уважаемыми и солидными людьми, если у них есть дети. Значит, меньше возможностей для возникновения каких-либо сомнений, подозрений, зацепок, с чего обычно начинает контрразведка.

Что ж, может быть, это все правильно и целесообразно.

Но стоит ли калечить души детей ради того, чтобы их родители успешно выполняли секретную миссию, какими бы высокими целями она не оправдывалась?

Занятый этими мыслями, я повернул на тихую Беклинштрассе.

Двухэтажная вилла пряталась среди больших деревьев.

Начало октября выдалось по-летнему теплым. Листва чуть-чуть поредела и оставалась по-прежнему зеленой.

Мы подъехали к невысокому металлическому забору.

Я обогнул зеленую лужайку. У крыльца стояла «Магда», моя жена и верная помощница, десять лет делившая со мной частые горести и редкие радости шпионской службы. Передав ее заботам истомившегося мальчика и «Хельгу», мы с «Фредом» принялись в темпе разгружать «опель-капитан», чтобы его поклажа не мозолила любопытные глаза. Они могли быть везде, даже на этой тихой улочке.

Нелегальное семейство разместилось в двух спальных комнатах на втором этаже. Там была еще одна спальня, кабинет и ванная с туалетом. А на первом этаже, чтобы закончить беглое описание виллы, — холл, гостиная, столовая, кухня, кладовые, вторая ванная комната и туалет. В подвале — установка для водяного отопления и гараж на два автомобиля.

Едва я закончил хлопоты по устройству гостей, как подошел хозяин виллы «Чико», наш сотрудник, который с женой занимал трехкомнатный флигель.

Там в хитро замаскированном тайнике находилась быстродействующая рация, гордость отдела агентурно-оперативной связи Центра.

«Чико» обслуживал ее и выполнял обязанности шифровальщика.

— Срочная депеша, — сказал он и протянул он мне листок бумаги.

На этот раз радиограмма была заделана моим личным шифром.

К нему начальство прибегало редко, только когда речь шла о сверхсекретных делах.

Конечно же, это был ответ Центра на мое вчерашнее сообщение о «Фреде».

Оставив незадачливого нелегала, я удалился в кабинет и привычно расшифровал столбцы цифр.

«05 октября 1950 г. 09 час. 34 мин.

Сов. секретно Только лично

Согласны с вашими предложениями по переводу «Фреда» с семьей на конспиративную квартиру. Примите все меры по его безопасности. Подготовьте к отправке в Москву. Завтра за ними пришлем самолет на военный аэродром в Бадене. Вылет назначен на 14 часов по московскому времени. Командованию группы войск даны необходимые указания. Постарайтесь выяснить у «Фреда» возможную причину его провала. Пусть он основательно подготовится к подробному докладу по этому вопросу сразу по прибытии в Центр.

Урбан»

Я облегченно вздохнул.

Телеграмма поставила все на свои места.

Она, собственно, санкционировала то, что я уже сделал, еще не получив «добро» от начальства. Но в данной ситуации мне пришлось взять ответственность на себя. Я залез, как говорят у нас, «поперек батьки в пекло». И это могло кончиться для меня весьма плачевно.

Теперь же все в порядке.

Моя рука потянулась к зажигалке, чтобы сжечь шифровку. Но, подумав, я решил ознакомить «Фреда» с указаниями Центра. Это избавит меня от уговоров временно расстаться с частью вещей.

Ведь до Бадена отсюда по меньшей мере десятка три километров. Да еще город нужно пересечь из конца в конец. Это не короткий маршрут от Восточного вокзала до Пратера, когда можно было потерпеть неудобства в битком набитом вещами салоне автомобиля. Значит, нужно сбросить балласт: оставить половину чемоданов и сумок здесь, у меня.

А уж я найду возможность потом перебросить их в Москву.

Если я скажу об этом «Фреду», он заупрямится, будет артачиться. Ведь он, как я смог убедиться, одержимый барахольщик. Начнется торг, уговоры. А в итоге потратим драгоценное время на никчемную нервотрепку. А тут указание Центра, против него не попрешь.

Я все правильно рассчитал. «Фред» пробежал радиограмму, покраснел, разнервничался, но сдержался и промолчал. Надо было ковать железо, пока горячо.

— Давай спланируем так, — предложил я. — Сперва попробуем выявить возможную причину твоего прокола, чтобы не задерживать ответ Центру. Не исключено, ты наследил где-то, привлек к себе внимание. Не тянется ли что-нибудь из Лейпцига…

— Нет, со мной все в порядке, — перебил «Фред». — Гарантирую!

— Верю тебе, — продолжил я, не реагируя на его неуместный в этой ситуации апломб, — но давай еще раз все обдумаем. Потом сочиним ответ в Москву. К тому времени «Магда» успеет приготовить обед. А после принятия пищи, как говаривал мой старшина, я поеду к военным, чтобы обговорить вашу отправку. Тем временем ты и «Хельга» разберете свои вещи, чтобы часть взять с собой, а другую я отправлю потом багажом. Затем после ужина вы ляжете отдыхать, чтобы завтра встать пораньше и без спешки собраться на аэродром.

«Фред» согласился со мной: деваться ему было некуда.

«Магда» постаралась на славу и накормила гостей вкусным русским обедом, от которого они порядком отвыкли. Она не поскупилась на закуски, подав всего понемногу, но в широком ассортименте.

Затем последовали щи деревенские и котлеты пожарские, на которые моя супруга была великая мастерица.

Мы с «Фредом» пропустили пару рюмок хорошо охлажденной «Столичной»: на ее черно-золотой этикетке красовались оттиски четырех медалей, которые свидетельствовали о первых местах, завоеванных на международных выставках.

«Хельга» и «Магда» тоже выпили с нами по рюмке. А маленький Карл засыпал всех вопросами по поводу странных, на его взгляд, кушаний, которые с большим аппетитом уплетали взрослые. Ведь эта еда сильно отличалась от скучной немецкой кухни, которую он знал и над которой посмеивались не только мы, но и жители прекрасной Вены. Венский стол — вековой сплав лучших южнонемецких, венгерских, чешских, польских и итальянских блюд, — конечно, не мог идти ни в какое сравнение с лишенной фантазии едой пруссаков или саксонцев. Здесь, на берегах голубого Дуная, люди издавна иронически относились к жителям Пруссии, Бранденбурга и Мекленбурга. Их окрестили обидным прозвищем «пиффке». В этом трудно переводимом на правильный немецкий язык слове отразилось увлечение северян милитаристской шагистикой и преклонение перед военными атрибутами, их архиуважительное отношение к бюрократическим порядкам и даже непомерная любовь к пиву, которое они поглощали в непомерном количестве.

Правда, и северяне не остались в долгу перед своими южными братьями, называя их «чем-то средним между обезьянами и людьми».

Конечно, великогерманцев задевало за живое, что Гитлер по происхождению австриец. Но они утешались тем, что, по сути дела, фюрер стал настоящим немцем, ибо на него снизошел германский дух.

Во время обеда мы непринужденно беседовали о достоинствах и недостатках русской, немецкой и австрийской кухни. При этом мы не забывали отдать должное великолепным блюдам, которыми нас потчевали «Магда» и помогавшая ей «Мария», жена «Чико». Не было ничего удивительного в том, что в конце несколько затянувшейся трапезы предпочтение единогласно было отдано российским яствам. Даже бедный несмышленыш Карл, похоже, присоединился к нам, расправившись с солидным куском торта, изготовленного по рецепту кондитера знаменитого московского ресторана «Славянский базар».

После приятного обеда, за которым мы на пару часов отвлеклись от суровой действительности, мы с «Фредом», преодолев подступившую предательскую дремоту, принялись за составление ответной шифровки Центру.

И все-таки мне не до конца было ясно: почему «Фред» попал под подозрение американцев? Когда мы дошли до этого, он после некоторого раздумья сказал:

— Я проанализировал всю свою жизнь в Германии и здесь, в Вене, самым тщательным образом. Перебрал наши с «Хельгой» поступки, все связи и контакты. И ничего подозрительного не нашел. Понимаешь, за нами все чисто. Неприятных случайностей не было. Значит, остается одно — предательство.

Я вздрогнул, хотя и был уверен, что в конце концов это страшное слово обязательно прозвучит.

— Но кто мог предать? — прервал я «Фреда». — Здесь о тебе знают всего лишь двое. Ты что, подозреваешь меня или «А-восьмого»?

— При чем тут ты? Зря заводишься! А вот об «А-восьмом» я бы подумал.

— Напрасно валишь на старика, — возразил я несостоявшемуся нелегалу. — Он начал работать с нашей разведкой, когда мы с тобой еще под стол пешком ходили. Он проверен и перепроверен. Сомневаться в нем грех. Тут что-то другое.

Физиономия моего собеседника покраснела. Глаза недобро сверкнули.

— Я понимаю, что тебе это неприятно, — бросил он. — Ведь ты отвечаешь за «А-восьмого» и поэтому боишься за свою шкуру, если обнаружится, что он встал на путь предательства. Страх туманит твои мозги, и ты по справедливости не сможешь разобраться в этом деле.

«Вот ведь куда клонит мой собрат по оружию, — подумал я. — Нет, он вовсе не глуп, этот красавчик. Смотри, как старается нажать на меня, чтобы я не оспаривал его версию, не защищал „А-восьмого“. Предупреждает: плохо, мол, тебе будет — он найдет, что сказать начальству обо мне. Доказывай тогда, что ты не верблюд…»

Я решил сделать вид, что уступаю «Фреду», и сказал:

— Ладно, докладывай в Москве, как сочтешь нужным. В конце концов это твое дело, и ты за него в ответе. Я оказывал тебе помощь в рамках, установленных Центром. Ведь это они решили привлечь «А-восьмого» к решению твоих проблем. И у них гораздо больше возможностей глубоко проверить агента, чем у меня.

«Фред» успокоился.

Мы быстро составили шифровку, в которой сообщали, что его выход из нелегального положения прошел нормально, ничего нештатного не отмечено и что вся семья завтра в установленный срок будет отправлена домой самолетом.

После этого «Фред» отправился отдыхать.

Оставшись один, я в конце депеши приписал, что «Фред» напрасно обвиняет в своем провале «А-восьмого». На мой взгляд, дело тут в другом. Свои соображения я подробно изложу в докладной, которую отправлю через три дня по курьерской связи.

Заделав радиограмму своим личным шифром, я передал ее «Чико».

Через два часа она ушла в Центр.

Утром я доставил «Фреда» с женой и сыном на военный аэродром.

На следующий день, переночевав на промежуточной базе в польском городе Легнице, они благополучно прибыли в Москву.

Моя докладная была отправлена «Урбану» с курьером, как и планировалось, через три дня.

В ней я подробно изложил все, что произошло с «Фредом». И все, что мной было предпринято по этому делу. Я категорически возражал против версии «Фреда», который обвинял в своем провале «А-восьмого».

Наш старый помощник был вне подозрений.

Я не сомневался, что «Фред» струсил, испугался трудностей и опасностей нелегальной работы и решил оговорить «А-восьмого», чтобы выйти сухим из воды. И тут, видимо, немалую роль сыграла «Хельга».

Почему-то тогда я решил, что эта маленькая, хрупкая блондинка с невыразительными чертами и круглым лицом крепко держит в руках своего красавца-мужа.

Две недели Центр молчал по поводу «Фреда».

Первые дни я напряженно ждал реакции начальства, волновался, переживал.

Но потом конвейер текущих дел, будни разведки целиком захватили меня.

Срочных проблем было более, чем достаточно. Приходилось крутиться и мне, и моим сотрудникам буквально с утра до вечера, чтобы успеть сделать все, что требовалось.

Как раз в это время мы открывали пункт связи, на котором замыкались несколько нелегалов, осевших в Западной Европе и США.

Возглавлял его «Михель» — чистейшей воды русак из Подмосковья, превратившийся в 1947 году в типичного австрийца, в жилах которого текла толика чешской крови. Таких в Вене было пруд пруди.

Четвертый район, примыкавший с юга к Рингу, наводнили потомки выходцев из Чехословакии. На вывесках то там, то здесь мелькали чешские и словацкие фамилии.

Выходили газеты и журналы на чешском и словацком языках.

А список местного футбольного клуба «Фаворитен» мало чем отличался от перечня имен игроков в командах Праги, Братиславы или Брно.

Пока я возился с «Фредом», «Михель» оформлял вид на жительство в Вене своей радистке «Рите», прибывшей сюда из Западного Берлина. Более двух лет она проходила подготовку в советской зоне оккупации Германии — Саксонии и Тюрингии, а затем поселилась в западной части немецкой столицы. Мы легендировали ее, как невесту «Михеля». Он долго хлопотал, чтобы австрийские власти разрешили ей приехать в Вену. Там должна была состояться свадьба, которую влюбленные — их разметал в разные стороны, по легенде, конечно, послевоенный хаос — терпеливо добивались длительное время.

Надо отдать должное «Михелю».

Энергичный, очень контактный, в меру услужливый, всегда вежливый и приветливый, он успешно преодолел бюрократические препятствия, все уладил и утряс.

Свадьба молодого коммерсанта, удачно начавшего собственное дело три года назад и ныне владевшего небольшой, но прибыльной импортно-экспортной фирмой «Алтекс», доброго католика и законопослушного гражданина, имевшего влиятельные связи в районном бургомистрате, стала заметным событием в округе.

К сожалению, я по понятным причинам не мог присутствовать на свадебном обеде в ресторане «У тигра», прекрасном гастрономическом заведении на широкой Пратерштрассе, упиравшейся прямо в гигантское «Чертово колесо» — самый приметный аттракцион на «Площадке чудес» в лесопарке «Пратер». Конспирация есть конспирация!

Но я был не в силах утерпеть и решил все же взглянуть хотя бы одним глазом на свадьбу нелегалов. Не доходя с десяток шагов до входа в ресторан, я смешался с кучкой зевак, которые встречали любопытными взглядами участников свадебного застолья, выбиравшихся из подъезжавших автомобилей.

Наконец прибыл фиакр с молодоженами, только что скрепившими брачными узами свою жизнь перед святым алтарем.

«Михель» в смокинге был просто неотразим. Он галантно подал руку «Рите», и она в длинном белом воздушном платье выпорхнула из коляски на тротуар. Собрались зеваки, задние приподнимались на цыпочки, чтобы увидеть счастливую пару.

Мне показалось, что «Михель», покидая экипаж, успел заметить меня и даже подмигнуть, вот, мол, мы какие!

Тут публика оживилась еще больше: появился, как и полагалось в конце съезда гостей, бургомистр второго района Вены. После прибытия «свадебного генерала» участники пиршества приступили к своим прямым обязанностям, а любопытствующий народ стал расходиться.

Ушел и я, испытывая законное чувство удовлетворения.

На моих глазах завершилась длившаяся несколько лет операция по созданию полноценной резидентуры связи. Скоро «Рита» сядет за свой быстродействующий передатчик, и самая важная информация от наших нелегалов из Западной Европы будет без задержки передаваться в Центр.

«Молодцы „Михель“ и „Рита“, — думал я, — как мастерски сыграли они этот трудный спектакль, сколько сил им это стоило».

Ведь брак был фиктивным.

К счастью, нашей паре нелегалов недолго пришлось лицедействовать. Они полюбили друг друга и стали настоящими супругами. У них родился сын, и большое счастье пришло в их дом.

На следующий день после свадьбы «Михея» и «Риты» пришла шифровка из Центра. На буду ее пересказывать. Вот она:

«22 октября 1950 г. 05 час. 02 мин. Вена.

Совершенно секретно

Только лично

Оскару

Мы обстоятельно разобрались с делом «Фреда». В отношении «А-восьмого» возникли серьезные подозрения. Продумайте и доложите предложения о негласном задержании агента и скрытой доставке его в Центр для проведения следствия. Операцию надлежит провести максимально осмотрительно. Ваши предложения ждем не позднее второго октября с курьером, а не по воздуху. Об отправке курьера известите шифротелеграммой.

Урбан».

Раз, другой, третий пробежал я глазами эти сухие начальственные строки.

Значит, «Фреду» удалось изложить дело таким образом, что Центр встал на его сторону. Но ведь «А-восьмой» не виноват, я в этом совершенно уверен. И к чему такая спешка?

«Нет, не дам оговорить старика», — решил я.

Времени было достаточно, чтобы успеть провести комбинацию по проверке нашего старого помощника. Мне было противно это делать, но только таким путем можно было получить объективные доказательства того, что «А-восьмой» — не предатель.

«А-восьмой» был адвокатом, причем вполне преуспевающим.

Я уже упоминал, что он — адвокат. И не из последних. За его плечами почти четыре десятка лет практики.

Контора «А-Восьмого» помещалась в старинном пятиэтажном здании на площади князя Щварценберга. Там возвышалась конная статуя этого австрийского фельдмаршала, хмуро наблюдавшего, что делается на одном из самых оживленных мест столицы.

Окно кабинета нашего друга находилось на уровне головы медного всадника, и я подшучивал, что князь денно и нощно присматривает за тем, чем занимается наш помощник.

Контора использовалась нами, правда, очень редко, в крайне необходимых случаях, как почтовый ящик. Нелегалы, только кадровые сотрудники нашей службы, действовавшие на Западе, посещали под благовидным предлогом «А-восьмого» и оставляли у него сообщения, естественно, зашифрованные, и непроявленные минифотопленки с заснятыми документами.

А тот незамедлительно извещал меня, что получил почту.

Условный сигнал для этого был предельно прост. На двух подоконниках его кабинета стояло в горшках по четыре больших кактуса, которые хорошо просматривались с площади.

После получения пакета «А-восьмой» переставлял один кактус с левого подоконника на правый. А когда забирали почту, кактус возвращался на прежнее место.

Я не буду касаться деталей устройства контрольного пакета. Суть заключалась в том, что в него был вмонтирован крошечный индикатор, который обязательно прореагирует, если кто-то вскрывал пакет, пусть даже чрезвычайно аккуратно, а затем точно восстановил его прежнюю упаковку.

Этот трюк, конечно, может показаться примитивным, но он давал стопроцентную гарантию.

Недаром древние считали, что все гениальное — просто.

Если «А-восьмой» ведет двойную игру, то обязательно сообщит своим новым хозяевам, предположительно, американцам, что он получил почту. Те возьмут у него пакет на максимально короткий срок, вскроют и обработают содержимое. Затем восстановят упаковку в первозданном виде и вернут содержателю почтового ящика.

«А-восьмой» просигналит нам, мы заберем пакет и определим, что наш помощник ведет двойную игру. Значит, это действительно он выдал «Фреда», и мы примем по отношению к изменнику надлежащие меры.

Если же пакет не вскрывался, то подозрения в отношении нашего агента не имеют под собой никаких оснований.

Значит, «А-восьмой» верен нам, а «Фред» — опасный враль, которому не место в разведке.

Не теряя времени, я отправил ответную шифровку в Центр.

В ней я вновь выразил сомнения в версии «Фреда» и попытался убедить начальство в том, что подозрения против «А-восьмого» беспочвенны. А затем предложил передать через нашего старого помощника контрольный пакет и по результатам этой операции окончательно решить вопрос, как быть дальше.

На следующий день я получил ответ с согласием.

Откровенно говоря, я очень удивился: я не ожидал такой быстрой реакции.

Видно, в Москве не пришли к единому мнению по поводу судьбы «А-восьмого». Кто-то из начальства поддержал меня. Ведь мое предложение давало и той, и другой стороне шанс получить дополнительные аргументы в пользу своих доводов.

Ясно, что я должен был ковать железо, пока горячо.

Мы быстро подготовили все необходимое.

Мой помощник «Сигемицу», который недавно появился в Вене и еще не примелькался, взял на себя роль приезжего нелегала. Он связался с «А-восьмым» и передал ему пакет.

Естественно, что было установлено наблюдение за окнами кабинета адвоката и за ним самим.

На следующее утро после встречи с «Сигемицу» кактус перекочевал с левого подоконника на правый. Это был добрый знак: «А-восьмой», получив пакет, сразу подал условный сигнал: «Забери почту».

Уже сейчас можно было сделать вывод, что он не отдавал «ловушку» в чужие руки. За несколько часов было трудно, даже просто невозможно взять пакет, вскрыть его, обработать и вернуть обратно.

Условным телефонным звонком из автомата я подтвердил: сигнал принят и передача почты состоится сегодня, в восемь вечера. Место встречи было оговорено заранее — ресторан «Старая таверна».