Александр I – великой княгине Екатерине Павловне

Александр I – великой княгине Екатерине Павловне

18 сентября 1812 г.

Вот вам, дорогой друг, мой обстоятельный ответ. Нечего дивиться, когда на человека, постигнутого несчастием, нападают и его терзают. Я никогда не обманывался на этот счет и знал, что со мной поступят так же, чуть судьба перестанет мне благоприятствовать. Мне суждено, быть может, лишиться даже друзей, на которых я всего больше рассчитывал. Все это, по несчастью, в порядке вещей в здешнем мире!

Мне всегда претило, а особенно при несчастии, утомлять кого бы то ни было подробностями о себе самом; но, по моей к Вам искренней привязанности, я делаю над собой усилие и изложу Вам дела в том виде, как они мне представляются.

Что может быть лучше, как руководиться своими убеждениями? Им только и следовал я, назначая Барклая главнокомандующим 1-й армией, помня его заслуги в прошлые войны с французами и шведами. Я убежден, что он превосходит Багратиона в знаниях. Грубые ошибки, сделанные сим последним и бывшие отчасти причиной наших неудач, только подкрепили меня в этом убеждении, и я меньше чем когда-либо мог считать его способным быть во главе обеих армий, соединенных под Смоленском. Хотя я и не вынес большого удовлетворения из немногого высказанного в мое присутствие Барклаем, но все же считаю его менее несведующим в стратегии, чем Багратион, который ничего в ней не смыслит. Да, наконец, у меня тогда, по тому же убеждению, никого не было лучшего для назначения.

‹…›

В Петербурге я нашел всех за назначение главнокомандующим старика Кутузова – это было единодушное желание. То, что я знаю об этом человеке, заставляло меня сначала противиться его назначению; но когда Ростопчин, в своем письме ко мне от 5 августа, известил меня, что и в Москве все за Кутузова, не считая Барклая и Багратиона годными для главного начальства, и когда, как нарочно, Барклай делал глупость за глупостью под Смоленском, мне не оставалось ничего другого, как сдаться на общее желание. И в настоящую минуту я думаю, что при обстоятельствах, в которых мы находились, мне нельзя было не выбрать из трех, одинаково не подходящих в главнокомандующие генералов того, за которого были все.

Перейдем теперь к предмету, касающемуся меня гораздо ближе, – к моей личной чести. Признаюсь, что дотрагиваться до этой струны мне еще тяжелей и что, по крайней мере в Ваших глазах, я считал ее безупречной. Мне не верится даже, что Вы говорите в Вашем письме о той личной храбрости, которую умеет проявлять каждый солдат и в которой я не вижу никакой заслуги. Впрочем, если я настолько унижен, что должен останавливаться и на этом, то скажу Вам, что гренадеры Малорусского и Киевского полков могут засвидетельствовать Вам, что я не хуже всякого другого спокойно выдерживаю огонь неприятеля. Но, повторяю, мне не верится, чтобы речь шла о подобной храбрости, и я полагаю, что Вы говорите о храбрости духа: ей можно придать цену, когда призван к чему-нибудь более выдающемуся. Останься я при армии, может быть, мне удалось бы убедить Вас, что я не обделен и таким мужеством.

Но вот чего я не могу понять. Вы писали Георгию (принц Георгий Ольденбургский, муж великой княгини Екатерины Павловны. – Ред) в Вильну о желании Вашем, чтоб я уехал из армии; Вы писали ко мне в письме, которое привез Вельяшев: «Ради бога, не принимайте решения лично командовать армией, так как немедленно нужен главнокомандующий, к которому войско имело бы доверие, а Вы, в этом отношении, не можете вселить никакого! Кроме того, неудачи, понесенные Вами, были бы непоправимым злом, по чувству, которое они вызвали бы». После того как решено положительно, что я не могу вселять никакого доверия, не понимаю, говорю я, что хотите Вы сказать мне в Вашем последнем письме: «Спасите Вашу затронутую честь! Ваше присутствие может вернуть Вам умы». Подразумеваете ли вы под этим мое нахождение при армии? И каким образом согласить эти два совета, столь противоположные один другому?

После того как я пожертвовал для пользы моим самолюбием, оставив армию, где полагали, что я приношу вред, снимая с генералов всякую ответственность, не внушаю войску никакого доверия и делаю более прискорбными поставленные мне в вину поражения, чем те, которые зачли бы за генералами, судите, дорогой друг, как мне должно быть мучительно услышать, что моя честь подвергается нападкам. Ведь я поступил, как того желали; я же только и желал быть с армией, и до назначения Кутузова я твердо решил вернуться к ней, отказался же от этого лишь после, отчасти вспоминая то, что произошло в Аустерлице от лживого характера Кутузова, отчасти по советам Вашим и многих других, согласных с Вами.

Если Вы спрашиваете, почему я не поехал в Москву, скажу в ответ, что я не говорил никому насчет этой поездки и никому ничего не обещал. Ростопчин в своих письмах очень просил меня приехать в Москву; но писал он об этом до отступления от Смоленска, следовательно, во время моей поездки в Финляндию, когда я не мог этого сделать. А затем, в письме от 14 августа, он пишет, напротив: «Теперь, Ваше величество, перехожу к самому важному, то есть к Вашему прибытию сюда. Нет никакого сомнения, что Ваше присутствие возбудит еще больше восторженности, но, если до Вашего приезда дела не будут к нашей выгоде, общая тревога только увеличится от Вашего присутствия; и так как Вам ни в каком случае нельзя рисковать собой, то лучше будет, если Вы решитесь отложить Ваш отъезд из Петербурга до получения каких-нибудь известий, которые изменят к лучшему настоящее положение дел».

Разберемте же, мог ли я поехать в Москву? Раз было очевидно установлено, что я собой приношу армии больше вреда, чем пользы, приличествовало ли мне быть там, куда стягивалась армия, отступив от Смоленска? Для меня недопустима была мысль, что Москва будет оставлена таким недостойным образом; но я должен был, однако, допустить эту возможность после одного или двух проигранных сражений. Каково было бы мне в Москве и не за тем ли бы я приехал туда, чтоб вместе с другими собрать пожитки и убираться из нее?…

В Петербург я вернулся с 21-го на 22-е. Предположим, что я выехал бы на другой же день, – я прибыл бы в Москву только 26-го. Следовательно, я не имел бы даже возможности остановить гибельное отступление, сделанное в ночь сражения и погубившее все. Судите, чем бы я был тогда в Москве? Не сделали бы меня одного, и справедливо, ответственным за все события, происшедшие от этого отступления, раз я был так близко? А между тем мог ли я помешать случившемуся, когда пренебрегли воспользоваться победой и потеряли благоприятные минуты? Я бы, значит, приехал для того только, чтоб на меня легла тяжесть позора, до которого довели другие.

Напротив, мое намерение было воспользоваться первой минутой действительного преимущества нашей армии над неприятельской, которую она принудила бы отступить, и действительно приехать в Москву. Даже после известия о битве 26-го я выехал бы тотчас, не напиши мне Кутузов, в том же рапорте, что он решил отступить на шесть верст, чтоб дать отдых войскам. Эти роковые шесть верст, отравившие мне всю радость победы, вынудили меня подождать следующего рапорта; из него я увидел ясно, что были только одни бедствия.

Вот точное изложение обстоятельств, дорогой друг.

‹…›

Что до меня, то единственно за что я могу ручаться, это – что мое сердце, все мои намерения, мое рвение будут клониться к тому, что, по моему убеждению, может служить на благо и на пользу Отечеству. Относительно таланта: может, у меня его недостаточно, но ведь таланты не приобретаются, они – дар природы. Чтоб быть справедливым, должен признать, что ничего нет удивительного в моих неудачах, когда я не имею хороших помощников, терплю недостаток в деятелях по всем частям, призван вести такую громадную машину в такое ужасное время и против врага, адски вероломного и высокоталантливого, которого поддерживают соединенные силы всей Европы и множество даровитых людей, образовавшихся за 20 лет войн и революции. Вспомните, как часто в наших с Вами беседах мы предвидели эти неудачи, допускали даже возможность потерять обе столицы и что единственным средством против бедствий этого жестокого времени мы признали твердость. Я далек от того, чтоб упасть духом под гнетом сыплющихся на меня ударов. Напротив, более чем когда-либо я решил упорствовать в борьбе, и к этой цели направлены все мои заботы.

Признаюсь Вам откровенно, что мне гораздо менее тяжело, когда меня не понимает народная толпа или множество людей, мало меня знающих или даже вовсе не знающих, нежели когда это непонимание я вижу в тех немногих лицах, которым я отдал все мои привязанности. Но, клянусь Вам Богом, если подобное горе присоединится к всему, что я теперь переношу, я не стану обвинять этих людей, а отнесу это к обычной участи людей несчастных, которых все покидают.

Простите, добрый мой друг, что так утомил Ваше терпение и длинным моим посланием, и временем, на него употребленным, а времени очень мало в моем распоряжении, при моих ежедневных работах…

По привычке писать Вам обоим вместе скажу Вам, дорогой Георгий, что в настоящую минуту Вы мне гораздо более полезны во главе Ваших трех губерний и в ведомстве путей сообщений, нежели в главной квартире. В такое время, когда неприятель всевозможными способами хочет привести в расстройство внутренние дела, никакие средства не будут лишними, чтоб помешать ему в этом и поддержать порядок. Никогда Ваше генерал-губернаторство над этими тремя губерниями не было так важно. Наш единственный способ сообщения с прочими частями империи проходит теперь через Ярославль: половина Москвы в нем да есть еще много других уважительных причин. Если Вы поддержите порядок и спокойствие в трех Ваших губерниях, Вы сделаете этим величайшую пользу и мне, и государству.

Итак, я кончаю, призывая вас обоих к стойкости и твердости. Вы так часто присоветовали мне их, а теперь именно для вас самих представляется случай высказать их; и верьте, что против внутренних смут гораздо больше нужно той и другой, чем против врага…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.