Глава III

Глава III

1

Утром, задолго до работы, Лаптев явился в термическое бюро. Вид его был решителен, брови хмуро сдвинуты, лицо бесстрастно. Видно было, что он приготовился бороться с сильным и умным противником за дело, в правоту которого он твердо верил.

Но в бюро, кроме Елены Осиповны, никого не было.

Лаптев горячо принялся ей снова, с самого начала, объяснять свою мысль.

— Ты понимаешь, мы ускорим процесс разложения керосина. Увеличим мощность нагревателей, повысим температуру и процесс пойдет быстрее, установка будет втрое мощнее, защитный газ будет богаче окисью углерода и совсем без кислорода. Ведь просто же! Просто, да?

— Ну просто, просто, — улыбнулась Елена, начиная проникаться доверием не столько к не очень понятной ей переделке установки, сколько к этому упрямому, беспокойному чудаку. — Я согласна, что просто, только как…

— А за счет этой простой переделки, — возбужденно ерошил волосы Лаптев, — мы будем калить конички совершенно без всякой окалины. Ты понимаешь, Елена, — детали из печи будут выходить совершенно светлыми, как из-под резца! Окалину счищать с них не надо будет, брак совершенно исчезнет, и, главное, механики смогут обрабатывать детали на окончательный размер. И это еще не все, — хватает он за руку Елену, пытающуюся что-то возразить. — Установка сможет выработать защитный газ не на одну, а на три печи. Еще одна-две таких установки, и весь цех можно перевести на светлую закалку! Ты представляешь, Елена: в цехе — чистота, ни пылинки, ни дыминки, ни окалины, калильщики в белых халатах и перчатках. Пескоструйщикам, барабанщикам, правильщикам, которые снимают окалину, — делать нечего. А экономия, экономия металла какая! Ого! Сколько тонн за год вывозят из цеха одной этой окалины! А по заводу! А ведь это все сталь, да еще высококачественная!

Так, разгорячившись, Лаптев это же, почти слово в слово, выложил и Волооковой, явившейся на работу вместе с другими сотрудниками.

Но Капитолина Кондратьевна выслушала его без особого энтузиазма.

— Вы, что же, Тихон Петрович, новую установку хотите сделать?

— Зачем же новую, эту можно пустить.

— Странно, — пожала плечами та, — я полгода билась над этой батареей и ничего от нее добиться не могла. Вы, значит, хотите доказать, что болеете за завод, а мы — нет!

— Я не знаю, почему вы переводите этот вопрос в плоскость личных отношений, — старается сдержать себя Лаптев, чувствуя, что тоже начинает закипать. — Я просто предлагаю реконструировать имеющуюся в цехе установку — вот и все.

— Но это невозможно! Вы что же не доверяете нашему авторитету?

— Позвольте, Капитолина Кондратьевна, давайте говорить как два инженера…

— Ну, давайте, — иронически усмехается Волоокова. — Давайте как два одинаковых, — нажала она на слово, — инженера разговаривать.

— Хорошо! — делая вид, что не замечает иронии, говорит Лаптев. — Вы, испытывая установку, исходили из того, что она сделана опытным авторитетным инженером, что она совершенна, и что вы должны только пустить ее, сохраняя неизменной ее конструкцию, ее принцип, ее мощность. А я, учитывая вашу неудачу, предлагаю реконструировать ее коренным образом, основываясь на принципах работы современных установок такого же типа. Вот схема реконструкции этой установки, — положил Лаптев перед Волооковой лист. — Я прошу вас рассмотреть ее и дать заключение.

Волоокова взяла схему, бросила на нее пренебрежительный взгляд, другой, третий, потом с уже посерьезневшим лицом, пораженная какой-то неожиданной мыслью, впилась взглядом в ту часть схемы, где обозначены были изменения в первом баллоне. Потом она беспокойно взглянула на Лаптева, хотела что-то сказать, но снова перевела взгляд на схему и промолчала. Ей неудобно было признаться, что предложенные Лаптевым изменения когда-то самой ей, хоть и неясно, но настойчиво приходили в голову, только она не осмелилась тогда даже и попытаться внести их в установку. А этот… она с неприязнью и уважением взглянула на Лаптева, твердо встретившего ее взгляд.

«Впрочем, неизвестно еще, что из этого получится», — заставила себя подумать Волоокова и, со вздохом отодвинув в сторону схему, проговорила:

— Я подумаю над вашим предложением. Только боюсь ничего из этого не выйдет.

— Ну так я найду способ продвинуть предложение без вас! — не выдержал Лаптев и, хлопнув дверью, вышел из бюро в высокий темноватый коридор.

Только тут он дал волю своей обиде. Его лицо исказилось гримасой досады и растерянности.

Быстро прошел он вдоль коридора, раз, другой и, круто остановившись у одной из дверей, решительно дернул ручку к себе.

Коля Минута, согнувшись над огромным столом, проверял какую-то сложнейшую электрическую схему и, увлекшись, не слышал, как вошел Лаптев, не видел того, как он несколько минут стоял около, наблюдая за его работой.

Вид занятого работой человека подействовал на Лаптева успокаивающе.

Волнение и досада вновь уступили место упрямой сосредоточенности. Он не стал отвлекать Колю от дела и, взяв на маленьком столике чистый бланк, обстоятельно заполнил его, нарисовал эскиз и схему переделки установки. С каким-то мстительным удовольствием Лаптев представил себе высоко поднятые брови Волооковой, подписался и также молча подал бланк Коле Минуте.

Тот вздрогнул от неожиданности, но сейчас же просиял, разобрав, что перед ним заполненный бланк рационализаторского предложения.

— Слушайте, это замечательно! — движением пальца поправляя на переносице очки, оживленно заговорил Коля. — Здесь есть мысль. Нет, вы знаете, здесь есть мысль! Одну минуточку!.. — И, оставив Лаптева, Коля побежал наверх в кабинет главного металлурга.

Отсутствовал Коля не одну минуту, а почти час и, прибежав, показал Лаптеву краткую надпись на уголке бланка: «Тов. Волооковой. Испытайте» — и подпись, неразборчивую, но всем уже в отделе известную.

— Василий Павлович одобряет вашу мысль, товарищ Лаптев, — весело сказал Коля, записывая в объемистую книгу предложение Лаптева. — Я сегодня передам это Капитолине Кондратьевне для исполнения. Вы довольны?

— Вполне! — рассмеялся Лаптев, радуясь энергии и непосредственности этого молодого, порывистого, симпатичного человека.

2

Прошло несколько дней. Капитолина Кондратьевна Волоокова, рассеянно перебирая на столе кипу разных бумаг, чертежей и инструкций, увидела бланк рационализаторского предложения с резолюцией главного металлурга и нахмурилась. По совести говоря, она ничего не могла возразить против предлагаемой Лаптевым переделки. Ведь она тогда еще, в первый раз взглянув на схему, в душе признала, что подобная переделка, правда, в самых общих чертах, когда-то тоже приходила ей в голову.

И сейчас, радуясь тому, что с пуском установки наконец-то будет устранен брак по коничкам, Капитолина Кондратьевна испытывала в то же время немалое смущение. Ведь все на заводе узнают, что совсем неопытный термист освоил и пустил в ход установку, ту самую, с которой ничего не могла поделать она, Волоокова.

Но ведь это значит признать превосходство над собой Лаптева! Ах, боже, не в Лаптеве дело! Придется признать превосходство чужой мысли, чужого творчества над ее опытом, над суммой ее огромных знаний!

Волоокова вздохнула. С каким удовлетворением положила бы она этот листочек в самый, дальний угол своего стола, но… это официальное предложение и на него нужен официальный ответ. Оно занумеровано, зарегистрировано, и через день за ним придет Коля Минута. Да и для завода это все-таки необходимо.

— Завод, завод! — задумчиво вздохнула Волоокова.

За многие годы работы, ради этого завода, она столько раз забывала о себе, о своих двух мальчишках, о муже. Столько раз страдала, ссорилась с людьми, кривила душой, что уж и тут придется ради него забыть о своем ущемленном самолюбии. Да и Шитов не даст заваляться этому листочку. Волоокова еще раз вздохнула.

— Тихон Петрович…

— Слушаю вас, Капитолина Кондратьевна.

— У нас в бюро заведено все делать сообща.

Лаптев насторожился.

— Странно, что на предложении только ваша подпись.

— Что же я могу поделать, Капитолина Кондратьевна, если никто не относится всерьез к моему предложению.

— Ведь вы вместе с Леной работаете на коничках?

— Да.

— Мне кажется, было бы удобнее, если бы на предложении стояли обе подписи — ваша и ее.

Лаптев почти с самого начала работы в бюро привык настороженно относиться к Волооковой. Но сейчас, уловив в ее голосе какие-то новые, как ему показалось, искренние нотки, он горячо сказал:

— Капитолина Кондратьевна, мне не важно, чье имя будет стоять на бланке предложения. Я хочу, чтобы мысль была проверена и проведена в жизнь, на пользу делу, которое мне поручено.

— Ну, вот и хорошо, — облегченно вздохнула Волоокова. — Впишите и ее фамилию.

— С удовольствием.

Лаптев пишет на бланке предложения фамилию Елены Осиповны. Волоокова удовлетворенно улыбается: «Он совсем не такой уж плохой, этот Лаптев».

Волооковой уже спокойнее. Теперь не то, что новый в их бюро человек, вопреки ее приговору и авторитету, оживил установку и устранил брак коничек. Просто, это два сотрудника ее, Волооковой, бюро, наконец, нашли решение вопроса, над которым все бюро билось целый год. И, конечно, всякому ясно, что сделано это под ее прямым руководством.

3

Лаптеву и Елене отвели для опытов старую печь, расположенную в углу цеха. С помощью двух слесарей и электрика они деятельно принялись за дело. Нужно было по своей схеме переделать установку, подвести от нее к опытной печи стальные газовые трубы, уплотнить все швы и соединения печи, поставить вытяжные устройства.

Елена охотно и горячо помогала Лаптеву: делала чертежи, эскизы, показывала рабочим, что и как делать, бранилась с начальством цеха, требуя то материалы, то инструмент, то людей в помощь.

Однажды, когда она и Лаптев стояли возле установки, обсуждая препятствия, неподалеку раздался голос Погремушки.

— От то ж знакомый хлопец! Слава богу, бо хоть одного своего человека встретил в этом заведении!

Оглянувшись, Лаптев увидел бывшего своего начальника по литейке Погремушко. Тот стоял во главе солидной группы людей и манил к себе Лаптева.

— Иди, иди сюда, бегун!

Вытирая руки, обрадованный Лаптев подошел к Погремушке.

— А, Тарас Григорьевич! Как дела в литейке?

— Не знаю, как они там у нас, дела, — огорченно сказал Погремушко, — бо вот третий день хожу тут: это невеселое хозяйство принимаю.

— Как принимаете? — не понял Лаптев.

— То, что слухаете. Это все главный металлург, тот Шитов, болячка ему в бок. Причепился до директора: поставь на укрепление Погремушко, да и только. А сколько ж я буду укреплять, он, тот Шитов, подумал? Кузницу укреплял? Укреплял. Литейку укреплял? Укреплял. Теперь эту термичку укреплять заставляют.

Лаптев улыбнулся.

— Что это ты тут мудришь? Давай докладай! — уже требовательным, хозяйским тоном обратился к нему Погремушко.

Лаптев кратко рассказал новому начальнику цеха все, что следовало.

— А когда закончишь? — уже наседал Погремушко. — Через полмесяца? Не годится. Так вот, давай за неделю, чтобы ты у меня давал все конички годными, а то я из вас из обоих вместе с Шитовым душу выну. А это кто у тебя, така гарна дивчина? — обратил он внимание на Елену.

— Инженер Лялина, — сухо представилась та.

— Ну, як воно у вас получается, товарищ Лялина? — сделав вид, что не замечает ее тона, спросил Погремушко.

— Получится, не беспокойтесь. Вы позаботьтесь, чтобы поскорее трубу доставили, да зонты над печами принялись делать, — и неожиданно добавила: — а шутки шутить мы сами умеем.

— Ого, яка зубаста, — опешил Погремушко, трогаясь дальше вместе с комиссией по передаче цеха.

Лаптев подивился. А ведь и вправду, прямая, а иногда и резкая, Елена с ним, Лаптевым, всегда была мягка и приветлива. А в последнее время он стал замечать на себе долгие, задумчивые взгляды своей молодой помощницы, но приписывал это ее заботе об удаче опыта. Когда Погремушко скрылся, Елена обратилась к Лаптеву:

— Какой хороший дядька, правда, Тихон Петрович?

— Ты отгадала, Лена, — улыбнулся Лаптев, — он человек хороший.

— Вам, наверное, у них было лучше работать, спокойнее?

— Как тебе сказать, — задумался Лаптев. — Конечно, все привычное было, свое… Товарищи хорошо знали друг друга, доверяли, помогали один другому. Легче было. Спокойнее. Но, знаешь, мне что-то не очень нравится спокойная жизнь, — и внезапно добавил: — дома у меня куда как спокойно! Тишина! — иронически усмехнулся он. — Так мне иногда от той тишины бежать хочется.

— Почему? — не поняла Лялина.

— Нету никого, — кратко сказал Лаптев, хмурясь, — скучно.

Больше ни о чем спросить Елена не посмела. Только потом, когда они снова принялись за работу, она, сама того не замечая, старалась все время держаться поближе к Лаптеву. Желая облегчить ему работу, она подавала нужный инструмент, делала расчеты, размечала, советовала.

Лаптев не придавал этому особенного значения. Такое предупредительное отношение товарища по работе он считал обычным и принимал как должное. Однако незаметно в душе его стало появляться теплое и признательное чувство к своей помощнице.

Однажды, когда установка была уже почти готова к пуску, Лаптев как-то нерешительно и смущенно обратился к Елене:

— Лена, сходи, пожалуйста, в библиотеку, возьми там книжку по газовой механике. А вот эту сдай.

— Хорошо, — согласилась Елена.

Придя в библиотеку, она обратилась к библиотекарю:

— Возьмите, пожалуйста, вот эту книгу, а мне дайте «Газовую механику», — и назвала номер абонемента.

Услышав хорошо знакомый номер Лаптева, Надя удивленно и испытующе взглянула на Елену.

Стараясь ничем не выдать свое волнение, она с каким-то непонятным, щемящим чувством рассматривала Елену, ее открытое, энергичное лицо, смелые большие глаза, красивый прямой нос, решительный овал ярких губ.

— Что вы так на меня смотрите? — прямо спросила Елена, заметив взгляд Нади.

— Ничего, — смутилась Надя и, стараясь быть как можно спокойнее, спросила:

— «Газовую механику» на вас записать или на… этот абонемент? — замялась она, кивнув на карточку Лаптева, и голос ее слегка дрогнул.

Почуяв нетвердость в голосе Нади, Елена поставила это в связь с нежеланием Лаптева идти в библиотеку и поняла, что эта девушка имеет к Лаптеву какое-то отношение.

— Конечно, на Тихона Петровича, — сказала она решительно.

— Но ведь тут расписаться надо будет.

— Не беспокойтесь, я распишусь.

— Хорошо, — чуть слышно вздохнула Надя, записывая книгу в карточку Лаптева, — хорошо, я запишу.

И Елена с неясным торжеством в душе отметила, что эта всегда подобранная стройная девушка как-то разом сникла, погасла, произнося последние слова.

Приняв от нее книгу, Елена решительно повернулась и пошла к двери.

— Послушайте, — решилась Надя, когда Елена уже открывала дверь, чтобы уйти. — А почему… почему Тихон Петрович сам не пришел?

— Он не может, — остановилась Елена в дверях.

— Но почему?

— Ну, просто… просто ему некогда.

Только тут Елена взглянула на Надю и смутилась.

Большие, широко раскрытые Надины глаза глядели на нее прямо и настойчиво, требуя прямого, честного ответа.

— Мы переделываем установку.

— Для светлой закалки?

— Да, — удивилась Елена.

— Калить конички?

— Конички, — изумленно повторила Елена. — А вы откуда знаете?

Но Надя не слышала вопроса. Она метнулась к полкам с книгами, лихорадочно блестя глазами и что-то там отыскивая. Потом умоляюще посмотрела на Елену.

— Подождите! Пожалуйста, подождите минуточку! Вот тут… я достала через центральную библиотеку… ему очень нужно! — и, вытянув, наконец, тоненькую неразрезанную книгу, подошла к Елене. — Пожалуйста, передайте Тихону Петровичу, только… — покраснела ока еще больше, — только, ради бога, не говорите, что это от меня.

Изумленная Елена приняла книгу, посмотрела на Надю, хотела что-то ее спросить, но та смотрела на нее так смущенно, что Елена промолчала, окинула Надю взглядом и, гордо подняв голову, вышла.

Придя на участок, она обостренным вниманием сразу уловила и с болью в душе отметила на себе ожидающий, смущенный взгляд Лаптева.

Приняв от нее книги, Лаптев прочел название второй брошюры и, обрадованный, воскликнул:

— Лена! Ну, какая ты умница! Ведь эту брошюру я столько искал! — Благодарно заглядывая в глаза Елены, он смущенно проговорил: — Прямо я не нахожу слов тебя поблагодарить. Что бы я делал, если бы ты мне не помогала! Как это ты нашла?!

— Не стоит меня благодарить, Тихон Петрович, — отвела Елена глаза от сияющего благодарностью взгляда Лаптева, и губы ее сами по себе, против воли, складывались в горькую, обиженную усмешку.

И, подавляя поднявшуюся в душе горечь, она ломким, неровным голосом спросила, не глядя на Лаптева:

— Чертежи готовы на новые элементы? Нет еще? Ну так я пойду потороплю.

Так, потупя голову, она пошла наверх, в технический отдел, сопровождаемая изумленным взглядом Лаптева, испытывая горькую обиду и стыд перед собой за то, что позволила зародиться в своей душе чувству к человеку, которому оно, это чувство, совсем не нужно и, наверное, было бы смешно, если бы он его заметил.

Ей вспомнились нередкая в последнее время невеселая какая-то отчужденная задумчивость Лаптева, его недавние горькие слова о покое, одиночестве, наконец, сегодняшнее его смущение, и этот тревожный, ожидающий взгляд, и радость, нескрываемая радость при получении книги от той, из библиотеки.

Так, расстроенная, с выражением обиды на лице, зашла она в небольшую комнату технического отдела узнать, готовы ли после исправления чертежи.

Когда Елена вернулась на участок, она была с Лаптевым попрежнему ровна и внимательна, попрежнему ему старалась во всем помочь и облегчить его работу, но на его вопрошающие взгляды не отвечала, отводя глаза в сторону.

4

Спустя полторы недели агрегат из установки, переделанной по схеме Лаптева, и опытной печи был готов.

Никому, даже Волооковой, не сообщая об этом и приказав молчать Елене, Лаптев разогрел установку, включил печь на нагрев и, загрузив в нее несколько маленьких блестящих стальных брусочков, стал ждать.

Через двадцать минут Лаптев повернул рычаг, и брусочки с громким шипением свалились в чан с водой.

Лаптев и Елена бросились к чану и дрожащими руками стали вытаскивать из него опытные брусочки.

За этим занятием и застал их Погремушко.

— Ну як, товарищ Лялина, — получается? — шутливо спросил он Елену, подмигнув Лаптеву.

Елена не отвечала, оголенными по локоть руками азартно продолжая шарить в баке. Наконец она резко поднялась и, держа в обеих руках по серому, тускло-матовому брусочку, подошла к Погремушке. Поднеся брусочки к самому его носу, она, смешно подражая Погремушке, выговорила:

— От, товарищ начальник, бачьте, як получается. Хай у вас так буде получаться!

Лаптев и Погремушко расхохотались, оба с разных сторон выхватили по брусочку из обеих рук Елены и впились в них глазами, рассматривая поверхность.

А Елена, возбужденная, задорно блестела глазами и, чуть не приплясывая от радости, хлопала в ладоши.

— Вот и все! Вот и все! — напевала ока поочередно Лаптеву и Погремушке, сосредоточенно изучавшим бруски. — Вот и все! Брака коничек больше не будет! Мы с Тихоном Петровичем дежурить в цехе больше не будем! Завтра переключим установку на закалочную печь и все! Примемся за другие детали.

Погремушко, оглядев бруски, выразил свое одобрение результатами закалки.

Только Лаптев пренебрежительно кинул брусок в угол цеха, за печь.

— Федот да не тот. — огорченно вздохнул он.

— Чем это не тот?! — набросились Елена и Погремушко на Лаптева. — Чем?

— Тем, что я ожидал лучшего.

— Та мне ж некогда ожидать лучшего! — воскликнул Погремушко. — У меня опять каждый день до десятка коничек изгорать стали! Давай завтра переключай трубы на рабочую печь и все!

Подошел дядя Вася и, посмотрев брусок, вздохнул, но мнения своего не высказал.

А Лаптев стоял на своем: результаты плохие, установка может дать закалку светлее.

Наконец Погремушко сдался.

— Ну бес с тобой! Упрешься — не сдвинешь. Но только давай договоримся: вот тебе еще неделя сроку и все, конец твоим опытам. Цех и так больше ждать не может.

— Хорошо, пусть будет неделя, — согласился Лаптев, снова отходя к установке.

— Лена, — обратился он к ней, — мне сейчас некогда, сходи, пожалуйста, к нашим в бюро, покажи первый результат.

— Ух, обрадую! — воскликнула Елена, забирая брусок.

В бюро сидела одна Капитолина Кондратьевна, чем-то сильно озабоченная.

Елена положила образец перед начальницей на стол и воскликнула:

— Вот, Капитолина Кондратьевна, светлая закалка!

Волоокова осторожно, с недоверием поднесла брусочек к глазам.

Елена в нетерпении впилась взглядом в ее лицо, ожидая похвалы.

При взгляде на серенький, совсем без окалины брусочек Капитолина Кондратьевна оживилась. Ее озабоченное, недоверчивое лицо прояснилось, наполнив ликованием сердце Елены.

Но затем тень грусти снова легла на лицо начальницы, сделав его тусклым и как-то сразу постаревшим.

— Да, неплохо, — тихо уронила она, опуская брусок на стол. — Неплохо.

— Какое неплохо! — возмутилась Елена. — Замечательно!

— Ну, до замечательного еще далеко, — слегка нахмурилась Волоокова, — но все же неплохо, — и вздохнула.

— Вот вы теперь вздыхаете, — обиделась Елена. — Когда-то вы говорили: совсем ничего не выйдет. Теперь вышло — так вы опять недовольны.

Волоокова долго сидела, не поднимая глаз на Елену, пораженная ее прямым упреком.

— Знаешь, Лена, — тихо, потупясь, проговорила она, наконец. — когда-нибудь, когда у тебя будет за плечами столько же лет опыта, сколько у меня, и к тебе придет человек сделать то, что не смогла сделать ты сама, — может быть, тогда ты меня поймешь. И, наверное, тебе так же, как и мне сейчас, будет грустно видеть подтверждение своей ошибки.

5

Шли дни. Лаптев и Елена бились у опытной установки. Но все попусту. Поверхность деталей получалась серая, иногда пестрая, с темными разводами и узорами. Мир и согласие между Еленой и Лаптевым стали постепенно нарушаться. Елена настаивала на том, чтобы переключить установку на рабочую печь и покончить, наконец, с браком коничек. А Лаптев стоял на своем: установка несовершенна, закалка грязна — нужно дорабатывать режим закалки, может быть, снова что-то менять в конструкции установки.

Волоокова, та вообще ничего не хотела-слушать о дальнейших опытах и переделках.

Нелегко было и Лаптеву. Слушая доводы Елены, убеждения Погремушки и советы Волооковой, он иногда сам начинал сомневаться в своей правоте. Горькие мысли томили его. Установка, в которую он вложил столько труда и энергии, с которой связал столько надежд и планов, — обманула его. И он мучился: в чем же все-таки дело? Почему поверхность стали, вместо светлой, получается матовой, серой, иногда даже пестрой с серыми разводами?

Замкнувшись, хмурый, неразговорчивый, Лаптев из последних сил днем возился с установкой, а вечером дома, ожесточенно сжав руками голову и выкуривая несчетное число папирос, сидел над схемами. И все напрасно. Установка не давала того, что он хотел, и он не знал, что делать дальше.

Дядя Вася острее всех переживал неудачи Лаптева и хоть не подавал виду, от души ему сочувствовал. Он видел, что эти неудачи угнетают инженера, что тот готов вот-вот пасть духом, бросить все опыты и остановиться на немногом уже достигнутом.

Дядя Вася замечал, как Лаптев с каждым днем становился все угрюмее и неразговорчивее.

Старый термист понимал, что он должен, даже обязан, теперь как-то помочь инженеру, у него были кое-какие соображения, но высказать их прямо он стеснялся — не хотелось обижать Лаптева.

Отпущенная начальником цеха неделя срока подходила уже к концу. Безуспешно испробовав все режимы закалки, Лаптев сидел у своей установки и, удрученно сгорбившись, зажав руки в колени, бесцельно смотрел в пол. Ничего не получалось.

Дядя Вася тихонько подошел к нему, тоже сел рядом на железную табуретку и принялся так же глядеть в пол, как бы стараясь понять, что это там рассматривает инженер.

Так, помолчав минуту, он спросил:

— Думаешь, Тихон Петрович?

— Нет, дядя Вася, уже не думаю. Все передумал.

— Э-э, плохо! — огорченно замотал головой дядя Вася. — Думать надо.

— Все уже перепробовали, все проверили. Газ совершенно чистый, никаких примесей. Чистый, а детали темнеют! Отчего темнеют, раз газ чистый?

— Кого спрашиваешь? — сморщился дядя Вася. — Сколько лет учился, старого бабая спрашиваешь! Моя дочка скоро доктор будет! Хирург! Меня ничего не спрашивает, сама рассказывает. Мы, говорит, батя, никакой чистоте не верим. Руки чистые — спиртом моем, инструмент чистый — кипятить кладем, чтоб еще больше чистый был. Халат чистый — каждый день два раза стираем. Если раз чистый, то два раза — еще чище будет.

Лаптев смотрел на дядю Васю внимательно, стараясь понять, что предлагает этот старик, за спиной которого огромный опыт.

— Как чистить газ? — в упор спросил Лаптев.

— Чего? — простовато поинтересовался дядя Вася.

— Как вы предлагаете очищать газ?

— Это мы не знаем. Наша грамота маленькая. Вот дочка у меня — грамотная! Если, говорит, чистый — еще чистить надо, лучше будет.

И, видя, что Лаптев понял его мысль, дядя Вася, довольный, встал с табуретки и направился к своим печам.

А Лаптев, согнувшись над столом, торопливо пририсовал в конце схемы новый баллон.

«Чорт знает, до чего просто! Как же он не догадался! Ведь и в современной установке не три, а четыре баллона, поэтому она и работает так чисто и безотказно!»

На другой день утром Лаптев подошел к мастеру.

— Дядя Вася! Вы не знаете, где бы достать старый баллон из-под кислорода?

— Знаем, — невозмутимо ответил дядя Вася. — За цехом один валяется. Пойдем, посмотрим.

— Айда.

Осмотрев старый баллон, Лаптев и дядя Вася взвалили его на плечи и принесли в цех. Потом Лаптев направился прямо в кабинет Погремушки.

Тот встретил его вопросом:

— Ты не забыл, экспериментатор, что сегодня твой срок кончается? Давай подключай свою батарею к рабочей печи!

— Тарас Григорьевич! Подождите еще два дня.

— Ни одного! На сборке нет коничек. Вчера опять целая печь изгорела. Мне и так директор обещается голову снять.

— Ну, хоть сутки. Я за это время поставлю еще один очистной баллон.

— Не могу, Тихон Петрович. Баллон ты можешь ставить, а печь подключай сегодня же.

— Когда переключимся на печь, баллон не поставить. Нужно будет на целые сутки отключать печь и установку, а вы этого не допустите.

— Слушай, Тихон Петрович, чего тебе еще надо? Ведь установка и так хорошо работает, брака не будет — и считай, твоя задача выполнена. Что ты еще мечешься?

— Дайте мне еще ночь срока и одного слесаря в помощь.

— Слесарей дам хоть два, а срока — нет. Не могу. Да и завод не может. Хватит экспериментировать, надо работать. Подключай сегодня же.

— Ну, так подключайте без меня! — зло хлопнул Лаптев дверью кабинета.

Внизу его встретила Елена Осиповна. Увидев злое, рассерженное лицо Лаптева, она поняла, что ему не удалось уговорить Погремушко отсрочить подключение установки ни на один день.

Всем сердцем сочувствуя Лаптеву, от души желая согнать с его лица это выражение хмурой злости и растерянности, она не могла в то же время подавить в себе чувство удовлетворения тем, что сегодня, наконец, будет введена в производственный цикл новая установка и навсегда отпадет мучительная проблема коничек. Но ей было перед Лаптевым неловко. Ведь она выходила победителем из их спора о подключении установки к печи, хотя сама вместе с ним всей душой хотела, чтобы закалка была более светлой, чтобы ее можно было применить не только к коничкам, но и к другим деталям.

Со свойственной ей прямотой она сразу и заговорила об этом.

— Ну что вы расстраиваетесь, Тихон Петрович? Ведь и это уже немалая победа. Да и заводу польза большая от вашей установки. Ведь, если разбираться глубоко, сконструирована совершенно новая и оригинальная установка. А вы опять чем-то недовольны.

Лаптев заколебался. Может быть, действительно они правы? Зачем еще что-то переделывать, когда поставленная задача решена?

А Елена продолжала:

— Честное слово, я не могу уже вас понять! Ведь давно ли мы с вами стремились только к одному — устранить брак коничек и больше ничего. И вот теперь достигли своей цели. Большее невозможно. Ведь так можно без конца переделывать.

— А как же, Лена, иначе?

— Мы — производственники. Раз добились одного успеха — надо использовать его на производстве, а там, если уж вас не удовлетворит, — можно и дальше работать. Но все-таки прежде всего производство, завод.

— Но если мы сразу можем дать заводу больше?

— Да ведь не можем.

— А вот и можем. Ты только послушай. Еще небольшая переделка…

Лаптев коротко рассказал Елене о разговоре с дядей Васей и установке еще одного очистного баллона.

Но Елена слушала недоверчиво.

— Кто поручится, Тихон Петрович, что этот баллон решит проблему?

— Я уверен в результатах.

— Но вы же и раньше уверяли, что закалка получится светлой. Где же они, ваши результаты?

— Почему «ваши», а не наши, Елена Осиповна? — нахмурился Лаптев.

— Да потому, что вы совершенно не хотите считаться с моим мнением, а все делаете по-своему!

— Ну, пожалуйста, делайте вы по-своему!

— А вот и сделаю. Возьму сегодня и подключу установку к рабочей печи.

— Не знаю, — иронически усмехнулся Лаптев, — не знаю, что у вас получится.

— Пойдемте лучше к Капитолине Кондратьевне и спросим, что она скажет, — стараясь потушить ссору, сказала Елена.

Так, оба сердясь, оба при своем мнении, они и пришли в бюро.

Сюда же несколько минут назад пришел Коля Минута и оживленно сказал Волооковой:

— Вы знаете, Капитолина Кондратьевна, во всем отделе ни у кого, ни в одном бюро, ни в одной лаборатории нет такого достижения! Да что там отдел! По всему заводу это будет самое крупное изобретение за год! Погремушко говорит, что от одного устранения брака коничек будет миллионная экономия. Я думаю о вашем бюро даже в газету написать — на весь Союз прогремите!

— А что же! — оживилась Волоокова, неравнодушная к славе. — Мы и действительно неплохо поработали над этим делом. Около года бились, пока хорошие результаты получили.

— Да, да, конечно! — подхватил Коля. — Только мне нужно узнать, какая работа проделана, и подсчитать сумму экономии от внедрения этого изобретения в производство.

— Работа, Коленька, проделана немалая! — заговорила Волоокова. — Во-первых, мы коренным образом реконструировали старую установку. Собственно говоря, это теперь уже наша собственная конструкция, конструкция нашего термического бюро. Я думаю даже ей и название дать такое «ТБ-1».

Когда Лаптев и Елена пришли в бюро, то застали там Колю с Капитолиной Кондратьевной, склонившихся над расчетами.

Увлеченные, они и не заметили вошедших.

Коля в возбуждении, поминутно поправляя очки, азартно писал на бумажке цифры и вслух считал.

— Видите, только от ликвидации брака по первому термическому получается около восьмисот тысяч рублей экономии.

— Кроме того, — подсказала Волоокова, — после закалки обдувать шестерни песком не надо будет? Не надо! Специальная очистка отпадает? Отпадает! Еще такая же экономия.

— Значит, при годовой экономии в полтора миллиона рублей, — азартно подхватил Коля, — вознаграждение авторам за изобретение составит… одну минутку! — Коля вытащил из кармана записную книжку и, раскрыв аккуратно выписанную тушью таблицу, продолжал: — Значит соста-авит, та-ак, составит, составит… восемнадцать тысяч рублей. Эх, чорт возьми, вот как здорово! — в восторге воскликнул он.

Переглядываясь, Лаптев и Елена молча слушали их расчеты.

Лаптев в глубоком раздумье, машинально чертил карандашом цифры, называемые Колей, и подсознательно, сквозь другие думы, им владевшие, отмечал: правильно, по его предварительным подсчетам, экономия тоже должна быть такая. И вознаграждение тоже…

Но тотчас же он стал думать о другом. Понимая, что Волоокова и Коля увлечены больше внешней, показной стороной дела, Лаптев почувствовал на себе еще большую ответственность за решение вопроса по существу, за его инженерное решение. Нет, надо добиться своего! Он решительно отбросил в сторону карандаш, который держал в руках, встал и вышел из бюро. Чего он мучается?! В конце концов он знает, с кем посоветоваться по этому делу!

Начальник лаборатории испытания металлов Виктор Иванович Берсенев работал в отделе металлурга с основания завода. Опыт его и авторитет были столь велики, что для всех было как-то само собой разумеющимся его непременное участие во всех производственных и общественных делах отдела.

Ни одно серьезное совещание инженеров отдела не проходило без того, чтобы не спросили и внимательно не выслушали мнение и советы Виктора Ивановича.

Точно так же не было ни одного состава партийного бюро отдела, в котором бы Виктор Иванович, старейший, еще дореволюционного стажа, коммунист, не был бы непременным и необходимым членом.

Люди почему-то всегда с разными своими нуждами, бедами, сомнениями шли советоваться к Виктору Ивановичу.

За время работы в отделе Лаптев только один раз встречался с Виктором Ивановичем, когда тот временно замещал секретаря партбюро. Лаптев приходил к нему встать на партучет.

Виктор Иванович в тот раз долго рассматривал партбилет. Он внимательно прочитал название знаменитой гвардейской части, выдавшей партбилет Лаптеву, и, понимающе тепло улыбнувшись, спросил, подавая его обратно:

— Не забываете боевых товарищей?

И Лаптев коротко и с гордостью ответил:

— Нет, не забываю.

Теперь, выслушав взволнованную речь Лаптева, Виктор Иванович нисколько не удивился тому, что этот новый инженер, оказывается, пришел просить у него совета: бороться ему против немедленного внедрения в производство своего изобретения или махнуть рукой — пусть делают, как хотят.

— Ну, а сами-то вы как думаете, Тихон Петрович? Заводу от какого варианта больше пользы будет? — спрашивает Виктор Иванович. — От теперешнего или от того, какой будет после переделок?

— Ведь приходится, Виктор Иванович, учитывать положение завода, создавшееся сейчас, сегодня. Заводу сейчас, сию минуту, надо переходить на светлую закалку коничек. По теперешней схеме можно начинать работать с некоторыми предосторожностями хоть сегодня, все-таки окалины почти совсем не будет, только вид некрасивый. Но, с другой стороны, если рассматривать в масштабе страны…

— А положение завода перед этим вы в каком же масштабе рассматривали?

— Каждый завод, Виктор Иванович, имеет свои особенные трудности.

— Ну, хорошо. Так, что же мы увидим, когда посмотрим на дело в государственном масштабе?

— А увидим, что, несмотря на все протесты Погремушки, надо все-таки воздержаться от подключения установки к печи. Надо бороться за самые совершенные технологические процессы, а не довольствоваться наспех склеенными, только для затычки заводских дыр и узких мест.

— Значит, совпадут интересы, — улыбнулся Виктор Иванович.

— Совпадут, — тоже улыбнулся Лаптев. — Только что же мне теперь делать-то? Если не настоять сейчас на переделке, то потом, когда установку подключат к печи, ни Погремушко, ни директор нас к ней с переделками близко не подпустят.

— Ну, что вы, Тихон Петрович! Зачем же думать, что только мы с вами вдвоем заботимся о совершенствовании технологии на нашем заводе? Правильная мысль всегда найдет поддержку в коллективе. В случае, если вам будет трудно, — поддержим.

— Спасибо вам, Виктор Иванович, — горячо поблагодарил Лаптев, — хорошо вы сказали.

— Это не я так говорю, — отмахнулся Берсенев от похвалы, — это время наше, это наша жизнь теперь так говорит, а я уж повторяю эти слова, у жизни подслушанные.