Глава II. Неаполь. — Аннунциата. — Подъем на Везувий. — Монашеские чудеса. — Иностранец и извозчик. — Вид на ночной Неаполь с горного склона. — Подъем на Везувий (продолжение)

Глава II. Неаполь. — Аннунциата. — Подъем на Везувий. — Монашеские чудеса. — Иностранец и извозчик. — Вид на ночной Неаполь с горного склона. — Подъем на Везувий (продолжение)

«Квакер-Сити» стоит здесь, в порту Неаполя, в ка­рантине. Карантин длится уже несколько дней и кон­чится не раньше чем через неделю. Мы избежали этого несчастья, потому что приехали из Рима по железной дороге. Конечно, никому не разрешается посещать корабль или съезжать на берег. Сейчас «Квакер-Си­ти» — это тюрьма. Пассажиры, наверное, проводят долгие знойные дни, поглядывая из-под палубных тен­тов на Везувий, на красавец город и чертыхаясь. Пред­ставьте себе, каково провести в подобных занятиях десять дней! Мы каждый день подплываем к ним на лодке и приглашаем их на берег. Это их успокаивает. Мы покачиваемся в десяти шагах от корабля и рас­сказываем им, как чудесен город; и как хорошо кормят в здешних отелях — лучше, чем где-либо в Европе; и как там прохладно; и какие там подают глыбы мороженого; и как великолепно мы проводим время, совершая экскурсии по окрестностям и на острова залива. Это их умиротворяет.

ПОДЪЕМ НА ВЕЗУВИЙ

Я долго буду помнить эту поездку на Везувий — отчасти потому, что это была интересная поездка, но главным образом потому, что она была очень утоми­тельна.

Мы втроем отдыхали два дня среди мирной и кра­сивой природы острова Искья, расположенного в восе­мнадцати милях от Неаполя; мы говорим — «отдыха­ли», но теперь я уже не помню, из чего состоял этот отдых, ибо, когда мы вернулись в Неаполь, оказалось, что мы не спим уже третьи сутки. Мы как раз собира­лись лечь пораньше и наверстать часть упущенного сна, когда услышали об этой экспедиции на Везувий. Нас набралось восемь человек, и нам предстояло вы­ехать из Неаполя в полночь. Мы запаслись на дорогу провизией, наняли экипажи, которые должны были доставить нас в Аннунциату, и, чтобы не заснуть, решили побродить по городу до двенадцати часов. Мы тронулись в путь точно в назначенное время и через полтора часа добрались до городка Аннунциаты. Вто­рой такой дыры на свете нет. В других итальянских городах жители, разлегшись на солнышке, спокойно дожидаются, пока вы не обратитесь к ним с вопросом или не совершите еще какой-нибудь поступок, за кото­рый с вас можно будет потребовать вознаграждение, но обитатели Аннунциаты лишены и этих остатков деликатности. Они хватают шаль, которую дама поло­жила на стул, подают ее и требуют вознаграждения — медную монетку; они открывают перед вами дверцу экипажа и требуют вознаграждения; закрывают ее, когда вы вылезете, и требуют вознаграждения; они помогают вам снять плащ — два цента; чистят ваш костюм, от чего он становится только грязнее, — два цента; улыбаются вам — два цента; сняв шляпу, кланя­ются с заискивающей миной — два цента; они спешат сообщить вам всевозможные сведения, например что мулов сейчас приведут, — два цента; теплый день, синьор — два цента; подъем продолжается четыре ча­са — два цента. И так без конца. Они набрасываются на вас, пристают к вам, назойливо вьются вокруг, потеют и пахнут самым возмутительным образом. Они готовы на любые унизительные услуги, лишь бы за них платили. У меня не было возможности по личным наблюдениям составить мнение о высших классах, но я кое-что слышал о них, и, судя по всему, отсутствие у них некоторых скверных привычек, свой­ственных черни, с лихвой возмещается другими, еще худшими. Какие попрошайки эти итальянцы! А неко­торые из них к тому же хорошо одеты.

Я сказал, что по собственным наблюдениям ничего дурного о высших классах сказать не могу. Я ошибся. То, что вчера вечером на моих глазах проделывал цвет их общества, — в других, более великодушных странах, по-моему, постыдились бы делать даже подонки. Зри­тели собрались сотнями — даже тысячами — в огром­ном театре Сан-Карло для... для чего? Для того, чтобы поиздеваться над старой женщиной, чтобы освистать, оскорбить, поднять на смех актрису, которой когда-то поклонялись, но чья красота теперь увяла, а голос потерял былую прелесть. Все говорили, что спектакль обещает быть очень интересным. Предсказывали, что театр будет набит битком, потому что поет Фредзоли­ни. Нам объяснили, что теперь она поет плохо, но что публика ее все равно любит. И вот мы пошли. И вся­кий раз, когда она начинала петь, они свистели и сме­ялись — весь блистательный зал, — а как только она уходила со сцены, они вызывали ее аплодисментами. Дважды она бисировала по пять-шесть раз подряд, и каждый раз ее встречали свистом, а когда она закан­чивала, провожали свистом и смехом, но тут же публи­ка требовала повторения и сыпался новый град насме­шек! С каким восторгом высокорожденные негодяи предавались этой потехе! Господа в белых лайковых перчатках и элегантные дамы смеялись до слез и вос­торженно рукоплескали, когда несчастная старуха по­корно выходила в шестой раз, чтобы терпеливо выдер­жать новый ураган свиста! Это было так жестоко, так бессмысленно и бездушно! Если бы этот зал был за­полнен американскими хулиганами, она покорила бы их своим мужественным, невозмутимым спокойствием (она бисировала снова и снова, улыбалась, любезно кланялась, пела как могла лучше, кланялась, уходила со сцены и, несмотря на непрерывный свист и насмеш­ки, ни на минуту не теряла самообладания); и, разуме­ется, в любой другой стране, кроме Италии, ее пол и ее беспомощность послужили бы ей достаточной защи­той — другой ей и не понадобилось бы. Сколько же мелких душонок набилось вчера в театр! Если бы директор театра мог собрать в своем зале только души неаполитанцев, без их тел, он нажил бы не менее девяноста миллионов долларов. Какой душой должен обладать человек, чтобы с удовольствием помогать трем тысячам подлецов освистывать, оскорблять и по­дымать на смех одинокую старуху, бесстыдно подвер­гать ее невыносимому унижению? Он должен обладать всеми скверными душевными качествами, какие только существуют. Мои наблюдения убеждают меня (я не рискую выходить за пределы личных наблюдений), что высшие классы Неаполя наделены этими качествами в избытке. В остальном это, возможно, очень хорошие люди; я не берусь судить.

ПОДЪЕМ НА ВЕЗУВИЙ (продолжение)

Неаполитанцы и по сей день глубоко верят одному из гнуснейших религиозных обманов, какие только существуют в Италии, — верят в чудесное разжижение крови святого Януария. Дважды в год попы собирают народ в храме и, выставив сосуд со свернувшейся кровью, показывают присутствующим, как она мед­ленно расползается и становится жидкой. Этот жалкий фарс повторяется ежедневно в течение восьми дней; и пока он длится, священники обходят толпу и собира­ют плату за зрелище. В первый день кровь разжижает­ся за сорок семь минут — храм переполнен, и надо дать сборщикам время сделать обход; затем с каждым днем, по мере того как сокращается число зрителей, она разжижается все быстрее и быстрее, и наконец на восьмой день, когда чудо уже не привлекает и сотни человек, она разжижается за четыре минуты.

Кроме того, до последнего времени здесь ежегодно устраивалась большая процессия: священники, горожа­не, солдаты, моряки и муниципальные советники от­правлялись брить голову изображению мадонны — на­битому и раскрашенному чучелу, похожему на манекен модистки, — волосы которого чудесным образом от­растали за двенадцать месяцев до прежней длины. Этот бритвенный обряд совершался еще лет пять-шесть тому назад. Он приносил большие доходы той церкви, которая владела этой замечательной мадон­ной, и церемония ее публичного бритья всегда прово­дилась с великим блеском и помпой — чем пышнее, тем лучше, так как чем больше был шум вокруг этого обряда, тем более многочисленная собиралась толпа и тем крупнее были доходы от него; но наконец при­шел день, когда папа и его слуги оказались в немило­сти у неаполитанцев, и городские власти запретили ежегодные представления с участием мадонны.

Эти два примера хорошо характеризуют неаполитанцев — два глупейших обмана, которым одна поло­вина жителей верит свято и безусловно, а другая либо тоже верит, либо молчит, способствуя таким образом мошенничеству. Я склонен думать, что неаполитанцы все верят в эти жалкие, дешевые чудеса, — люди, кото­рые требуют два цента каждый раз, когда кланяются вам, люди, бесстыдно оскорбляющие женщину, по мо­ему мнению, вполне на это способны.

ПОДЪЕМ НА ВЕЗУВИЙ (продолжение)

Эти неаполитанцы всегда запрашивают вчетверо, но если вы не торгуясь платите эту цену, им становит­ся стыдно, что они так продешевили, и они немедлен­но запрашивают больше. Получение или выплата де­нег неизменно сопровождается бурной перебранкой и усиленной жестикуляцией. Стоит купить ракушек на два цента, и при этом непременно произойдет ссора и скандал. Один «конец» в пароконном экипаже стоит франк — это закон, но кучер под тем или иным пред­логом всегда запрашивает больше, и если ему платят не торгуясь, тут же предъявляет новое требование. Рассказывают, что какой-то иностранец нанял в один конец одноконный экипаж; тариф — полфранка. В ка­честве опыта он дал кучеру пять франков. Тот потре­бовал еще — и получил еще франк. Он потребовал еще — и получил еще франк, потребовал еще — и по­лучил отказ. Он стал настаивать, выслушал еще один отказ и принялся скандалить. Иностранец сказал: «Хорошо, верните мне семь франков, и тогда посмот­рим», а когда получил деньги обратно, дал кучеру полфранка, и тот немедленно попросил два цента на водку. Могут подумать, что я предубежден. Не спо­рю. Мне было бы стыдно за себя, если бы я не был предубежден.

ПОДЪЕМ НА ВЕЗУВИЙ (продолжение)

Ну, как я уже говорил, проторговавшись с населе­нием Аннунциаты полтора часа, мы наняли мулов и лошадей и, клюя носом, направились в гору; за хвост каждого мула держался бродяга, притворявшийся, что погоняет животное, хотя на самом деле он просто висел на нем. Сперва я продвигался очень медленно, но потом мне расхотелось платить пять франков мо­ему провожатому за то, что он тянет моего мула за хвост и мешает ему взбираться по склону, и я уволил его. После этого я поехал быстрее.

Когда мы поднялись достаточно высоко, перед на­ми открылся великолепный вид на Неаполь. Мы, разу­меется, видели только газовые фонари — полукруг по краю залива, алмазное ожерелье, поблескивающее вда­ли сквозь мрак, не такое яркое, как звезды над голо­вой, но мягко переливающееся и гораздо более краси­вое; цепочки огней скрещивались и перекрещивались по всему городу, образуя прихотливые сверкающие узоры. А за городом, на обширной ровной кампанье, отмечая места, где во мраке прятались деревушки, были разбросаны ряды, круги и гроздья мерцающих, как драгоценности, огней. Примерно в эту минуту парень, который висел на хвосте лошади передо мной и без всякого повода то и дело терзал бедное живот­ное, был отброшен копытом футов на двести пять­десят; это происшествие в совокупности с волшебным зрелищем далеких огней привело меня в состояние безмятежного блаженства, и я был рад, что отправился на Везувий.

ПОДЪЕМ НА ВЕЗУВИЙ (продолжение)

Эта тема представляет собой великолепный мате­риал для целой главы, которую я и напишу завтра или послезавтра.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.