Октябрьское безумие

Октябрьское безумие

Есть дьяволу где порезвиться на русском просторе…

В. Никитин

Стороженко ужинал на кухне. Было 21 сентября 1993 года. Когда часы пробили ровно 20.00, он включил телевизор и с экрана на него взглянуло недовольное лицо президента. Он зачитал свой очередной указ за № 1400 о ликвидации парламента и разгоне избранных пародом депутатов Верховного Совета.

Внезапное решение Б. Ельцина ликвидировать во многом оппозиционно настроенный к нему парламент, сразу же накалило обстановку в Москве. Провинция не почувствовала запаха крови. Трезвомыслящие уловили в глазах кремлёвского Нерона отблески будущего большого побоища и пожара. Сразу же здание парламента опутали по периметру «колючкой» — спиралью Бруно. Кстати, применение этой колючей проволоки в подобных ситуациях запрещено одной из Женевских конвенций.

Омоновские орды все прибывали и прибывали из других регионов страны. Скоро парламент был полностью в кольце. На такую дикость мог пойти только человек с больной фантазией, боявшийся ответственности за содеянное предательство в Беловежье.

Итак, в роли оскорблённых оказались народные депутаты. На Руси издавна общественное мнение на стороне битого властью. Сразу же стихийно возникло движение защитников парламента и Конституции. Не прекращались митинги у Белого дома. В ответ власти Москвы ввели дополнительные отряды омоновцев. Пространство в районе станций метро «Баррикадная» и «Краснопресненская» покрылось, словно рыбьей чешуей, металлическими щитами стражей порядка. Кольцо окружения парламента теперь не сужалось, а расширялось. Скоро образовалось уже два кольца — внутреннее и внешнее. Граждан не стали подпускать близко к стенам Белого дома, но их не пугали дожди, холода, резиновые дубинки и автоматы.

Митинговые очаги тлели практически по всему периметру осажденного Белого дома. Стержневым требованием депутатов было: предоставить народным депутатам информационное окно на радио и телевидении. Власти его не давали. Продажные теле- и радиорепортёры словно не замечали другого мнения. Околопрезидентские шептуны постепенно усиливали давление на своего кумира, требуя скорейшего разгона парламента.

Отключение света, воды, телефонной связи и других коммунальных услуг ещё больше накалило обстановку, создавало взрывоопасную ситуацию внутри осажденной территории, где круглосуточно находились депутаты и защитники парламента — студенты, школьники, рабочие, офицеры, казаки, религиозные деятели, ветераны, москвичи и приезжие.

Митинги электризовали толпы. То, что придумали власти, являло верх вандализма и правового кощунства. Даже неудачники «гекачеписты» не додумались до такого варварства, — лишить людей тепла и света, воды и связи, тем более вчерашних соратников президента по развалу Союза.

Факт остаётся фактом: власти унизили себя очередной глупостью. Кто подсказал «всенародно избранному гаранту» такой сценарий с кровавым исходом? На этот вопрос ответит история.

Здание Белого дома охранялось департаментом охраны. Все они были сотрудниками МВД, однако в отличие от коллег, стоящих по ту сторону баррикад, выказывали лояльность парламенту. Разве этого не знала исполнительная власть? Знала! А если знала, то почему вела общество к нагнетанию обстановки, провоцированию беспорядков и кровавой конфронтации?

А теперь о самом главном — мятеже, путче, восстании — называют по-всякому. Лжедемократы назвали происшедшее мятежом. Стороженко же назвал это событие восстанием против ельцинского агрессивного режима. Он считал, что в авантюре, происшедшей 3 и 4 октября, повинны обе ветви власти. А в первую очередь пострадали оболваненные москвичи.

Слушая передачи телевидения и радио, читая официальную периодику, Николай приходил к мысли о полной схожести их содержания с вещанием доперестроечного периода, когда хвалебные оды вождям и их политическому курсу являлись обязаловкой. Власть платит тем, кто крутит ей музыку. Оппозицию же к голубому экрану правители не подпускали. В ответ на политическое хамство последняя вынуждена была создавать свои органы информации, которые, естественно, противостояли проправительственным «говорящим и пишущим головам».

У обывателя всегда существует недоверие к официальным источникам: слишком профессионально они врали, что вызывало у людей протест против неприкрытой лжи. Экономические промахи, астрономические займы и кредиты, популистские обещания, постоянно снижающийся уровень жизни, опротивевшее всем противоборство ветвей власти, опасная суверенизация по рецептам президента, — всё это заставляло задавать себе и близким вопрос: куда мы идём?

Средства политического оболванивания людей успокаивали общество скорыми подвижками. Президент к месту и не к месту хвастался всенародной поддержкой. Какой? В референдуме принимала участие одна треть населения, а если учесть подтасовки тех, кто считал голоса, то картина «всенародной избранности» сомнительна.

3 октября зажатые омоновцами с 21 сентября люди решили прорвать кольцо щитов и бронежилетов. Что же сдетонировало автоматно-пушечный огонь, большую кровь и сотни смертей ни в чем не повинных граждан?

Во-первых, многотысячный марш демонстрантов, прорвавших милицейский кордон на Крымском мосту. Во-вторых, провокационная стрельба еринских снайперов из мэрии по парламенту — искра обернулась пламенем. Москвичи бросились на цепи омоновцев, блокирующих здания гостиницы «Мир» и мэрии. Началась сшибка. Не надо быть опытным следователем, чтобы по следам пуль на стволах деревьев понять, кто и откуда стрелял по людям. Шквал стихии разрастался, превращаясь в вал мести и жестокости. Вот он, Пушкинский бунт!

Сначала пала мэрия на Калининском проспекте, потом двинули на телецентр «Останкино», не дающий руководству парламента сказать слово от демократической оппозиции. У телестудии собралось много митингующих, просто зевак и любопытных хроникёров «эпохальных» событий. Среди моря негодующих граждан находились и сторонники президента. Толпа всё настойчивее и злее требовала допустить представителей инакомыслия в телестудию. Вскоре прибыли на грузовиках оборонцы Белого дома во главе с генералом А. Макашовым. В момент народного напора на двери «Останкино» «сторожа» телецентра ударили со страха из автоматов и пулемётов. Охранников неожиданно огнём поддержали БТРы.

Стремительно летящие трассеры, горящие легковые машины и душераздирающие крики раненых слились в какую-то дикую картину столичной бойни. Стоны, проклятия и зовы о помощи были слышны везде. Люди — одни прятались за деревьями и бордюрными камнями, другие — ползли, третьи — бежали, падая, сраженные пулями. Потом все рассредоточились, оставив на асфальте не один десяток убитых и раненых, просящих пощады у добивающих их омоновцев. Прибывшие на БТРах дополнительные силы Ельцина довершали расстрел граждан…

А наутро начался варварский расстрел парламента. Из танков! Все эти картины своими глазами видел Николай Стороженко. Правду нельзя скрыть! Тем более телевизионщики из побоища устроили кровавое шоу. По людям, в центре столицы России, стреляли из орудий. Свои по своим.

Николай стоял рядом с кинорежиссером С. Говорухиным, который катал желваки и кричал:

— Мерзавцы, что же вы делаете?

Потом Говорухин напишет: «4 октября в 10 утра я наблюдал, как расстреливали парламент. Теперь мы знаем — в здании было много женщин и детей. Мы, зеваки, стояли на мосту, видно было, как на ладони. Свидетельствую: ни один защитник Белого дома не мог стрелять в нападавших — прямо за цепью солдат, вплотную к ним, стояли толпы зевак, поэтому и не разгоняли их. А танки, бившие прямой наводкой, стояли за нашими спинами».

Ударила танковая пушка. Снаряд разорвался внутри здания. Толпа на мосту возбуждённо закричала. Стороженко подошел к двум старикам, разговорился с ними. Оказалось, фронтовики-ветераны. Один из них сказал:

— Расстреляли Россию! Можно идти домой. В России начались окаянные дни.

К вечеру Белый дом сделался черным от копоти пожаров. Выгорело полностью несколько верхних этажей. Сгорела большая библиотека, вся правительственная документация, направляемая на рассмотрение в законодательный орган. Дом стоял мёртвый, глядя пустыми глазницами окон на кровавый закат. Президент гордился вместе с силовыми министрами П. Грачевым и В. Ериным стратегическим успехом предпринятого безумия. В газетах запестрели заголовки-плагиаты: «Демократия должна быть надежно защищена!» Эти слова говорил когда-то В. Ленин о пролетарской революции. Новый вождь не только повторил их, но и защитил свой трон таким образом от народа.

Говорят, Нерон от вида подожженного им Рима испытывал сладострастие. А что чувствовали парламентско-президентские нероны, поджигавшие Москву и направлявшие ОМОН латников то к «Останкино», то к Белому дому? Явно они думали не о людях, не о перемирии, не о компромиссах, а о своих интересах. Не волновал их вопрос, что Россия недосчитается многих прекрасных парней и девушек, так нужных для будущего строительства страны, и что пострадает демократия.

Глава государства, не обеспечивший личной безопасности подданных, способствующий расколу общества, а тем более санкционировавший орудийный расстрел граждан, должен предстать перед народным судом.

Американская телекомпания Си-эн-эн загодя удобно расположила телекамеры в ожидании большой крови. Ночью они уже знали о предстоящем штурме, поэтому с разрешения городских властей заняли крыши нескольких высоких зданий напротив Белого дома…

Точно передал атмосферу тех смутных часов по свежей памяти их свидетель, известный русский поэт Георгий Зайцев в стихотворении «Я это видел…», написанном 5 октября 1993 года.

Над Белым домом черные дымы,

И Си-эн-эн показывает миру,

Как танки бьют, как беззащитны мы…

И вся Москва уже — подобна тиру.

Чернеет обожженная душа,

Когда снаряды русского замеса

Взрываются, обыденность круша,

И защищают чьи-то интересы.

Душа черна (расстрелян русский Съезд!),

Как Белый дом, черна и молчалива.

И зреет, зреет яростный протест

Неслыханного русского мотива.

После побоища на следующее утро Стороженко побрел, как побитый, к расстрелянному зданию. Белый дом стоял закопченный и безглазый. Дымились кое-где оконные проёмы. Около стадиона лежали неубранные трупы молодых людей. Пройдя метров пятнадцать, Николай наткнулся на тело паренька лет восемнадцати в клетчатой рубашке и синей джинсовой куртке. Он лежал на боку. Два входных пулевых отверстия были чуть видны на спине. На вылете пули разворотили брюшину и часть бедра. «Изверги, против своих применяли пули со смещенным центром, или, как их называют в народе, „кувыркающие“,» — подумал Стороженко.

На углу дома покоился ещё один мужчина лет тридцати. В левой стороне груди на сером свитере виднелось пятно запекшейся крови. Правый глаз был закрыт, а левый почему-то безразлично смотрел на стоящее рядом дерево. У книжного киоска лежало пятеро убиенных, полуприкрытых невесть откуда взятыми белыми рушниками. На груди одного стояла иконка св. Николая. В окоченевшую руку другого старушка вставляла свечку, как в подсвечник…

Николай завернул за угол дома и в сквере наткнулся на девушку с простреленной головой. На спине тоже были видны следы от пуль. В кисти судорожно сжатой правой руки комья коричневой земли и скомканные осенние листья. Огромное бурое пятно под ней и вокруг. «На такую бойню мог пойти только двуногий упырь, а не президент — вождь нации, каким выставляет себя вчерашний секретарь самого большого обкома партии, как он всегда подчеркивал», — подумал Стороженко.

Кругом — очевидцы апокалипсического действа и волнующие рассказы, рассказы, рассказы, слезы, слезы, слезы.

— Власть, допустившая такую кровь, — преступница по всем статьям, — говорила молодая женщина. — Некоторые победители призывают к мщению. Но кому мстить? Ещё не похороненным, лежащим в скверах у Белого дома, гробам, обугленным трупам на этажах парламента, оставшимся сиротам? Кому? Общество расколото. Создаётся впечатление, что власть не знает, как вывести страну из тупика.

И словно уловив всю глубину мыслей последних слов женщины, Николай продолжил про себя её развитие: «Не знают правители выхода, — это так, поэтому, нервничая, делают ошибки и преступления. Они генераторы всяких бед. Я не доверяю президенту, ищущему везде врагов. Ему всегда кто-то мешал. Вчера мешала Компартия, Советы, а сегодня помешал парламент. Что дальше, вновь поиски скрытых врагов? Избави Бог нас от таких поводырей. Сегодня нам нужно спокойствие и взвешенность, а не преследование инакомыслящих и азартная мстительность. В доме, который нам строят нынешние либералы, неуютно и страшно будет жить.

Все политики выступают от имени народа, но перед тем же народом никогда не отчитывались, — ни цари, ни генсеки, ни президенты — и так вниз по вертикали.

То, что произошло — преступление! Общество потеряло Конституцию. Её просто растоптали и расстреляли. Мы стали жить вне поля Закона, не по праву Закона, а по закону права сильного…»

За всё время октябрьского безумия Стороженко спал мало, осунулся из-за переживаний и странствий по взбудораженной Москве. Он словно растворился в событиях. Вечерами, когда становилось не по себе от лжи «говорящих голов» с телеэкрана по поводу недавних событий, Николай включал диктофон, с которым он ходил к Белому дому, и слушал записи исповедей простых граждан. Они, только они, отражали правду происшедшего.

В разное время двухнедельного спора блики законности и юридической правоты отсвечивались на лицах той и другой стороны, но дальнейшие действия ветвей власти грешили то большей гордыней, то великим испугом. Стороны искали своих врагов среди своих, сначала по принципу «кто не с нами, тот против нас», а затем — «если враг не сдаётся, его уничтожают». В общем, Россия стояла на пороге гражданской войны.

В черные дни октября 1993 года правители были слепы и глухи, они стояли по разные стороны баррикад на своей родной земле. Поэтому в тот миг Стороженко отчетливо вспомнил слова:

Что там и здесь между рядами

Звучит один и тот же глас:

«Кто не за нас — тот против нас!

Нет безразличных: правда — с нами!»

А я стою один меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других.

Так мог сказать только Максимилиан Волошин.

Мы все обманулись, нас всех обманули. Конституции нет. Парламент разгромлен. Оппозиция притихла. Демократы хотят сильной руки. Нет, такая рука сейчас не поможет обществу. Нынче нужна — умная голова!