Арбатская история

Арбатская история

Интуицию я представляю себе как способность по отдельной части, по подробности, по одному какому-либо свойству восстановить картину целого.

К. Паустовский

Есть в юриспруденции такое понятие – насильственная смерть. Это убийство, самоубийство и несчастный случай. Теоретически любое из уголовных дел, связанных со смертью человека от различных орудий – острых, тупых, огнестрельного оружия – можно вписать в этот треугольник. На практике все намного сложнее. Есть множество примеров, когда следователям и экспертам, несмотря на их усилия и самоотверженность, так и не удавалось до конца раскрыть тайну магического треугольника. Бывает, однако, что опыт и талант этих людей оказываются выше средних профессиональных величин. Тогда ларчик открывается удивительно легко. Вот как раз такой случай.

* * *

Перебирая в памяти различные эпизоды, связанные с работой, вспоминается история, которую я впервые услышал от одного из коллег, Александра Седова. Несколько лет спустя в поздней беседе за чашкой кофе об этом же событии мне поведал Владимир Стрелков, бывший юрист, журналист одного из популярных столичных изданий. Всякий раз, когда я кому-то рассказываю об этом случае или просто вспоминаю его, исключительность, необычность его захватывает меня, как и тогда, когда я впервые услышал о нем. Кстати говоря, Александр Седов и Володя Стрелков по сей день не знают друг друга, но это скорее оказалось счастливым обстоятельством, так как из уст двух не знакомых друг другу людей я узнал совершенно разные подробности одного и того же события.

Если вы москвич или человек приезжий, но хорошо знающий столицу, то без труда представите себе один из переулков Старого Арбата. Там в одном из домов в трехкомнатной квартире на четвертом этаже жила семья Федора Спиридоновича Серова. Глава семьи после демобилизации работал в каком-то министерстве, его жена, Антонина Анатольевна, вела прием неподалеку в районной стоматологической поликлинике, а сын Игорь учился в шестом классе одной из московских школ. У мальчика была отдельная комната, окно которой выходило в крошечный дворик, казавшийся островком среди окружающих его каменных громад.

Утро 19 апреля началось как обычно. Глава семьи вышел из дома около семи часов утра, на работу ему было к восьми и ехать предстояло около часа. Спустя минут сорок ушла Антонина Анатольевна. В кухне на столе она оставила сыну завтрак и записку: «Игорек, не забудь вымыть посуду. Купи в булочной хлеб и молоко. Целую, мама». Игорь еще спал. Учился он во вторую смену, и родители по утрам обычно не будили сына, успевавшего сделать часть уроков еще с вечера.

Мальчик почти лежал, грудью навалившись на стол. Одежда и пол вокруг него были в крови…

Первой с работы обычно возвращалась Антонина Анатольевна. Но в этот день, задержавшись в магазине неподалеку от дома, она встретила на улице мужа, стоявшего у табачного киоска. В подъезд они вошли вместе. Открывая дверь английским ключом, Федор Спиридонович невольно покачал головой:

– Опять Игорь забыл закрыть нижний замок, да и верхний заперт только на один оборот.

– Он, наверное, очень спешил, вот и захлопнул дверь, – отозвалась Антонина Анатольевна, проходя в кухню. – Завтрак съел, а до обеда так и не дотронулся.

В квартире было тихо. Федор Спиридонович, устроившись в кресле, просматривал свежие газеты. Жена хлопотала на кухне, готовила ужин. Дверь в комнату Игоря была приоткрыта. Из нее доносилась музыка, и Федор Спиридонович подумал, что сын забыл выключить радиоприемник. Войдя в комнату, неожиданно для себя в полосе света, падающего из коридора, он увидел сына, сидящего за письменным столом в странной, неестественной позе. Не окликая Игоря, он включил свет и замер. Мальчик почти лежал, грудью навалившись на стол. Одежда и пол вокруг него были в крови.

Полчаса спустя к Серовым прибыла оперативная группа: следователь прокуратуры, эксперт-криминалист, сотрудники уголовного розыска. Еще через десять минут подъехал дежурный судебно-медицинский эксперт. Это был один из старейших судебных медиков Москвы Юрий Владимирович Рудик.

Теперь во всех комнатах квартиры Серовых горел свет. Федор Спиридонович, безучастный к окружающим и происходящему, оцепенев, сидел у окна, устремив неподвижный взгляд на темный прямоугольник за широкой венецианской рамой. Голос следователя заставил его вздрогнуть:

– Скажите, Серов, у вас имелось огнестрельное оружие?

Федор Спиридонович, не вставая со стула, ответил:

– С войны у меня сохранился трофейный пистолет марки «Зауэр». Именное оружие. Подарил мне его перед самой демобилизацией на прощальном вечере наш комдив, в 1946 году. Пистолет заперт у меня в столе.

Он прошел в кабинет и, достав из кармана ключи, открыл нижний ящик большого двухтумбового стола. Там лежали какие-то бумаги, пачка пожелтевших, вероятно, фронтовых фотографий и совсем еще новая темно-коричневая кобура. Пистолета в ней не было. Схватив кобуру и убедившись, что она пуста, Федор Спиридонович начал лихорадочно выдвигать один за другим ящики стола. На пол летели пачки бумаг, старые газеты, документы, записные книжки, фотографии.

Следователь прокуратуры, невысокий худощавый мужчина лет сорока, прислонившись к стене, грустно смотрел на борьбу хозяина с его реликвиями, потом тихо сказал:

– Когда в последний раз вы видели у себя в столе пистолет?

Федор Спиридонович устало опустился на стул.

– Точно затрудняюсь сказать. Пожалуй, в феврале. Двадцать третьего вечером ко мне зашли друзья. Расчувствовался я, полез в ящик за фотографиями. Пистолет был на месте.

* * *

Осмотр места происшествия показал, что у Игоря имелось слепое огнестрельное ранение левой половины шеи с повреждением крупных сосудов. Оружия в комнате обнаружить не удалось, между тем, судя по направлению потеков крови, вероятность передвижения мальчика после ранения экспертом полностью исключалась. Стол, за которым он был обнаружен, немного отстоял от стены, на нем были разложены учебники, лежал полураскрытый портфель и несколько книг. Окно в комнате находилось справа от стола, стекла его были целы, форточки закрыты снаружи и изнутри, а рамы аккуратно обклеены бумагой. Кроме того, сантиметрах в двадцати от левой ножки стула, на полу, лежало расколовшееся пополам небольшое карманное зеркало размером чуть больше папиросной коробки. И все же при самом тщательном осмотре пистолет Федора Спиридоновича ни в комнате Игоря, ни вообще в квартире Серовых отыскать не удалось.

К полудню следующего дня стали известны результаты судебно-медицинского вскрытия. Его производили два судебных медика. Юрию Владимировичу помогал его более молодой коллега. Экспертам долго не удавалось найти пулю, хотя направление раневого канала было им приблизительно известно. Входное огнестрельное отверстие, маленькая круглая дырочка диаметром около 6 мм, располагалось на левой половине шеи. Налет копоти и внедрение порошинок на коже свидетельствовали о том, что выстрел был произведен с близкой дистанции, а отсутствие выходного отверстия позволяло предполагать, что пуля находится в теле мальчика.

– Рудик в сложных случаях работал обстоятельно и неторопливо, – рассказывал мне Александр Петрович. – Пожалуй, даже слишком неторопливо. Так иногда казалось не только следователям и работникам милиции, но и нам, его коллегам. В тот день лишь через два часа после начала вскрытия он уверенно сказал: «Вероятно, мы встретились с внутренним рикошетом. Пуля ударилась о кость и изменила свое направление. Придется сделать несколько рентгенограмм черепа и верхнего отдела грудной клетки».

Пока готовили к работе рентгеновский аппарат, Рудик, положив руки на спинку стула, расслабился на несколько минут:

– Присядьте, Гена, и вы, – сказал он помощнику. – Пожалуй, сегодня нам придется задержаться дольше обычного. Поиски снаряда в теле могут быть очень длительными. Вот пара примеров, давних, как сама судебная медицина, и свежих одновременно. Вчера перед сном, – пояснил Рудик, – зная о сегодняшнем вскрытии, я просмотрел кое-какую литературу по огнестрельным повреждениям. Так, один из иностранцев, кажется, итальянец Гануто, еще в 20-х годах описал случай, когда пуля из пистолета, срикошетировав от черепа, закончила свой путь в левой почке! Представляет интерес и сообщение профессора Л. М. Эйдлина, одного из крупнейших в советские времена специалистов по баллистике. Извозчик, пишет профессор, был убит выстрелом в затылок. Ранение было слепым. Эксперт в поисках пули исследовал ткани головы и кости черепа, но безрезультатно. Тогда он предположил, что снаряд вышел через широко открытый рот. И такое случалось в нашей практике. Но другой врач, более опытный, обнаружил пулю, выпущенную из револьвера «наган», под кожей кончика носа. Впрочем, снимки уже, кажется, готовы.

Юрий Владимирович подошел к окну, где было светлее, и начал просматривать рентгенограммы.

– Вот это фокус, – воскликнул он. – Взгляните-ка сюда, друзья. Кажется, она где-то у позвоночника, на уровне шейных позвонков.

Действительно, минут десять спустя, разрезав сзади кожу шеи, Радик извлек пулю и передал ее следователю, которого давно ожидала машина. Криминалисты были заранее предупреждены о необходимости крайне срочного исследования пули с целью определения ее калибра и марки оружия. Работа эта заняла у них не много времени. Измерив диаметр пули и сравнив ее форму и длину со стандартными образцами, эксперты пришли к выводу, что она выпущена из немецкого пистолета «Зауэр», калибра 6,35 мм.

Но куда делся пистолет? На это ответа не было. Марка его оказалась слишком редкой, чтобы можно было предположить возможность существования другого «Зауэра», помимо того, который непостижимым образом исчез из стола Серова. Следствие оказалось на распутье. Так что же в действительности случилось с Игорем? Несчастный случай? Самоубийство? Или самое страшное – коварно задуманное преступление с убийством подростка?

СПРАВКА

Анализируя подобные ситуации, известные шведские криминалисты А. Свенссон и О. Вендель пишут в своем классическом руководстве «Раскрытие преступлений» следующее: «Стараясь решить вопрос о том, погиб ли человек в результате несчастного случая, покончил с собой или был убит каким-либо другим лицом, всегда следует предполагать самое худшее – убийство. Даже в том случае, когда обстоятельства дела самым убедительным образом говорят в пользу предположения, что имело место самоубийство или несчастный случай, их следует подвергнуть возможно более детальному исследованию. Умный убийца может прекрасно инсценировать несчастный случай или придать убийству видимость самоубийства. Такой убийца имеет возможность организовать дело так, что те, кто слишком поверхностно относятся к лежащей на них обязанности выяснить обстоятельства дела, будут введены в заблуждение. Однако систематическое и тщательно проведенное расследование обнаружит истину».

Большинство лиц, ведущих расследование, полагало, что Игорь был убит. В случае неосторожного выстрела или самоубийства пистолет обязательно должен был бы остаться в комнате, рассуждали они. На их стороне были и немногие объективные факты: так, судебно-медицинская экспертиза полностью исключила после такого тяжелого ранения малейшую возможность мальчика к передвижению и самостоятельным действиям, в результате которых он мог бы сам спрятать или выбросить пистолет. Да и сама поза Игоря за столом свидетельствовала о том, что он даже не успел встать со стула после того, как раздался выстрел.

– Но если Игорь был убит, значит, в квартире кроме него находился неизвестный, который и забрал с собой оружие, – возражали их оппоненты. Между тем малейших следов, подтверждающих это предположение, обнаружено не было. Запертая дверь, закрытые окно и форточка, отсутствие посторонних отпечатков пальцев на предметах обстановки. Опрос соседей тоже не дал эффекта: большинство людей находилось на работе, выстрела никто не слышал. И тому нашлось объяснение – рядом с домом велась какая-то стройка, шум и грохот мучили людей с утра до конца вечера.

Самоубийство. Что могло толкнуть тринадцатилетнего мальчишку на такой необъяснимый страшный поступок? Семья у Седовых была дружной, почти образцовой. Сын очень любил отца, гордился его боевыми заслугами, помогал матери, что среди ребят его возраста встречается не так уж часто. Родители утверждали, что утром, когда они уходили на работу, мальчик еще спал. С вечера Игорь был абсолютно спокоен. Придя из школы, играл около часа в хоккей, потом с восьми до десяти вечера делал уроки. Никому не звонил.

Хорошего мнения о мальчике были и его преподаватели. Дисциплинированный, исполнительный, один из лучших учеников класса. И лишь учительница литературы, классный руководитель 6-го «Б» класса, сказала следователю:

– Золотой мальчишка. Но. крайне впечатлительный. Мечтатель и фантазер. Правда, скрывал это от всех. Очень любил литературу и историю, был менее склонен к точным наукам, великолепно рисовал. Хлопот у нас с ним никогда не было.

* * *

Прошло два дня, но следствие не продвинулось ни на шаг. Комната Игоря была опечатана. И тут следователь решил еще раз осмотреть место происшествия. Он пригласил с собой Рудика и эксперта-криминалиста. Втроем они молча вошли в уже знакомый им старый московский дом.

В комнате все оставалась на своих местах. Она была большой и светлой, хотя окно в ней было только одно. Стены, выкрашенные краской приятного зеленого цвета, делали ее еще просторнее. Стол, два стула, в углу кресло-кровать – мебель, входившая тогда в моду. Над столом портрет Игоря в металлической рамке – любительская фотография, сделанная, вероятно, отцом. Напротив портрета, но чуть ниже его, на противоположной стене кнопкой был приколот к стене чистый листок бумаги из ученической тетради в клетку. Лишь бросающееся в глаза бледно-коричневое круглое пятно на блестящей поверхности паркета, свидетельствовало о недавней трагедии.

Скрупулезно, словно впервые, метр за метром они начали повторный осмотр. Особенно тщательно осмотрели окно и подоконник. Рамы были обклеены пожелтевшей к весне бумагой, которая покрывала даже обе задвижки – наружную и внутреннюю. Форточки закрыты. Балкона в квартире Серовых вообще не было.

За работой незаметно пролетели два часа. Пока следователь беседовал в соседней комнате с безучастным ко всему Федором Спиридоновичем, а криминалист особым составом обрабатывал окна, стены и полированную поверхность мебели, надеясь найти отпечатки пальцев, Юрий Владимирович на какое-то время оказался без дела. Мешать товарищам ему не хотелось, и когда среди учебников на столе он заметил томик Пушкина, то, открыв его, присел и незаметно для себя увлекся чтением.

Это были «Повести Белкина». Он почти дочитал «Метель», когда его отвлек от книги голос следователя:

– Юрий Владимирович, пожалуй, на сегодня хватит. Машину я уже вызвал. Спустимся вниз, дождемся на свежем воздухе.

Час спустя Рудик был уже у себя дома, почти на другом конце Москвы. После ужина он, порывшись в личной библиотеке, нашел «Повести Белкина» и с наслаждением продолжил прерванное чтение. Юрий Владимирович дочитал «Метель», еще раз перечитал «Станционного смотрителя». «Пушкина нельзя читать долго и помногу, – подумал он, – иначе теряется прелесть прекрасных, похожих на музыку строк, их удивительная гармония и свежесть, аромат и строгая красота, свойственные лишь классической прозе. Еще «Выстрел». – Он полистал книгу. – Всего несколько страниц.»

Буквально само начало этой великолепной повести вызвало у Рудика необъяснимое волнение. Ему показалось, что название новеллы и даже дух ее в какой-то степени ассоциируются с делом, которым он занимается вот уже третий день. Он провел рукой по влажному лбу и прошелся по комнате.

– Вот наваждение, так ведь всю ночь не уснешь. – Заставив себя успокоиться, он дочитал «Выстрел» до конца. Потом просмотрел еще раз, обратив внимание на некоторые места:

«…Главное упражнение его (Сильвио. – Прим. М. Ф.) состояло в стрельбе из пистолета. Стены его комнаты были все истончены пулями, все в скважинах, как соты пчелиные.» Юрий Владимирович перевернул пару страниц: «В картинах я не знаток, но одна привлекла мое внимание. Она изображала какой-то вид из Швейцарии; но поразила меня в ней не живопись, а то, что картина была прострелена двумя пулями, всаженными одна в другую.

– Вот хороший выстрел, – сказал я, – обращаясь к графу.

– Да, – отвечал он, – выстрел очень замечательный. А хорошо вы стреляете? – продолжал он.

– Изрядно, – отвечал я, обрадовавшись, что разговор коснулся наконец предмета, мне близкого. В тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется, из знакомых пистолетов.

– Право? – сказала графиня с видом большой внимательности, – а ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?

– Когда-нибудь, – отвечал граф, – мы попробуем. В свое время я стрелял не худо, но вот уже четыре года, как я не брал в руки пистолета.

– О, – заметил я, – в таком случае бьюсь об заклад, что ваше сиятельство не попадете в карту и в двадцати шагах: пистолет требует ежедневного упражнения. Это я знаю на опыте.»

Остановившись на этом месте, Юрий Владимирович заставил себя вспомнить комнату Игоря. Фотографическая память, свойственная, впрочем, многим людям нашей профессии, вырабатываемая годами, позволила ему представить комнату так, словно он теперь там находился и даже не выходил их нее. Рудик закрыл глаза. Так было удобнее думать и вспоминать. Вот окно, слева от него стол, за которым сидел мальчик. В левом углу кресло-кровать, у этой же стены еще один стул и две полки с книгами. На полу ничего, кроме разбитого зеркала и следов крови. Над столом портрет Игоря, на противоположной стене – абсолютно чистый листок бумаги.

Листок бумаги в клетку из школьной тетради. Прикреплен так, что находится за спиной у сидящего, и приколот наспех – всего одной кнопкой. Если мальчик хотел что-то написать, удобнее было бы повесить его у себя перед глазами. Но если человек за столом возьмет в руки зеркало.

Рудик открыл глаза, потом опять закрыл их, проверяя себя. Если сидящий возьмет в руки зеркало, то он обязательно увидит в нем отражение листка.

Догадка словно обожгла его. Листок бумаги – это. мишень! Мальчишка целился в нее, держа в левой руке зеркало, а в правой – пистолет, как бы стреляя назад через плечо. В комнату вошла жена, но Рудик не замечал ее. Он подошел к телефону и набрал номер следователя.

– Григорий Иванович, извините за поздний звонок. Все думаю об арбатском деле. И пришла мне в голову такая мысль.

– Да и мне не спится, Юрий Владимирович. Вот поужинал, хотел почитать, но чтение сегодня что-то не идет. И по телевизору ничего интересного.

– Григорий Иванович, помните листок бумаги, который висел на стене прямо напротив стола?

Прошло несколько секунд.

– Отлично помню. Листок в клетку. Приколот к стене одной кнопкой. Абсолютно чист, без каких-либо надписей. Я еще подумал: чего ради он тут висит? Но как-то не придал этому значения. Хотел спросить отца, но несчастному и так довольно наших вопросов.

– Ну, если вы запомнили листок, то, безусловно, представляете и разбитое зеркало на полу, рядом с левой ножкой стула.

– Зеркало я заметил сразу, как только мы впервые вошли в эту комнату. Оно описано в протоколе осмотра и приобщено к делу.

– А не мог ли быть такой вариант, – Рудик сделал паузу и переложил трубку в другую руку. – Мальчик сидит за столом, бумага у него за спиной. В левой руке он держит зеркало, в правой – заряженный пистолет. Целится он в листок как в мишень, используя зеркало. При этом правая рука его сильно согнута в локтевом суставе, почти под прямым углом. При таком положении руки ствол пистолета находится всего в нескольких сантиметрах от шеи.

– Даже не знаю, что и сказать, Юрий Владимирович. Фантастическая идея! Как она вам пришла в голову?

– Я заметил на столе у Игоря «Повести Белкина». Сначала подумал, что книга рекомендована школьной программой. Есть там, однако, одна вещь. «Выстрел», превосходная небольшая повесть. Помимо занимательнейшего сюжета могла бы служить отличным руководством по стрельбе из пистолета. Потом я попытался связать воедино зеркало и листок на стене, проведя между ними прямую линию.

– Но при вашем варианте пистолет обязательно должен был остаться в комнате.

– Значит, в ней находился кто-то еще кроме мальчика.

– Вот об этом я и думаю все эти дни. По логике, оружию, если принять за основу вашу версию – несчастный случай, деваться некуда. Ведь ранение было смертельным.

– Да, смерть наступила очень быстро, спустя считаные секунды. После такого ранения не то что мальчик, и взрослый человек встать бы не успел.

– И встать бы не успел, – повторил следователь слова Рудика. – Юрий Владимирович, вы завтра с утра на работу?

– Буду у себя.

– А не встретиться ли нам еще раз у Серовых и не прикинуть ли ваш вариант непосредственно на месте?

– Неплохая мысль. К девяти буду ждать вас на Арбате.

– Спокойной ночи и спасибо, Юрий Владимирович. —

На другом конце провода повесили трубку.

* * *

…Следователь сел за стол и взял в руки зеркало, половинки которого были склеены тонкой полоской лейкопластыря. Теперь предполагаемая мишень была у него за спиной. Левой рукой он поднял зеркало до уровня глаз, и Рудик, стоявший рядом, увидел, как в зеркале отчетливо отразился листок бумаги.

– Видно великолепно, Юрий Владимирович, – сказал следователь. – Отсюда до стены около четырех метров, а листок как на ладони. – Он тронул блестящую поверхность указательным пальцем правой руки, которую согнул в локтевом суставе почти под прямым углом. – Действительно, при таком положении руки, если предположить, что в ней находится пистолет, до места ранения на шее меньше пяти-шести сантиметров.

Он повернул зеркало слегка вправо и тут же зажмурил глаза. В лицо следователю стремительно прыгнул солнечный зайчик. Произошло это так неожиданно, что он опустил зеркало и потер глаза.

– Я буквально ослеп на несколько секунд. – Он взглянул на окно, находившееся справа от него, через которое была видна крыша соседнего дома и голубое небо, на котором ослепительно сияло утреннее апрельское солнце.

Мальчик, на секунду ослепнув, теряет ориентировку, одновременно меняется и положение ствола пистолета. Тогда он непроизвольно нажимает на курок…

– Вот в эту секунду и мог произойти выстрел, – сказал Рудик, быстро подойдя к столу. – Поднимите-ка еще раз зеркало, Григорий Иванович, и представьте на своем месте мальчика. Он целится в листок, находящийся у него за спиной. Зеркало, как мы предполагаем, держит в левой руке, заряженный пистолет – в правой. Несколько раз поднимает и опускает его: так прицеливаются все, у кого в руке находится оружие. На какое-то мгновение он поворачивает плоскость зеркала вправо, и луч солнца, отразившись от него, ударяет ему в глаза. Мальчик, на секунду ослепнув, теряет ориентировку, одновременно меняется и положение ствола пистолета. Тогда он непроизвольно нажимает на курок.

– Что ж, в логике и наблюдательности вам не откажешь, Юрий Владимирович, – восхищенно сказал следователь. – Надо запросить сводку погоды на 19 апреля.

Впрочем, больше для порядка, – добавил он, подойдя к окну. – Все это время стоят ясные солнечные дни. Кстати, солнце будет сегодня подниматься все выше и выше, а скроется лишь к вечеру. Действительно, хорошая квартира, солнечная сторона.

В этот же день следователь опять встретился с Серовым. Отец Игоря осторожно вошел в кабинет и, сев на предложенный стул, поднял на Григория Ивановича усталые воспаленные глаза.

– Вернемся к нашему последнему разговору, Федор Спиридонович. Показывали ли вы пистолет сыну?

– Пожалуй, раза два Игорь видел его. Первый раз – несколько лет назад, сразу же после демобилизации. Тогда он был совсем малышом, учился в первом или во втором классе. Второй раз совсем недавно. Выбил он что-то больше сорока очков из малокалиберной винтовки на школьных соревнованиях. Первое место занял. Вечером гордо так заявил об этом. Я обрадовался, расчувствовался, вспомнил войну. Тогда я и показал ему пистолет. Было это в январе во время школьных каникул.

– Подробно опишите марку пистолета, его внешний вид. Имелись ли к нему боеприпасы? – Следователь закурил и, предложив сигарету Серову, прошелся по кабинету. – Ну а как вы сами относитесь к этому случаю? Я понимаю, тяжело об этом говорить, но истина нужна вам не меньше, чем следователю. Результаты судебно-медицинской и криминалистической экспертиз вам известны?

– Куда исчез пистолет, я не знаю. Я первый вошел в комнату Игоря, и могу только поклясться в том, что оружия там не было. До вашего прихода все оставалось на своих местах, но одна мысль не дает мне покоя: не было ли кого-то вместе с Игорем в его последние минуты?

– Вот это нам и необходимо выяснить. Скажите, Федор Спиридонович, кроме Игоря и вашей жены знал ли кто-нибудь о том, что у вас хранится оружие? Может быть, одноклассники Игоря?

– Я просил его об этом не распространяться. Впрочем, за то, что он об этом никому не говорил, поручиться не могу. У сына было много друзей.

– Назовите тех, с кем он особенно дружил.

Школа, где учился Игорь, находилась неподалеку от его дома. Опросить целый класс оказалось делом нелегким. В школе следователь пробыл до полудня, но ни на шаг не приблизился к цели. У Игоря действительно было немало друзей. Ребята и преподаватель физкультуры говорили, что он посещал стрелковую секцию и даже успешно выступал на соревнованиях. Однако никто из мальчиков не знал, что в квартире Серовых хранилось оружие. Когда Григорий Иванович просил ребят назвать тех, с кем дружил Игорь вне школы, почти все назвали Бориса Венедиктова, который раньше учился в их классе.

Когда Григорий Иванович вышел из школы, время близилось к обеду. Все так же ярко светило апрельское солнце, и ему было приятно идти по уже почти сухому асфальту. Проголодавшись, он перекусил в маленьком полуподвальном кафе. Потом прошел два квартала пешком. В знакомом дворе было тихо. Следователь взглянул на окна Серовых за плотными зеленоватыми шторами и, вздохнув, пошел к дому напротив. На квартирной доске у входа в крайний подъезд он нашел строчку: «Венедиктов В. А., кв. 114».

– Вероятно, этаж третий или четвертый, – прикинул он, открывая дверь, когда мимо него, прыгая со ступеньки на ступеньку, промчалась девочка лет двенадцати в голубой вязаной шапочке. Григорий Иванович окликнул ее, спросив, где тут живут Венедиктовы.

– Борька-то? – отозвалась девочка. – Да с нами на одной площадке. Вам позвать его? – спросила она и, получив утвердительный ответ, умчалась наверх.

Минут через десять, едва взглянув на лицо спускавшегося по лестнице подростка, он подумал, что поступил правильно, решив не откладывать разговор с ним на завтра. Увидев незнакомого человека, мальчик покраснел, огляделся в растерянности и повернул было назад, но Григорий Иванович, заметив, что он одет, предложил ему спуститься вниз, сказал, что хочет поговорить с ним.

С явной неохотой Борис вышел со следователем из подъезда. Григорий Иванович решил еще раз воспользоваться квартирой Серова, благо ключ от нее был у него при себе, но, заметив, что Венедиктов не хочет туда идти, подошел к автомату и вызвал служебную машину. По дороге в прокуратуру и в кабинете следователя Борис держался настороженно. Григорий Иванович сознательно не спешил, решив дать мальчику возможность успокоиться. Он переложил бумаги на столе, потом запер часть из них в сейф. Достал авторучку и наполнил ее чернилами. Сказал несколько слов секретарше, которая, войдя, положила на стол довольно толстую папку в бледно-коричневом блестящем переплете. Наконец он повернулся к мальчику:

– Ну, Боря, давай познакомимся. Я полагаю, ты понимаешь, зачем я тебя сюда привез.

Они сидели друг против друга. Но Венедиктов не смотрел следователю в глаза, устремив взгляд в сторону поверх его головы.

– Говорят, что ты был дружен с Игорем Серовым.

– Да.

– Учились вместе?

– Четыре класса.

– Бывал ли ты у Серовых?

– Иногда.

– Утром 19 апреля ты виделся с Игорем?

Григорий Иванович ожидал услышать отрицательный ответ и был готов к этому, хотя еще там, на лестнице, понял, что Венедиктов что-то скрывает. Но и для него, как гром среди ясного неба, прозвучал ответ Бориса:

– Да.

Он встал и зажег свет. Странно, но ему вдруг показалось, что в большом светлом кабинете стало темно. Потом взглянул на мальчика и, налив из графина воды, подвинул ему стакан.

– Выпей-ка, успокойся и рассказывай поподробнее.

Борис, до этого вопроса отвечавший следователю короткими однозначными фразами, вдруг начал говорить.

– Девятнадцатого часов около одиннадцати Игорь позвонил мне домой. Спросил, сделал ли я уроки. Потом говорит: давай заходи ко мне, покажу одну вещь. Дома он пошел в соседнюю комнату к столу Федора Спиридоновича и открыл книжный ящик. Там лежали какие-то бумаги, фотографии и кобура, в которой был пистолет и магазин с патронами. Пистолет и патроны Игорь вытащил, ящик запер, и мы пошли обратно в его комнату. Я спросил, откуда у них пистолет. Он ответил, что отец привез с фронта. Действительно, сбоку на рукоятке была дощечка с надписью. Потом Игорь сказал, что ходит в стрелковую секцию и, чтобы выработать твердость руки, тренируется, целясь из пистолета. Есть у Пушкина рассказ «Выстрел», так там написано, что пистолет требует «ежедневного упражнения». На столе у Игоря лежала книга Пушкина «Повести Белкина», и он показал мне это место. Мы немного поцелились, кто во что, и я сказал, что мне пора домой. «Погоди, – говорит Игорь, – сейчас я покажу тебе самый сложный способ стрельбы, когда стреляют назад, глядя в зеркало. Я такое еще прошлым летом в цирке видел». Он кнопкой приколол к стене листок бумаги, нашел зеркало и сел за стол. Потом взял пистолет и вставил магазин, передернул затвор. Зеркало он держал в левой руке, а пистолет в правой. Листок находился у него за спиной, и он ловил его отражение в зеркале. Он несколько раз поднимал и опускал согнутую правую руку, в которой держал пистолет, повернутый стволом назад. Я стоял сбоку от Игоря и смотрел. Вдруг что-то блеснуло и раздался выстрел. Я подумал, что Игорь пошутил, но, взглянув на него, увидел на шее кровь, которая быстро заливала рубашку. Мне показалось, что он ранен, тогда, испугавшись, я схватил с пола пистолет, гильзу, лежавшую рядом, и выбежал из комнаты.

– Ты кому-нибудь рассказывал об этом?

– Нет. Я очень испугался и даже в школу не пошел. Несколько часов бродил по Москве, а к вечеру увидел во дворе милицейские машины и из разговоров узнал, что Игорь погиб.

– Где же сейчас находится пистолет?

– Когда я выбежал из подъезда, пистолет был у меня в руках. Мне хотелось поскорее избавиться от него, и я засунул его в ящик с песком, который стоит в нашем дворе. Наверное, он и сейчас там лежит.

Григорий Иванович Большаков вышел из кабинета и, отпуская Венедиктова домой, взглянул на часы. Рабочий день близился к концу. Он подумал, что еще успеет позвонить Рудику. К счастью следователя, Юрий Владимирович оказался у себя. За пистолетом на Арбат они поехали вместе.

* * *

Вот такую историю мне довелось услышать с интервалом в несколько лет от двух людей, не знакомых друг с другом. Сначала со слов Александра Петровича Седова я коротко записал ее в блокнот. Когда же мне рассказал об этом случае и мой друг журналист Володя Стрелков, то, разыскав записную книжку и убедившись, что это те самые события, о которых я уже когда-то слышал, я постарался узнать от него подробности этого исключительного дела.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.