«Атомный проект № 2»

«Атомный проект № 2»

Наш разговор с Генеральным директором Горно-химического комбината начался так:

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил я.

П.М. Гаврилов

— Гаврилов Петр Михайлович. Родился в Томске-7 в 60-м году. Мои родители приехали строить этот город. Закончил Томский политехнический институт в 82-м году. Специальность: «атомные энергетические станции и установки». Там же защитил кандидатскую, а затем и докторскую диссертации. Прошел все ступени: от рядового инженера до главного инженера Сибирского химического комбината. Затем был направлен по конкурсу на Горно-химический комбинат, и с 2006 года руковожу этим предприятием.

— Вы же реакторщик?

— Да.

— На вашу долю выпала то ли честь, то ли участь останавливать здесь последний реактор. Что вы чувствовали?

— Ощущение боли, потому что на этом заканчивалась эпоха промышленных уран-графитовых реакторов, и, конечно же, все реакторщики переживали. Когда мы останавливали реактор, многие плакали. Это была специальная церемония прощания, потому что школа реакторщиков сохранилась, и это очень важно на сегодняшний день. В любом деле все определяют люди, их профессионализм, их опыт, их знания, их отношение к делу, которому многие отдали всю жизнь. Конечно, было больно останавливать реактор. Но в этом была необходимость. Реактор АДЭ-2 — многоцелевой энергетический — последний в мире уран-графитовый. Такие были в США, в Англии и у нас в России. Реактор отработал 45 лет и 4 месяца. Это абсолютный мировой рекорд. Он давал городу тепло, и поэтому хотелось, чтобы он подольше поработал. Без малого полвека люди здесь чувствовали себя комфортно, снег всегда был белый, никаких выбросов золы в атмосферу не было. Надежный, безопасный источник генерации электроэнергии и тепла — вот что такое реактор АДЭ-2. И теперь его останавливали, а потому горькие чувства наши понятны и объяснимы…

— Как можно выводить реактор, ничего не давая взамен?! Андрей Дмитриевич Сахаров предлагал строить атомные станции под землей. У вас для этого идеальные условия. Почему это не было сделано?

— Когда сюда я ехал, то понимал, что реактор выработал два срока. Назначенный срок эксплуатации у него был 20 лет. Так что не только по политическим соображениям, но и по техническим условиям реактор должен быть остановлен. Следовательно, нужен замещающий источник энергии. Мы оперативно провели капитальный ремонт мазутной котельной, так как ТЭЦ, которая должна дать энергию и тепло вместо нашего реактора, еще только строилась. Теплоснабжение города котельная полностью обеспечила… А теперь об атомной станции. Я и сегодня убежден, что она нужна. Доказать это весьма непросто, так как в Красноярском крае работают мощные гидроэлектростанции. Они дают дешевую энергию. Однако если думать о будущем, то, на мой взгляд, взгляд реакторщика, АЭС построить здесь целесообразно по многим причинам.

— История Саяно-Шушенской ГЭС показала, что нужны источники энергии, которые были бы независимы. Не так ли?

— Еще до аварии на гидростанции я пытался обосновать свою точку зрения, но нигде пробиться не мог — меня просто не слушали, мол, электроэнергия у нас дешевая. Хотя и без аварий ситуация бывает непростой. Раз в пять лет уровень водохранилища ниже расчетного. Воды в Енисее бывает мало. Кстати, в этом году он на десять метров ниже. Сегодня речь идет об остановке последовательно гидроагрегатов, и это вынуждены энергетики делать. Так что даже с этой точки зрения необходимо иметь гарантированную независимую генерацию. А после катастрофы на Саяно-Шушенской ГЭС об этом следует говорить определенней.

— Мне кажется, в такой дискуссии о подземной АЭС в Железногорске следует обязательно вспомнить роль Горно-химического комбината в истории Средмаша, в истории страны.

— Три предприятия было создано для производства плутония — «Маяк», Сибирский комбинат и наш. Постановление о его создании Сталин подписал 26 февраля 1950 года. На год раньше появился Сибирский комбинат, а еще раньше Челябинск-40. Как говорится, «задел» был — технология уже была разработана. Я считаю, что решение разместить наш комбинат внутри горы было правильным. Это на случай атомной бомбардировки. Понятно, возникни такая ситуация, комбинаты, которые находятся на поверхности, не уцелели бы, а вот Горно-химический комбинат остался бы. Средств доставки, которые гарантированно достигали бы наш комбинат, тогда не было. И, во-вторых, производство было защищено от прямого ядерного удара. Поэтому решение, на мой взгляд, было абсолютно правильным, и оно гарантировало безопасность нашего государства. И в этом основополагающая роль Горнохимического комбината в истории.

Остановка реактора

— Думаю, вы четко ответили скептикам по поводу появления комбината, и я согласен с вами. Но есть еще одна особенность в его становлении: я имею в виду, что сначала предполагалась одна технология, и она требовала огромных объемов, а потом появилась другая, так сказать «компактная», и получилось так, что здесь «нарыли лишние туннели»? так сказать, прогресс атомной науки сказался не лучшим образом?

— На мой взгляд, «Гора» востребована уже сегодня, и потребность в ее существовании в будущем будет только возрастать. К сожалению, ряд непродуманных решений принимался в 90-е годы. Их обсуждать — значит уйти в сторону от нашего разговора. Сегодня основная роль, которая отводится комбинату, — это определение стратегии развития отрасли. Я имею в виду замыкание ядерного топливного цикла, что предполагает не только работу на заключительном этапе атомной энергетики — химическую переработку топлива, но и производство его для быстрых реакторов. И сегодня мы создаем МОКС-производство внутри «Горы», а не на поверхности — поближе к исходным материалам, которые хранятся под землей. «Гора» востребована, и она будет еще востребована.

— Как известно, «финиш» в ядерном цикле — самая сложная проблема. вокруг нее много споров, даже спекуляций. Именно «ядерными отходами» пугают людей, как на Западе, так и у нас. И вы беретесь эту проблему решить?

— Среди западных специалистов есть термин «замыкание ядерного цикла»… Добыча урана — процесс понятен, создание свежего топлива — технология отработана, есть специалисты, есть заводы, есть научные школы. Реакторное производство — то же самое, мы лидеры в создании быстрых реакторов. А вот обращение с отработанным ядерным топливом, замыкание ядерного цикла — острейшая нерешенная проблема. Причем не только у нас, ноиу американцев она стоит очень остро. За последнее время к нам дважды приезжали американцы, чтобы увидеть, как мы работаем в этой области. Сегодня мы по технологии безопасного сухого хранения отработанного ядерного топлива опережаем весь мир.

— То есть вы идете по ступенькам: «мокрое» хранение, потом «сухое»…

— … дальше радиохимия, то есть выделяем материал для создания МОКС-топлива.

— Скажите как специалист, когда можно рассчитывать на решение этой проблемы, когда она будет доведена до уровня того же реакторного производства?

— Все определяется волей людей. Я считаю, что сегодня нашей компетенции достаточно. Так получается, что нынешний Минатом постепенно возвращается как бы в прошлое, к структуре Средмаша. По существу Средмаш возрождается, а это очень важно, потому что тогда существовала воля и были специалисты, которые могли решать любые, самые сложные проблемы науки и промышленности. Сейчас иногда говорят, что мы начинаем осуществлять «Атомный проект № 2», а потому я считаю, что в течение пяти лет мы решим проблемы создания МОКС-топлива. Вскоре реактор БН-800 будет введен в эксплуатацию. Значит, нам нужно в течение этого времени вывести технологию на уровень промышленного производства. И, конечно же, мы это сделаем. Самое сложное — это радиохимическое производство. Нужна современная технология, и она у нас есть.

— А французская? Я был на заводе под Шербуром — там все очень необычно…

— Я тоже там был. А недавно французы приезжали к нам, познакомились с нашими технологиями. Считается, что прежние радиохимические предприятия у нас — «первый уровень». У французов — «второй», на сегодняшний день они в лидерах. Но когда они познакомились с нашим проектом, то спросили: «Как мы сами оцениваем технологию?» Ответили: «Третье поколение». Нет, сказали французы, это «четвертый уровень»! Но я считаю, что все-таки у нас «третье поколение» плюс повышенная безопасность.

— Я считал, что такие заводы у них лучшие.

— Так и есть, если брать промышленное производство. Но у них есть недостатки. Например, часть радиоактивных отходов они сбрасывают в Ла-Манш. От предприятия идет двадцатикилометровая труба, по которой все и идет в океан. А потом в моллюсках норвежцы обнаруживают тритий…

— … Кстати, и у нас в Баренцевом море тоже… Причем обвинение предъявлено англичанам…

— Англичане и французы спорят между собой, кто виновен, а норвежцы не знают, кому именно предъявлять претензии… Но на самом деле проблему нужно решать технически. На Горно-химическом комбинате уже есть современные технологии, которые позволяют «выхватывать» разные изотопы на начальном этапе. Да и технология более компактна, чем у французов. Поэтому они так высоко оценили наши разработки.

— Они брали пробы в Енисее?

— Мы сами берем их постоянно. Все контролируется у нас четко и надежно. Те «следы», которые есть

— мы этого не отрицаем, это последствия той оборонной программы, которая осуществлялась ранее. Два реактора вырабатывали плутоний. Влияние на окружающую среду очень малое. У нас есть хранилища для слаборадиоактивных отходов. Это полигоны для подземного захоронения. На «Маяке», к сожалению, их нет и не было, а потому отходы сбрасывались в окружающую среду, и эти проблемы сегодня приходится решать. У нас проще. Сегодня на полигонах активность изотопов уменьшилась наполовину, а потому экологические проблемы здесь стоят менее остро, чем на «Маяке». У нас в открытую среду сброса нет.

— За Енисей можно не беспокоиться?

— Конечно. Мы в нем рыбу ловим, берега чистые. У нас постоянно проводится мониторинг окружающей среды. Ведем его вместе с экологами. Правда, купаться в Енисее сложно — вода не прогревается, очень холодная.

— Вы конкурируете с «Маяком» по технологиям?

— На мой взгляд, сейчас в этой области идет не конкуренция, а взаимное дополнение, потому что все осознали, что самая серьезная проблема — это работа с отработанным ядерным топливом. Тут не до конкуренции. Масштаб проблемы настолько огромен и серьезен, что все силы надо консолидировать. Причем не только в России, но ив мире.

— Комбинат все-таки в лидерах сейчас? Я имею в виду отработанное топливо?

— В научно-техническом плане, по технологиям переработки топлива — да. Если брать за основу промышленную переработку, то завод РТ-1 на «Маяке» идет впереди, так как там речь идет о больших объемах.

— Мне говорили, что «Гора» — живое существо. Это образ или вы так же считаете?

— Представьте: объем выработок сравним с Московским метрополитеном 64-го года. В «Горе» есть не только тоннель для движения транспорта, но и выработки для размещения заводов, а это очень большие объемы. Естественно, что горная масса стремится сжаться, и поэтому на комбинате есть целая лаборатория — 22 человека, которые контролируют дыхание «Горы». Внутри есть целая система перегородок, геологи так проектировали, чтобы были технические блокировки, которые исключили бы сжатие, а следовательно, и схлопывание. Сегодня «Гора» представляет собой сложное инженерно-техническое сооружение, которое обеспечивает столь своеобразную жизнь предприятия. Так что «Гора» дышит, все перемещения контролируем, отслеживаем и, что самое главное, управляем ими.

— Некоторые производства из «Горы» убраны. Значит, надо ее заполнять. Насколько она нынче, образно говоря, «пуста»?

— Скажу еще об одном преимуществе «Горы», о котором мы не упомянули. Нашу беседу мы начали с остановки реактора. Аналогичные аппараты прекратили свою работу и на «Маяке», и на Сибирском химическом комбинате. Все они находятся на поверхности или слегка заглублены. Сегодня технология демонтажа включает полную разборку зданий, самого реактора, ряда конструкций и захоронение их в специальном могильнике. Это сложнейшая инженерно-техническая задача, потому что надо компактно обеспечить извлечение, демонтаж всех конструкций, упаковывание материалов, строительство нового хранилища и размещение там всего этого «хозяйства». Мы предложили иную концепцию, и сегодня она принята как самая безопасная и эффективная. Реактор захоранивается на месте, то есть не надо его демонтировать. Он находится внутри мощной гранитной выработки — зачем его извлекать? Зачем его переупаковывать? И где строить новое хранилище? Опять-таки его лучше всего сделать в горе. То есть разумный подход к проблеме: провести захоронение на месте. Сегодня эта концепция принята, и другие комбинаты рассматривают у себя, как лучше ее применить.

— Сейчас у нас 2012 год. Представим, что мы беседуем в 2062-м году… Что здесь будет?

— Я уверен, что комбинат будет существовать, так как полураспад плутония без малого тридцать тысяч лет. Нужны будут профессионалы, способные квалифицированно, грамотно и безопасно работать с этим весьма серьезным материалом. Это аксиома. Другое дело, каким комбинат будет… Когда руководство Минатома меня сюда направляло, то была поставлена четкая задача: разобраться со всем, что здесь есть, и определить, что делать в будущем. Реакторы останавливались, радиохимия сокращалась, существовало только «мокрое» хранилище, которое было близко к заполнению. Стоял вопрос: или повесить большой амбарный замок на комбинат, сохранив только ту часть, которая касается хранения материалов, и приступить к выводу из эксплуатации основного производства или дать новую жизнь комбинату. К счастью, руководство отрасли выбрало второй вариант, и сегодня мы являемся единственным предприятием, которое должно обеспечить замкнутый топливный цикл. Мы ввели в строй «сухое» хранилище. По оценкам американцев, оно самое современное в мире. И теперь они выбрали ту же концепцию. Я уверен, что задачу замыкания ядерного топлива мы решим. Плюс к этому — раз уж мы говорим о 2062-м годе — я добавил бы сюда реактор на быстрых нейтронах, потому что его топливо все равно должно идти на радиохимическую переработку. Да, технология будет несколько отличаться от нынешней, но принцип переработки останется. Ее тоже нужно отрабатывать, и хорошо это делать на одной площадке, которой и станет Горно-химический комбинат. Итак, мы здесь имели бы замкнутый ядерно-топливный комплекс. Сегодня уже есть проект БН-1200. Это самая передовая машина в атомной энергетике, и я считаю, что пора уже приступать к его проектированию и размещению здесь.

— Я обязательно должен прояснить один вопрос. Было мнение, что судьбу вашего комбината решили американцы. Мол, они потребовали прекратить производство плутония и тем самым «обезоружили Россию». И остановка трех реакторов здесь, попытка ликвидации радиохимии — все это происки американцев и уступки Ельцина и его команды. Так ли это?

— Все происходило на моих глазах, я работал тогда на Сибирском комбинате. Давление, конечно, было. Понятно, что сильная Россия никому не нужна. Однако количество плутония было наработано большое, вполне достаточное. Это раз. И, во-вторых, проточные реакторы с точки зрения экологии несовершенны. Поэтому остановка таких реакторов обоснованна. Теперь судьба энергетического реактора АДЭ-2. Он проработал столько, сколько необходимо. Более того, он пока не выведен из эксплуатации. В лицензии написано «эксплуатация в режиме длительного останова». Если потребуется, то в любой момент реактор АДЭ-2 может быть введен в строй. В аналогичной ситуации реакторы АДЭ-4 и АДЭ-5 на Сибирском химкомбинате. Так что говорить о том, что реакторы были остановлены под давлением американцев, неверно. Это заблуждение.

— И еще один вопрос. вы родились в 1960 году. Я работал тогда в «Комсомольской правде», и принимал участие в дискуссии «физики или лирики?». Тогда победили «физики». А сейчас?

— Думаю, что и тогда не было побежденных. Точнее, надо сказать, что победителями являются и те и другие одновременно. Мечта имеет свойство материализоваться, а лирики учат физиков мечтать.

— Теперь мне понятно, почему вы так трепетно относитесь к творчеству Виктора Астафьева.

— К сожалению, мне не довелось встречаться с ним, но его книгами я зачитываюсь…

К нашей беседе и моей еще одной встрече с Виктором Астафьевым следует добавить факт из его жизни и биографии Горно-химического комбината. Во время дискуссии и борьбы вокруг завоза в Россию отработанного ядерного топлива и переработки его на комбинате писатель выступил публично против этого. Он как бы стал во главе антиядерного движения. По крайней мере, его именем активно пользовались противники развития атомной энергетики.

Писателя пригласили на комбинат, чтобы он посмотрел, как живут и работают здесь люди. А потом В.П. Астафьев директору комбината В.А. Лебедеву сказал: «Валерий Александрович, я извиняюсь. Я думал, что у вас, как и во всей России, бардак, а у вас порядок. Я был введен в заблуждение…»

К этому я могу добавить лишь одно: когда нужно помочь в издании книги, в поддержке мемориального музея В. Астафьева, в первую очередь обращаются его почитатели к атомщикам, и те, по возможности, приходят на помощь.

Мне кажется, это и есть финальная точка дискуссии «физиков» и «лириков».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.