ГЛАВА ВТОРАЯ. ЗАЕМ У ЛЕСА

ГЛАВА ВТОРАЯ. ЗАЕМ У ЛЕСА

Вторжение социализма

Наша лесная промышленность до революции не плохо справлялась со своими задачами. Бурный рост промышленности в последние десятилетия прошлого века и в начале нынешнего требовал много строительных материалов — лесное дело полностью удовлетворяло эту потребность. И промышленность, и жилищное строительство, и другие гражданские нужды России никогда не испытывали недостатка в лесных строительных, топливных и прочих материалах. Вместе с тем Россия была и одним из главных лесных экспортеров на мировом рынке.

Всё это достигалось без каких-либо исключительных мер, без «авралов», «наступлений», «мобилизаций», «механизаций» и, конечно, без миллионных жертв людьми — без всего, что так характерно для большевистского времени. И без хищничества, без бесхозяйственности и разбазаривания лесных ресурсов страны. В последние десятилетия перед революцией были проведены работы по таксации, — учету, — леса, организовано правильное лесопользование и рубка, как правило, велась с таким расчетом, чтобы не нарушать постоянного возобновления лесных запасов.

Вероятно, и даже несомненно, что в лесном деле были и недостатки и безобразия: где и когда их не было? Была и «эксплоатация рабочих капиталистами». Но они не идут ни в какое сравнение с тем, что получилось в лесу после вторжения в него большевиков. Лет через двадцать после захвата власти «самым справедливым народным правительством» мне довелось попасть в места основных лесозаготовок страны — на севере, затем в верховья Волги и на её притоки Вятку, Керженец, Унжу, Шексну, Мологу. Не столько по рассказам лесовиков, сколько по их домам и но остаткам в этих домах от прежней жизни я видел, что жить так, как жили они раньше, лесовики не будут еще много и много лет. И пожалуй, что до революции, несмотря на их будто бы бесправное состояние, они были действительными хозяевами своего дела, а потому и хозяевами страны. Ори «народном правительстве» они превратились в нищих батраков социалистического государства.

Большевизм причинил неисчислимый вред нашему лесному хозяйству, а в лесные работы внес хаос, который не преодолен до сих пор. Со времени перехода к «плановому хозяйству» не было еще года, чтобы лесная промышленность выполнила данный ей план; с тех же пор не прекращался в стране и жесточайший голод на лесные материалы.

В первые годы революции лесные работы прекратились почти совершенно. Начала возрождаться, лесная промышленность только после объявления НЭПа, в 1922-23 годах. Возрождалась она быстро, не столько государственная, сколько на кооперативных началах. Как-то «сама собой» возникла большая Организация «Всеколес» (Всероссийский Кооперативный Лесной Союз), объединившая множество лесозаготовительных артелей и кустарей и арендовавшая не мало лесопильных заводов; создались «трудовые артели» из бывших рабочих и служащих, тоже взявшие в аренду у государства заводы, своими силами отремонтировавшие их и пустившие в ход. За 2–3 года эти артели разбогатели: лес был нужен, а дело в артелях вели опытные служащие. Рядом с ними работали государственные лесные тресты.

Примерно до 1928 года лесные работы велись нормально, с соблюдением правил лесопользования и традиций лесной промышленности. Но к 1928 году лесная промышленность еще далеко не достигла дореволюционного уровня.

В 1927 году был принят первый пятилетний план и приступлено к «строительству социализма»-. Выслав Троцкого заграницу, Сталин взял у него идею ускоренной индустриализации — она требовала не только резкого увеличения производства строительных материалов, но и громадных средств для приобретения заграницей оборудования. Валюты не было — у Троцкого же Сталин взял и идею «займа у леса»: путем чрезвычайного усиления лесозаготовок и вывоза заграницу леса большевики хотели получить необходимую им валюту.

Одновременно началась социализация: кооперативные артели были ликвидированы, часть оставшихся мелких кустарных артелей фактически тоже перестала быть кооперативной, так как она попала под полный контроль правительства. Всеколес был ликвидирован, его фонды перешли к государственной промышленности, — последняя одна должна была выполнять пятилетний план и производить «заем у леса».

Планы большевиков с самого начала натолкнулись на непреодолимые нормальными путями трудности. Ликвидация артелей и проведение коллективизации и раскулачивания, которым лесные деревни подверглись наравне со всем сельским населением), вызвали отлив рабочих из леса. Ощущался острый недостаток рабочих: «заем у леса» некому было производить.

Недостаток рабочих покрыли отчасти трудом заключенных. Уже в 1929 году в Карелии, в Северном крае, в Пермской и других областях на лесозаготовках работало около пятисот тысяч заключенных, заготовлявших лес для экспорта.

Широко использовались на лесозаготовках и «спецпереселенцы» — насильно высланные из разных мест страны раскулаченные крестьяне. К северу примерно от линии Ленинград — Вологда — Вятка — Пермь на лесозаготовках было занято около одного миллиона спецпереселенцев, работа которых была еще менее производительна, чем работа заключенных: брошенные в лес с семьями, крестьяне почти не снабжались продовольствием, у них не было инструментов, жили они в первое время в шалашах и землянках и умирали тысячами.

За счет принудительного труда справились с обеспечением лесозаготовок рабочей силой. Но катастрофически не хватало лошадей для вывозки леса. Это затруднение разрешили тем, что рубили лес по берегам сплавных рек и расположенный на наиболее близких расстояниях к местам сплава или к железным дорогам, не считаясь ни с какими правилами рубки.

В годы первой пятилетки правила лесопользования вообще были забыты и Лесоохрана фактически лишена своих прав. Лес рубили кое-как, оставляя высокие пни, не очищая после рубки площадей, — это вело к захламлению леса, и к размножению вредителей. Главным же бедствием явилось другое: в два-три года были; вырублены подчистую огромные площади по берегам рек — и реки обмелели.

Снег на открытых площадях быстро таял, частью испарялся, частью впитывался землей — влага высыхала летом. Частью он слишком быстро скатывался в реки весенней водой, вызывая бурные разливы, но не оставаясь в лесу на лето. В лесах не стало множества тех озер, болот, ручейков, которые раньше наполнялись замедленным таянием снега и питали собой реки в течение лета, Это привело к обмелению сплавных рек, по многим притокам прекратилось судоходство. На Волге раньше полногруженные наливные баржи с нефтью буксиры тащили от Астрахани почти до Нижнего — в середине 30-х годов нефтянки нельзя было грузить и наполовину. Волга покрылась новыми отмелями, на ней даже в нижнем течении появились перекаты, проходимые только мелко-сидящими судами.

Это вызвало большую тревогу и в конце первой пятилетки Лесоохрана добилась постановления правительства об установлении водоохранной зоны: но всем рекам запрещалось рубить лес на расстоянии в 20 километров от воды. С того времени опять начали придерживаться правил лесопользования. Но непоправимое уже было сделано: до сих пор огромные пространства в верховьях Волги, Камы, в бассейне Северной Двины, Онеги остаются голыми, частью захламленными. Во многих местах не осталось даже семенников — специально оставляемых для обсеменения вырубленных площадей деревьев. Вероятно, лес снова зашумит на этих пространствах — может быть через сто-полтораста лет.

Хаотичная и судорожная рубка в первую пятилетку вызвала еще одно несчастье: уничтожив близкие к сплаву и к дорогам запасы леса, в следующие годы она заставила лесозаготовителей забираться дальше и дальше вглубь лесных массивов. А это в два-три раза увеличивало потребность в средствах для вывозки и удорожало стоимость леса.

Таков, коротко, был вред, нанесенный лесному хозяйству России предложенным Троцким и осуществленным Сталиным «займом у леса».

Рационализация лесных работ

До революции лес заготовлялся дедовским способом; основными инструментами были пила и топор, а на вывозке — лошадь и сани. Если бы не перерыв, в лесных работах в первые годы революции, вероятно, необходимая механизация постепенно проникла бы и в лес: технические новшества, выгодные для нашего хозяйства, прививались у нас быстро. Примером может служить хотя бы волжский речной флот, еще в начале этого века бывший одним из лучших речных флотов в мире, а в лесном деле быстрый переход лесопильных заводов на шведское оборудование, начавшийся незадолго до революции.

Революция задержала введенное новых методов работы в лесу. При переходе к ускоренной индустриализации, главным образом из-за недостатка рабочей и гужевой силы, большевики резким рывком хотели наверстать упущенное. На это были затрачены громадные средства и силы. Однако, и до сего времени основными средствами лесозаготовок остаются пила и топор, лошадь и сани.

На рубке леса ручной повал частично заменен механизированным. Для этого было перепробовано множество конструкций своих и иностранных переносных пил, работающих с помощью бензинового, керосинового или электрического двигателя. Пилы эти были капризны, часто ломались и требовали хорошего обслуживания, тогда как ни мастерских в лесу, ни запасных частей, ни специалистов не было.

Тяжелое положение с гужевой силой заставило искать путей к рационализации и механизации лесовывозки. Гужевую вывозку рационализировали путем введения нового типа саней и улучшения лесовывозных дорог, с тем, чтобы увеличить нагрузку на лошадь. Но улучшенные дороги требуют постоянного наблюдения за ними, расчистки от снега, ремонта, — на это надо расходовать рабочую силу, которой и без того не хватает.

Много усилий было» затрачено на внедрение автотракторной вывозки. Но трактор и автомашина требуют еще лучших лесовывозных дорог, за которыми, в условиях нашей зимы, тоже необходимо постоянное наблюдение. Кроме того, такая вывозка применима только в больших лесных массивах, прокладка дорог в которые могла бы экономически оправдаться. Но после первой пятилетки лесозаготовки, как правило, стали вести в участках с малым запасом древесины, один леспромхоз заготовляет лес в десятках участков — прокладывать в каждый из них автодорогу леспромхоз не в состоянии.

Для обслуживания автотракторного парка тоже нужно большое количество технического персонала и хорошее техническое снабжение. Ни того, ни другого не было — за время попыток перехода на автотракторную вывозку в лесах образовались кладбища поломанных и брошенных машин, развалившихся мастерских, гаражей, баз топлива для газогенераторов, всяческих тягачей, автомобильных и тракторных прицепов-саней.

В результате более чем двадцатилетних усилий по внедрению в лесу механизации, что стоило вашему народу колоссальных средств, всё же были выработаны более или менее удачные конструкции механических пил, введены на вывозке тракторы и автомашины, кое-где проложены даже узкоколейные лесовывозные железные дороги и для всего этого созданы и техническая база и обслуживающий персонал. Однако, как правило, эта техника применяется лишь частью леспромхозов и с её помощью заготовляется вряд ли больше 25 — 30 % всего леса… Остальное заготовляется теми же дедовскими способами, что и до революции.

Попытки перехода на круглогодовую работу в лесу были не более успешными: в наших условиях, из-за невозможности вывозки леса из глухих, часто болотистых мест, летняя работа в лесу неприменима. Она тоже производится только отдельными леспромхозами, там, где для этого есть необходимые условия. В основном же лесозаготовки остаются сезонным, зимним делом: не менее 75 % леса и сейчас заготовляется только зимой.

В сплаве большая рационализаторская попытка была сделана один раз. В начале 1930-х годов, чтобы отказаться от затяжных и дорогих сплотки и плотового сплава, требующих большого количества рабочей силы, а заодно и чтобы доказать возможность «молевого»[3] сплава по большим рекам, было решено на Вычегде и Северной Двине провести молевой сплав. На этих реках временно прекратили судоходство, немного выше устья перегородили реки запанями и в верховьях сбросили в воду десятки миллионов бревен. Крепость водной стихии большевикам не удалось взять: бревна оказались в Белом море и Ледовитом океане, так как запани не выдержали колоссального напора такой массы бревен, их порвало и в море вынесло более двух миллионов кубометров древесины. В тот год архангельские заводы остались без сырья и экспортлес не выполнил свой план.

После этого от рационализации в молевом сплаве отказались и он ведется также, как велся и сто лет назад. В плотовом сплаве введены улучшения при сплотке; при сплаве прибегают к очень дорогой буксировке плотов пароходами, с целью ускорения доставки леса на заводы и строительства.

В 1930-х годах начались большие лесозаготовки в Сибири и на Дальнем Востоке, но они должны были бы снабжать только сибирский рынок: перевозка одного вагона бревен, например, из Омска в Харьков, стоила в то время до двух с половиной тысяч рублей, почему кубометр сибирской древесины обходился в Харькове в 150 — 160 рублей, вместо полагавшихся по прейскуранту Наркомлеса 20–25 рублей. Но из-за недостатка строительных материалов часть леса, даже на Кавказ, везут и из Сибири.

Деревообрабатывающая промышленность тоже пережила большую лихорадку. Сильно изменилось расположение лесопильных заводов, сложившееся под влиянием требований рынка и этот рынок равномерно удовлетворявшее. Новое строительство потребовало увеличения выработки лесных материалов, — для этого, очевидно, надо было приспособить существовавшие заводы, а частью построить новые. Сделали по-другому: примерно 75 % старых заводов было брошено и беспорядочно, без учета потребности в лесе и возможности обеспечения сырьем, было построено много новых лесопильных заводов. В середине и во второй половине 30-х годов часть их была законсервирована, а часть работала на 40 — 50 % своей мощности, так как для них не было сырья.

Размах, между тем, был проявлен большой; кое-где построили не заводы, а гиганты. В Архангельске, например, построили, вероятно единственный в мире, двадцатирамный завод; в Кеми девятирамный; большие заводы были построены в Кандалакше, в Сороке, в Онеге — все — для работы на экспорт. Ни один из этих заводов никогда не был загружен на 100 % своей мощности, из-за недостатка сырья.

А на ряду с этим, так как Наркомлес не обеспечивал строительства лесоматериалами, чуть не каждое из них, в том числе и самые небольшие, вынуждены были строить свои временные лесопильные заводы, что приводило к невероятному распылению средств и удорожанию работ. Но таков неизменный закон: насильственное подчинение жизненного разнообразия единому мстит тем, что это разнообразие становится лишь безобразным и бессистемным.

Бессистемная система

Свободный и «бесплановый», а потому будто бы хаотичный характер производства лесных работ до революции имел, однако, определенный порядок. Сотни тысяч лесных рабочих к началу сезона сходились в небольшие артели лесозаготовителей, сплотчиков, сплаващиков, через своих «старших» нанимались к предпринимателям и выполняли все работы. Большевики, озабоченные «упорядочением» жизни и организацией её по своей единой схеме, разрушили этот порядок и ввели свой — и пришли к полному хаосу в» лесных работах.

Большие лесозаготовки ведет НКВД-МВД. Учреждение это работает по своим правилам и из какой-либо системы выпадает вообще. МВД заготовляет лес для экспорта, для своих строек и частью для внутреннего рынка, ведет оно работы самым примитивным способом, с помощью исключительно заключенных, часто на вывозке леса заменяющих даже лошадей.

Основным хозяином лесной промышленности является Наркомлес теперь — Министерство лесной промышленности. Ему подчинены производственные тресты, объединяющие лесные работы главным Образом по территориальному признаку Калининлес, Ярославлес и т. д… У каждого треста есть десятки «леспромхозов», непосредственно ведущих лесозаготовки.

Леспромхоз — постоянно существующее предприятие, с твердым штатом технического персонала, служащих и с некоторым количеством кадровых рабочих. Так как лесозаготовки остаются сезонным делом, существование постоянных леспромхозов оказывается порочным явлением: летом ни персоналу, ни рабочим нечего делать, а зарплату им надо платить. Леспромхозы занимают своих рабочих летом главным образом на подсобных, непроизводительных работах, но всячески стараются их сохранить: они для Леспромхоза — часто единственная надежда на выполнение плана. Когда начнется заготовительный сезон, эти рабочие составят бригады по рубке и вывозке леса, станут десятниками, бригадирами: они — последние специалисты лесных работ, оставшиеся от существовавшей ранее армии лесных рабочих, рассыпанных по лесным теперь колхозным и поредевшим деревням. Поэтому Леспромхозы принуждены дорожить своими кадровыми рабочими: колхозники — уже не специалисты-лесовики.

Для выполнения своего плана, на время лесозаготовительного сезона, Леспромхозам нужны сотни и тысячи рабочих. Областные и районные исполнительные комитеты выделяют Леспромхозам районы «для вербовки рабочей силы». Каждому сельскому совету, и дальше колхозу, дается приказ о том, что он должен дать Леспромхозу столько-то рабочей и гужевой силы, либо — что он обязан заготовить и вывезти Леспромхозу, по указанию последнего, определенное количество леса.

Оплата труда на лесозаготовках крайне низка. Зарплату своих кадровых рабочих Леспромхоз разными мерами старается удерживать на общем в стране уровне, но сезонникам-колхозникам он платит точно по твердым для лесных работ расценкам. B 30-х годах, в средней полосе, зарплата сезонника на рубке леса составляла 5–6 рублей, на вывозке 4–5 в день, тогда как в других отраслях промышленности рабочий получал от 6–7 до 10–12 рублей. Кроме того, колхозник на руки получал только половину зарплаты, другую половину Леспромхоз платил колхозу.

Такой нищенский заработок никого не прельщает, поэтому колхозники всеми мерами стараются ускользнуть от работы в лесу. Леспромхозам приходится держать постоянных вербовщиков, разъезжающих по колхозам и требующих посылки в лес людей. Это помогало мало — ввели судебную ответственность председателей колхозов и самих колхозников за невыход на работу в лес.

Это тоже помогало мало: деревни после коллективизации обезлюдели и колхозам не хватает людей для своих работ. Вследствие недостатка рабочих постепенно перешли к применению на лесозаготовках женского труда и на вывозке и на повале леса, чего раньше в русской практике никогда не было.

Применение по существу принудительного труда колхозников объясняет и низкую производительность и неудовлетворительное производство лесных работ. Люди работают кое-как, лишь бы отработать день, почему ожидать от них удовлетворительной работы нельзя.

Острый недостаток рабочей и гужевой силы в лесу является одной из основных причин постоянного невыполнения Наркомлесом плана лесозаготовок и плохого снабжения страны лесными материалами. Это принудило правительство разрешить многим наркоматам, строительствам, предприятиям вести лесозаготовки помимо Наркомлеса, собственными силами. После этого Наркомлес стал называться «основным заготовителем», а другие организации «самозаготовителями».

Лесозаготовки вынуждены вести для себя едва ли не все ведомства, имеющие свои производства и строительства. Даже военные стройки и заводы часто прибегают к самозаготовкам: Наркомлес и их не может полностью обеспечить лесом. Заготовляют лес предприятия пищевой и легкой промышленности: частенько выходит так, что «сапожник печет пироги». Это только увеличивает хаос в лесу.

Самозаготовителям обычно выделяют худший лесосечный фонд, дальше от сплава или от дорог; им тоже выдаются наряды на рабочую силу, но после того, как удовлетворены заявки Наркомлеса: последний, как основной заготовитель, пользуется преимуществом перед самозаготовителями. Поэтому самозаготовителям, нередко приходится везти рабочих за 200 — 300 километров от мест заготовки, так как вокруг них все колхозы уже закреплены за Наркомлесом.

Самозаготовитель обязан работать по правилам, нормам и расценкам основного заготовителя. Но самозаготовитель мало считается с правилами. Перед ним одна задача: во что бы то ни стало обеспечить себя лесом. Располагая часто большими средствами, чем Наркомлес, и в силу категоричности требования на лес не склонные экономить эти средства, самозаготовители тратят на лесозаготовки во много раз больше, чем Наркомлес. Возникает жестокая конкуренция: платя за работы в два — три — пять раз больше, самозаготовитель этим переманивает рабочих от Наркомлеса.

За нарушение Обязательных расценок Наркомлес Привлекает самозаготовителей к судебной ответственности, но пока дело разбирается и происходит суд, зима проходит и планы Наркомлеса остаются невыполненными.

Еще в начале 30-х годов Наркомлес, для привлечения в лес рабочих и для того, чтобы немного улучшить их существование, добился отпуска ему фондов продовольствия и промышленных товаров. Продовольствие шло в столовые, а мануфактурой, обувью «отоваривается» часть зарплаты рабочих: 20–25 % своей зарплаты рабочие получали товарами. Ими же стимулировалось выполнение норм. Но Наркомлес отпускал товары только своим кадровым рабочим: считалось, что о сезонниках-колхозниках должны заботиться колхозы, сельская кооперация и госторговля.

Самозаготовители, в особенности такие, как Наркомпищепром и Наркомлегпром, отпускают на свои заготовки больше и более разнообразных товаров, причем они «отоваривают» труд и сезонников-колхозников. Благодаря этому и сезонники и кадровые рабочие стараются перейти от Наркомлеса к самозаготовителям, так как деревня испытывает в товарах постоянный и острый голод.

Так в лесу происходит нескончаемая борьба между Леспромхозами Наркомлеса и армией самозаготовителей. Борьба эта отнимает у тех и других много времени и сил и для Леспромхозов не легка. Как всякое постоянное и давно работающее предприятие, Леспромхоз более инертен, неповоротлив, медлителен — самозаготовитель юрок, напорист, энергичен. Он платит штрафы, его работники садятся в тюрьму — на их место приходят новые и продолжают дело предшественников. Над самозаготовителем довлеет одна задача: всеми способами достать для себя лес, — Леспромхоз заготовляет лес не для себя, и лишь «выполняет план». В советских условиях основная задана самозаготовителя превращает его в партизана, в хищника: его дело налететь в лес, урвать для себя клок и поскорее этот клок съесть. Это приводит самозаготовителя к частым стычкам с Лесоохраной.

Хозяином самого леса является Главное Управление Лесоохраны и Лесонасаждений. Оно имеет Лесхозы-лесничества, со штатом лесников, объездчиков, рабочих. С леспромхозами у лесхозов отношения налажены и обычно протекают без больших конфликтов, но в самозаготовителе Лесхоз видит своего кровного врага: самозаготовитель чаще работает кое-как, стремится увильнуть от очистки площадей после рубки, рубит деревья, которые нельзя рубить, портит древесину. За все это Лесоохрана жестоко преследует самозаготовителей и неустанно борется с ними.

Партизанство самозаготовителей Обходится дорого: если по прейскуранту Нарномлеса кубометр круглого леса стоил в Москве 15–16 рублей, то самозаготовителю он обходился в 60 — 80, а иногда и 100 — 120 рублей кубометр. Но выхода нет: производства и строительства требуют лесоматериалов, Наркомлес их дать не может — приходится тратить и 100 рублей за кубометр, лишь бы выполнить свои работы. Стоимость же их в конечном счете скажется на кармане и желудке основного потребителя, рабочего и крестьянина страны.

Так работала лесная промышленность в период «строительства социализма». Ликвидировав в лесу сначала частное предпринимательство, затем продуктивно работавшее предпринимательство кооперативное и не в силах обеспечить страну лесом при помощи «социалистических методов», большевики практически ввели в лесных работах безобразной формы суррогат частного предпринимательства, приводящий к огромным затратам и приносящий лесу огромный вред.

Лесные кладбища

Часто получается, что самозаготовитель, в погоне за хорошим лесом и не рассчитав своих сил, справляется с самой легкой работой, с рубкой леса, а вывезти его не в состоянии. Заготовленные бревна остаются в лесу и гибнут. Таких лесных кладбищ рассеяно много по северу России и по Сибири.

Одно из них мне пришлось встретить в конце 1941 года. Когда выяснилась необходимость немедленно начать строительство новых заводов, взамен оккупированных немцами, я был командирован в Сибирь с особым заданием: организовать вывозку около 20 тысяч кубометров бревен к линии железной дороги.

Лес этот был куплен нашим Наркоматом у какого-то самозаготовителя еще году в 1938. Добравшись до места, я разыскал лес: прекрасный материал для любых строительных работ, он частью был собран в штабеля, а большей частью разбросан отдельными бревнами, так, как его заготовили года три-четыре назад. Эти разбросанные бревна уже не были строительным материалом: тронутые гнилью и изъеденные вредителями, они годились разве только на дрова. Лежал лес в 22–25 километрах от железнодорожной линии, вела к нему непроезжая заросшая дорога — непонятно было, как думал самозаготовитель вывезти его в такой глухой, почти незаселенной местности? Чудак был и работник нашего Наркомата, зачем-то купивший этот безнадежный лес.

Заглянув в ближайшие деревни я убедился, что вывезти лес местными силами невозможно: население редкое, к тому же, мужчины уже были взяты в армию. Лошадей тоже взяли в армию. Прозондировал почву относительно «вербовки рабсилы» в Облисполкоме — Облисполком пригрозил немедленным арестом, если я возьму в их области хотя бы одного работника, невзирая на то, что лес должен был пойти на строительство заводов, предназначенных для снабжения армии. У Наркомата нашего тоже не было средств вывозки — пришлось уезжать, ничего не сделав. А бревна, наверно, так и погибли в лесу.

Размышляя над такими кладбищами, вновь приходилось заключать одно: люди, оставшиеся одинаковыми и раньше отлично справлявшиеся с лесными работами, в советских условиях не могут работать продуктивно. Даже при самых лучших намерениях усилия людей В конце концов в советских условиях приводят к бессмыслице, к работе на, холостом ходу…

Однажды я заехал в Ярославлес, по делу, связанному со сплавом. Меня направили к инспектору по сплаву. К моему удивлению, им оказалась молодая интересная женщина. Я не поверил, что попал по адресу: нежный овал лица, пышные волосы и линии фигуры «Инспектора по сплаву» излучали столько женственности, что с представлением о сплаве никак не могли вязаться. Сплав, в котором нужна грубая мужская сила, где не обойтись без «технических выражений» — крепких соленых слов, и вдруг — олицетворение женственности!

Инспектор по сплаву оказался очень милым человеком, нежно-любящей матерью прелестной девочки. Познакомившись, я попросил ее открыть секрет, как это она сделалась «сплавщиком»?

— Какой я сплавщик! — с горькой усмешкой ответила женщина и рассказала свою историю.

Она дочь лесника. Ее стихия — лес, в лесу она выросла и любит елг, как свой дом. Чтобы не расставаться с лесом, она поступила в «Институт лесонасаждений и лесомелиорации», после окончания которого все учащиеся поступали на работу в лесное хозяйство. Проучилась два, года — вдруг из Москвы пришел приказ перестроить институт в «Институт лесосплава». Учащимся было предложено продолжать учение, чтобы сделаться «инженерами по> сплаву леса».

— Так я и стала «инспектором сплава», а какой из меня сплавщик? Сижу в тресте, пишу инструкции, сводки составляю, а нужно мне это, как прошлогодний снег…

Глядя на неё, невольно думалось: сколько бы пользы принесли нашим лесам её ловкие руки! Как благотворно могла бы сказаться её любовь к лесу, если бы ей дали работать по сердцу, так, как стремилась она сама. Вместо этого над ней грубо посмеялись, сделав её… сплавщиком. Можно ли придумать большее издевательство?..

Таково, в общих чертах, было положение в лесной промышленности, в которую мне, под началом Непоседова, суждено было окунуться с головой. .