Надя

Надя

С Надей нас буквально свела судьба в Непале. Мы познакомились в Гоа, но жили далеко друг от друга и общались там мало. Надя работала переводчиком у тайваньского доктора Куку, а я была его пациенткой. В конце сезона я случайно узнала, что Надя уехала в Катманду. И вдруг возникла очень четкая мысль: значит, я ее там встречу, ведь я тоже еду в Непал. Вообще-то шансов на это было немного: Катманду – город не такой уж маленький, это не гоанская деревня, где знакомых встречаешь на каждом углу. Но я почему-то была уверена, что мы увидимся.

Гестхаус в Катманду я нашла в Интернете. Списалась с хозяином, и он встретил меня в аэропорту. По дороге сообщил, что у него уже живет одна русская женщина, ее зовут Надя. Так мы и встретились: я приехала прямо в гест, где она жила. Видимо, судьбе было угодно, чтобы я взяла у Нади это интервью. Впоследствии многие непальцы говорили мне о Наде как об одном из лучших гидов по стране. И в тот момент у нее начиналась работа: через два дня после моего приезда Надя уходила на три недели с группой в горный поход, так что времени было мало, но она все-таки нашла пару часов для беседы.

В Непале свет дают по расписанию, часов на двенадцать в сутки. В тот вечер электричества у нас в гесте не было. Надя пришла ко мне в комнату с фонариком, и мы записали интервью при свете свечи.

Мне 47 лет. Я родилась и выросла в Петербурге. По образованию – историк: закончила истфак Герценовского университета. Работала в школе, в разных ипостасях: от учителя до заместителя директора. Потом защитила диссертацию, работала в Академии педагогического мастерства, читала лекции завучам и директорам школ. Затем закончила Восточно-Европейский институт психоанализа в Петербурге, занималась частной практикой. Параллельно продолжала работать в образовательных проектах. Тогда Британский совет организовывал в России крупные проекты, я была координатором.

В 2003 году я со своей подругой случайно оказалась в Индии и попала к истоку Ганги, в Ганготри. Я почувствовала себя там очень хорошо: и физически, и внутренне. Потом были и долина Кулу, и Дарамсала, и другие места. В следующий раз я приехала в Индию в 2006 году с группой друзей. Мы составили маршрут большого путешествия по долине Спити, по Кейнору в штате Химачал-Прадеш, по индуистским, по буддийским местам. А оттуда я прилетела в Катманду: думала, что ненадолго, а оказалось вот – надолго.

– А когда вы начали работать гидом?

– Я не гид. Я довольно долго ходила по Гималаям сама – в Непале и в Индии, смотрела разные места. Как раз в 2006 году в Непале закончилась гражданская война и стали открываться дальние области на западе страны, прежде закрытые гималайские долины. У меня был и исторический интерес, и в горах хотелось быть подольше – вот все это вместе меня туда и водило. Сначала погуляла немного в районе Аннапурны, потом съездила в Лумбини, посмотрела Читван. А затем стала приезжать сюда регулярно и жить подолгу: по полгода, иногда дольше. Здесь хорошие сезоны – осень и весна, но бывало так, что я и на зиму задерживалась. Последние два года я и лето провожу в основном здесь, больше живу тут, чем в Индии и в России.

– У вас есть семья?

– У меня двое взрослых сыновей. А в сентябре я стала бабушкой.

– Как семья относится к тому, что вас почти никогда нет дома?

– Сыновья очень рады. Им больше места в квартире остается.

– Вы водите людей по Непалу. У вас на визитке написано «Путешествия и приключения». И при этом говорите, что вы – не гид. Кто же вы?

– На моей визитке написано, что я являюсь консультантом туристической компании (это одна из крупнейших компаний в Непале). Меня познакомили с ее президентом в 2007 году, и он меня попросил разработать новые маршруты для европейских путешественников. Туризм в Непале существует как минимум полвека, и многие маршруты стали уже избитыми, исхоженными, так что было интересно, какие новые программы может сделать свежий человек. Я стала ходить в те новые районы, которые открылись после окончания гражданской войны, после того как стало безопасно путешествовать по ранее закрытым территориям, по отдаленным районам, вблизи от тибетской границы. Мы делали такие разведывательные походы. Сейчас все эти маршруты уже довольно популярны.

– То есть вы были первооткрывателем этих маршрутов?

– Есть долины, где из русских я была первой, – например, долина Верхний Цзум. Я не получаю зарплату ни в какой компании, не работаю по найму. Я просто помогаю, консультирую. Это не статус, не профессия. В каком-то смысле я – проводник, то есть могу провести людей, но это скорее какой-то совместный интерес, реализация неких общих планов, и это мне больше интересно, чем просто зарабатывание денег в профессии гида. Я встречаю людей из России: тех, кому интересно не просто так сходить в трек, позаниматься физкультурой, а тех, кто приезжает с более точными целями, понимая, что именно ему здесь нужно. Я помогаю организовывать экспедиции для российских ученых, например для Санкт-Петербургского союза ученых: географов, биологов. Вожу по Непалу специалистов по индуизму, специалистов по восточным коллекциям из наших музеев, биологов, которые интересуются гималайской флорой и фауной, и людей, которым интересна религиозная жизнь страны. Регулярные туристы – совсем не мой профиль, я стараюсь избегать работы со сборными группами случайных людей.

– Я от вас слышала словосочетание «эзотерический тур». Вы и такие туры организуете?

– Есть группы, которые проводят ретриты в разных районах Азии. Существуют и у нас такие походы-ретриты по Гималаям. Собираются довольно большие группы людей, человек по двадцать – двадцать пять, они идут в горы в поисках мест, связанных, например, с именами буддийских учителей прошлого, медитируют там, беседуют, прикасаются к этому великому культурному наследию. А в Гималаях очень много сакральных мест, которые известны людям уже несколько тысячелетий, и паломники стремятся хотя бы раз в жизни побывать там.

– Чем все-таки так привлекает вас Непал?

– А здесь все есть, весь мир тут собран. Есть и равнины, и джунгли, и реки, и горы, и теплые места, и ледяные пустыни. Можно за два-три дня переместиться из высокогорной каменистой пустыни в джунгли, к равнинным рекам с крокодилами и пресноводными дельфинами, на равнину со слонами и носорогами. Непал маленький, но вместе с тем огромный, бесконечный, совершенно безграничный.

– Я слышала от вас такую фразу: «Страна у нас небольшая, но прекрасная». Меня поразило вот это «страна у нас», то есть «наша страна». Означает ли это, что Непал сейчас для вас – в большей степени родина, чем Россия?

– Нет. Моя родина – Россия. Это невозможно отменить: я оттуда пришла, туда и вернусь. Просто с Непалом мой мир расширился, из замкнутого пространства открылся в нескончаемый, безграничный мир. И это не вопрос перемещения туда или сюда, это вопрос свободного пребывания везде. Это не бегство, не уход. Я и здесь, и там – везде, где хочу быть.

– Вы довольно много времени проводите в Гоа. Что там вас привлекает?

– Ничего, кроме доктора Куку, меня в Северном Гоа не привлекает. Я люблю Южный Гоа, долго там жила – как раз в те зимы, когда нужно было ехать куда-то греться из Непала. А в Кандолиме, в Северном Гоа, я просто работаю для Куку.

– Что вам дает эта работа? Куку ведь – интересный человек, мастер дзен…

– Мастер дзен Куку ничего не дает, он все отнимает: все иллюзии, все фантазии, все наши бессмысленные блуждания, все наши скачки и прыжки. Просто отсекает все это, освобождает от лишнего.

– Ну, это тоже кое-что…

– Посмотрим, не знаю…

– Скажите, а какие у вас отношения со здешними религиями – буддизмом, индуизмом? Вы сами – какого вероисповедания?

– Я – крещеная, православная, но это не имеет значения. С какой бы стороны ты ни подходил к вопросам собственного бытия, тот путь, который тебе помогает ответить на твои вопросы, который работает, – тот и нужно использовать. Если ты находишься в пространстве буддизма, ты можешь найти для себя какие-то ответы в этом пространстве. В поле индуизма – тоже. Как и в христианстве: в православии или в католицизме. Нет границ, которые разделяли бы отдельные верования или подходы. Важно то, с какими вопросами ты обращаешься и как ты к ним прикасаешься, что ты способен воспринять.

– Вы, пребывая в этом регионе, получили ответы на какие-то свои вопросы?

– Все больше и больше получаю сейчас, когда происходит принятие того, что нет этих границ и все, что угодно, может произойти в любой момент. И вот, как только наступает это расслабление, как только уходит тревога и напряжение по поводу самого поиска, все приходит сразу. Как только ты становишься внутренне спокойным, оказываешься в собственном центре, оттуда все воспринимается, приходят ответы. Знаете, есть люди, которые судорожно ищут ответы на вопросы собственного бытия, на вопросы существования Вселенной, смысла жизни – длинный перечень таких вечных вопросов. И люди очень беспокоятся, что не успеют найти ответы в течение своей жизни или что они движутся по неправильному пути, тревожатся, верного ли учителя они себе нашли и так далее. В этих тревогах они, собственно, и проводят время, перебегая от одной школы к другой, от одного гуру к другому, от одной конфессии к другой. Как только у тебя появляется возможность этот поиск остановить, тревога проходит, и тут же приходит понимание, что не нужно ничего искать: все уже есть внутри. Соприкосновение с внешними вещами может только немного поправить фокус, сместить свой собственный взгляд внутрь себя в правильном направлении – вот и все.

– Вы знаете непальский язык?

– Я понимаю, что говорят непальцы, могу сама говорить о каких-то бытовых вещах. Но я не учила непальский, связно говорить не могу. А еще несколько расслабляет то, что многие непальцы говорят по-английски, так что учить язык необходимости нет. Система образования в Непале неплохая.

– Я очень люблю Непал. Это фантастическая страна. Но в этот приезд я вдруг увидела, что здесь, в Катманду, очень грязно, здесь тяжело дышать, в носу – болячки от здешней экологии, а люди-то здесь живут и этим дышат, ходят в масках, в респираторах, живут очень бедно. И у меня к ним возникла очень сильная жалость… Как вам все это?

– Катманду стал чище сейчас. Город, который за последние пять лет удвоил свое население, не может существовать по-другому, он просто обязан быть таким. 60 лет назад, когда сюда приехал Борис Лисаневич, долина Катманду представляла собой цветущую зеленую долину. Это нам большой урок: мы видим, что люди могут сделать с миром, в котором обитают. Но стоит выйти за пределы центральной части Катманду, оказаться на склонах долины или перейти за северные хребты и оказаться в высоких Гималаях – там все точно так же, как было 300, 500 и 1000 лет назад, мало что изменилось. Не нужно судить о Непале по долине Катманду.

– И все-таки мне очень жалко людей, которые тут живут. Это просто боль моя. Видимо, в Катманду, в отличие от других мест, есть работа, здесь крутятся туристические деньги, это их сюда и привлекает… Но это же такой удар по здоровью…

– Не переживайте за них, они сами себе выбирают такой путь. В Непале около 30 миллионов жителей, а в долине Катманду – около миллиона. Здесь больше 60 разных народностей, они живут в разных частях страны, они очень разные, существуют в очень разных ландшафтах и как-то справляются. Долину Катманду тряханет в скором будущем какое-нибудь большое катастрофическое землетрясение, все это вычистится, и опять тут жизнь заведется чистая, свежая (эти слова Надя произнесла ровно за год до сильнейшего землетрясения 2015 года, когда был разрушен практически весь исторический центр Катманду. – Авт.).

– Непальцы – какие они? Вы ведь много их встречали, наверное, и в совсем диких местностях…

– Нет такого народа – «непальцы». При том разнообразии народностей и этнических групп, которые здесь существуют, можно о каждой из них рассказывать очень долго, и все будут отличаться. Они просто объединены границами страны под названием Непал. Сейчас это федеративная республика. Ландшафты определяют черты характера людей. Горные люди во всех регионах мира немного похожи друг на друга своей независимостью, бесстрашием, открытостью, готовностью прийти на помощь, потрясающим гостеприимством (пришли люди из другой долины, шли пять дней – конечно же, надо их хорошо встретить!). Жители равнинной части Непала больше похожи на народы Индии, которые живут на таких же территориях, они – более общинные люди, в них меньше индивидуализма. Если же попытаться представить какой-то коллективный портрет непальцев (хотя это очень грубо и неверно), то в большинстве своем это люди самодостаточные и независимые, готовые постоять за себя. Непал никогда не был колонией – это довольно важно для понимания того, что здесь происходит. В них есть солидарность, которая не была убита никем, есть ответственность, есть способность к дружбе и к пониманию других людей.

Они не были колонией, но никогда не были и империей, сами никого не подчиняли себе. Они сохранили детскую непосредственность в восприятии событий внешнего или внутреннего мира, но вместе с тем гигантский опыт жизни внутри религиозной традиции (неважно, буддийской или индуистской), внутри касты, четкой и жестко структурированной семьи: большой семьи, родовой семьи, – это определяет их жизнь. Они существенно отличаются от жителей Индии, хотя на первый взгляд европейцам, которые приезжают сюда из Индии, кажется, что непальцы – те же индусы. Они другие. И какие бы трудности они ни встречали в своей повседневной жизни, как бы тяжело им ни было жить, даже здесь, в долине Катманду, они сохраняют достоинство. Даже тот бедняк, который ходит по улицам с мусорным мешком, идет с достоинством, не сетует на свою судьбу, он открыт жизни, встречает ее лицом к лицу, такой, какая она есть, не стремится никуда сбежать.

Хотя, конечно, с проникновением европейцев сюда, за последние 60 лет ум непальцев подвергся этому влиянию, и многие вещи сейчас искажаются, деформируются, подвергаются коррозии. Разрушаются такие мощные, целостные культурные образования, как, например, Верхний Мустанг, некогда закрытое гималайское королевство. Вот сейчас мы наблюдаем, как буквально на глазах, за последние пять лет, из сильного традиционного княжества оно превращается в довольно депрессивный район с какой-то странной торговлей, с какими-то странными перемещениями туристов. Есть территории, которые до сих пор еще не затронуты этим влиянием. А больше всего подверглась изменениям, конечно, долина Катманду. Непонятно, надо ли благодарить Бориса Лисаневича за то, что он открыл Непал миру… Это открытие подтолкнуло процессы проникновения западной цивилизации. Но так уже случилось, так оно и идет…

В последние пять лет сказывается влияние россиян. Непальцев активно развращают русские туристы, они дают очень большие чаевые, практически никогда не торгуются. Такая легенда сложилась о регулярных русских туристах, приезжающих с группами, – что это такой вот необычный подарок. А ведь сейчас туристов из России приезжает все больше и больше, и на глазах растет число людей, которые здесь живут подолгу.

В Катманду есть небольшая русская диаспора, состоящая в основном из женщин, живущих тут постоянно по 20–30 лет. Это люди советских традиций. А вот новое поколение, которое приезжает – оно, конечно, радикально отличается. Они не интегрируются в непальскую культуру, как правило, приезжают в качестве искателей: либо посидеть в буддийских монастырях, либо пройти курс йоги, либо прикоснуться к какой-то части этой культуры, походить по Гималаям, либо открыть здесь туристическое агентство, поработать гидом, либо просто посидеть, покурить где-нибудь в Покхаре. И таких людей становится все больше и больше. Сейчас уже никого не удивишь тем, что ты был в Непале.

– А вот эти люди, которые по 20–30 лет живут в Непале, – кто они, что их сюда привело?

– В основном это «русские жены». Эти женщины еще в советские времена познакомились с непальцами, которые учились в СССР в вузах по медицинской или по инженерной специальности (это были, как правило, знатные непальцы: тогда только люди из богатых семей могли себе позволить учиться в Советском Союзе), вышли за них замуж, у них родились дети, они приехали жить в Непал. Они живут сейчас со своими мужьями, у кого-то уже и внуки родились. Это интересное явление, потому что оно разовое, больше не повторится. Вот эта волна русских женщин, которые оказались в Катманду много лет назад, – она пришла сюда и растворилась, потому что, будучи замужем за непальцами, эти женщины рожали детей, а дети, естественно, непальцы, и этих детей признавали семьи, они оказались в касте, в традиции, и у них уже рождались свои дети, у которых остается четверть, восьмушка, одна шестнадцатая русской крови – все меньше в каждом следующем поколении, и они растворятся потом. Но русскую культуру они сюда привнесли, и говорят в этих семьях, как правило, по-русски.

Многие из этих женщин успешны в жизни. Те, что занимались врачебным делом, вместе со своими мужьями строят здесь больницы, открывают медицинские училища. Вот сейчас, например, в Биратнагаре, на юге Непала, стараниями такой семьи – Ирины и Гьяненры Карки – открывается крупный медицинский институт. Хорошие вещи они делают для страны. То есть это такая нормальная семейная жизнь с хорошей профессиональной мотивацией: что-то делать вместе, что-то давать другим.

– Непалец обычно – хороший семьянин?

– А им деваться некуда, у них традиция такая. Здесь не было института развода, да и сейчас это очень сложно сделать. В Катманду эмансипированные семьи иногда могут себе такое позволить, но это случается крайне редко, и это плохо для обоих разведенных: очень сложно потом выйти замуж или жениться, очень сложно с семьей все эти вещи разрешить. До сих пор здесь браки заключаются родителями. Городская молодежь старается сама, конечно, выбирать себе пару, но все-таки и они прислушиваются к тому, что говорят родители, и уж совсем против воли родителей идут крайне редко.

– Вам никогда не было трудно в этом обществе?

– А я никогда не была в этом обществе. Я всегда где-то рядом. Я не могу войти в эту традиционную систему отношений.

– А в монастырях вы жили?

– Да, конечно.

– Как вам этот опыт?

– Ну, как? Холодно там, высота большая, еда скудная, спать неудобно. Приходилось, перемещаясь по удаленным территориям, там, где нет отелей, останавливаться иногда на ночлег в буддийских монастырях – так, как это делается здесь многие и многие столетия. В монастырях всегда гостеприимно принимают. А находясь там, участвуешь, конечно, в монастырской жизни.

– Почему вы так резко изменили свою жизнь? Что-то не устраивало вас в той, российской действительности?

– Мне просто стало там неинтересно. Развитие застопорилось, появилось множество ограничений – к 2006 году это стало видно невооруженным глазом. Многие проекты, особенно международные, закрылись. Политическая ситуация изменилась. Дети мои выросли, встали на ноги, сами могут о себе позаботиться, родители тоже справляются. Годы моей жизни, которые я отдала развитию образования в Петербурге, уже прошли. Стало понятно, что в нынешней общественной и политической ситуации силы тратятся практически впустую. Многое из того, что было задумано, не удалось реализовать из-за изменившейся ситуации в стране…

В общем, меня не держал там никакой жизненный интерес. Наверное, то, что я могла сделать там, я сделала. А здесь – открылось пространство, через которое я тоже могу что-то делать, потому что сюда приезжают люди из России – те, что продолжают там барахтаться и месить всю эту грязь. Здесь, в Катманду, – одна грязь, там – другая. И кто знает, какая грязь «лучше»?

Данный текст является ознакомительным фрагментом.