Студенческая пора

Студенческая пора

Чем мне запомнились студенческие годы? С одной стороны, это было время моего профессионального становления как исследователя, специалиста в своей области. На это у меня уходили практически все силы. С другой стороны, привитые мне в предыдущие годы любовь к философии, к размышлениям о жизни, интерес к искусству также не оставляли меня равнодушным. Годы моей учебы в Московском университете пришлись на окончательное завершение хрущевской оттепели и становление того периода в жизни страны, который, по-моему, совершенно несправедливо назвали потом «застоем». Как человек, уже привыкший думать свободно, задавать себе любые вопросы, я к тому времени абсолютно не воспринимал советскую пропаганду. Я не понимал, почему на все события люди должны иметь одинаковую точку зрения. Многое из того, что говорилось, совершенно не соответствовало действительности, в которой я жил.

Нет, конечно, социалистический строй я считал справедливым, более современным, более прогрессивным… Но почему при этом надо лишать людей возможности конкурировать друг с другом? Надо создавать такие условия, чтобы у каждого человека была возможность сделать свою жизнь лучше. Почему все люди должны думать одинаково? Что мы видели и слышали? Унылые портреты вождей, воспринимавшиеся как скучные обои на стене, унылые, лишенные всякой яркой мысли, выступления. Вожди строили коммунизм, а реальные люди о нем и не думали. На каком-то этапе жизнь как бы замедлилась, и те яркие, заметные перемены в жизни и быте наших людей, которые я своими глазами видел в 1955–1965 гг., как-то незаметно перешли в сплошной дефицит и очереди.

Но самые неприятные контрасты, конечно, возникали между словом и делом. Сейчас я, конечно, отчетливо понимаю, что причиной всего этого была незавершенность экономических реформ, начатых Алексеем Николаевичем Косыгиным, не совсем продуманная экономическая и социальная политика, громадное перераспределение финансовых ресурсов на поддержание военного паритета и еще, конечно, несоразмерно огромная финансовая и военная поддержка стран третьего мира. Совершенно неправильно называть тогдашний Советский Союз – империей. Это пропагандистский штамп, не имеющий ничего общего с действительностью.

Народ в империи живет в основном за счет своих колоний и протекторатов, а если население колоний и протекторатов живет за счет народа, который называют имперским, то это абсолютный парадокс, которому надо найти новое название. Если страны социалистического лагеря считались советской империей, то объясните, почему народы колоний жили лучше, чем народы СССР? Советский Союз не выкачивал из них ресурсы, как это делали реальные имперские страны, например, Великобритания, а напротив, закачивал в них свои ресурсы.

Вспоминаю, как в начале восьмидесятых один мой приятель, прочитав материалы очередного Пленума ЦК, спросил у меня: «Скажи, почему мы должны построить в Анголе школу с бассейном, а у меня в городе школы с печным отоплением?» И я не знал, что ему ответить, потому что думал точно так же. А вот откровенного разговора об этих проблемах никто в стране не вел. Мы сооружали громадную плотину в Асуане, строили гигантский металлургический комбинат в Бхилаи вместо того, чтобы деньги вкладывать в техническое обновление и модернизацию своей страны. Естественно, потом возникли пятилетки «качества». Качество – понятие сравнительное, и оно всегда выше там, где более современное технологическое оборудование. Одними лозунгами его не добьешься.

Словом, тогда, в наши студенческие годы, вопросов было больше, чем ответов. В университете было широко распространено инакомыслие. Оно не имело каких-либо организационных форм, но оно витало в атмосфере, и его не могло не быть при таком сосредоточении активных и мыслящих людей.

На нашем этаже жил студент Гриша (за давностью лет забыл его фамилию, помню – курчавый еврейский мальчик с какой-то шаркающей походкой). Иногда он заходил ко мне в комнату попить чаю. Во время своих «визитов» он неизменно доставал из-за пояса общую (за 48 копеек) тетрадь, страницы которой были разлинованы вертикальной линией на две части. И своим шуршащим, тихим голосом предлагал, например, убедиться, что говорил В.И. Ленин о «свободе слова» до революции (выписка на одной части страницы) и что он говорил по этому предмету после революции (выписка на другой части страницы). Все эти изыскания он проводил самостоятельно, часами просиживая в библиотеке над ленинскими томами. Таких выписок из собрания сочинений вождя у него в тетрадке было предостаточно и по самым разным вопросам.

Когда все население общежития было ознакомлено с содержанием этой тетрадочки, Гриша неожиданно исчез. Зато нас стали приглашать на административный одиннадцатый этаж высотного здания, где располагался какой-то отдел со странным названием. Интеллигентные люди (каждый раз почему-то разные) просили нас рассказать о знакомстве с Гришей и его занимательной тетрадке. Почему-то в конце беседы нам давали расписаться под обязательством никому ничего не рассказывать. Как ни странно, на самом деле никто и никому ничего и не рассказывал, так что я могу поведать об этой истории, опираясь только на собственные воспоминания.

В отличие от иных киношных сцен, никто меня и пальцем не тронул, и настольную лампу в глаза не направлял. Наоборот, меня угощали чаем и очень мягко просили рассказать о Грише, о содержании тетрадочки, о составе группы, которая эту тетрадочку изучала. Мой собеседник всячески показывал, что лично ко мне он вообще никаких претензий не имеет. Но надо, мол, понимать, что коварная западная пропаганда прилагает все силы, чтобы из советских студентов сделать идейных врагов советской власти.

Я довольно убедительно (на мой взгляд) отвечал, что ни Гришу, ни его тетрадочку я в глаза не видел. Ничего об этом не слышал, ни от кого. «Вражеских» голосов не слушаю, и это была истинная правда, по той простой причине, что у меня не было приемника.

В ответ мой собеседник углублялся в чтение каких-то бумаг, затем он зачитывал мне отрывки из них. Получалось (якобы, со слов Гриши), что за чаем в моей комнате мы с Гришей неоднократно читали и обсуждали выдержки из тетрадочки и, стало быть, я говорю неправду, что очень нехорошо. В моих же интересах «рассказать, как все было на самом деле».

Несмотря на свою молодость, в данном случае я очень хорошо понимал, что как раз не в моих интересах рассказывать об этом. Если я начну подтверждать то, что якобы рассказывал Гриша (а он мог этого и не рассказывать), то я, во-первых, «утоплю» Гришу, а я не видел в его действиях ничего плохого, во-вторых, стопроцентно буду способствовать своему отчислению из университета.

Поэтому я занял непреклонную позицию: «Никакого Гришу и никакой тетрадки не видел, и ничего не знаю». Видимо, у моих собеседников было много работы, а времени мало. Им надоедало по двадцать раз задавать одни и те же вопросы и слушать абсолютно одинаковые ответы. На дворе был не 1937-й, а 1968 г., и всякий раз меня в конце концов отпускали с напутствием очень хорошо подумать и в следующий раз откровенно рассказать, как все было на самом деле. Не могу судить о содержании бесед с другими студентами, поскольку, как я уже говорил, никто ничего никому не рассказывал, но месяца через четыре нас перестали приглашать на 11-й этаж (а это именно так и называлось – не «вызывать», а «приглашать»).

А еще через какое-то время появился и сам Гриша, но уже без своей тетрадочки. Как оказалось, он на полгода уезжал погостить к тете в Одессу и очень хорошо провел там время. Мы все ему посочувствовали… «Слепить» звонкое дело об антисоветской группе, занимавшейся вражеской пропагандой в Московском университете, не получилось, а может быть, это и не входило в планы вдумчивых сотрудников 11-го этажа. Так или иначе, но эта история мало чему нас научила, и уже вскоре мне довелось попасть уже в значительно более неприятную ситуацию.

Конечно, история инакомыслия в Московском университете имела свои традиции и корни. А.И. Герцен тоже учился в Московском университете, и свою знаменитую клятву они с его другом Н.П. Огаревым давали не где-нибудь, а тут, на Ленинских (тогда Воробьевых) горах. Не буду углубляться в историю вопроса, скажу только, что начиная с первого курса семинары по истмату, диамату, научному коммунизму совершенно стихийно стали семинарами инакомыслия. Куда только смотрел 11-й этаж? На этих семинарах мы откровенно высмеивали различные идеологические догмы, отмечали несоответствие реальных фактов официальной пропаганде, порой ставя преподавателя в тупик, втягивая его в дискуссию.

Поскольку все эти занятия были абсолютной «болтологией», то скоро выработалась определенная организационная форма посещения таких семинаров. Чтобы иметь возможность заниматься на них своими делами (например, готовиться по другим предметам), каждый раз методом «длинной спички» выбиралось три человека. Их задачей было задавать такие вопросы, чтобы втянуть преподователя в дискуссию. Эти три студента должны были создавать видимость участия в диспуте всей группы, чтобы преподавателю не пришла в голову мысль отвлекать от важных дел остальных. Надо заметить, что в большинстве случаев подобный план реализовывался блестяще, и у нас было гораздо больше времени для углубленного изучения предметов по специальности. Кстати, в учебных планах общественные науки занимали примерно треть времени. Иностранные студенты, к нашей зависти, от них освобождались.

Тем временем подошла знаменательная дата – 100-летие со дня рождения В.И. Ленина. Наш «гениальный» ЦК КПСС разразился историческими тезисами, которые все население СССР должно было детально изучить и освоить. Разумеется, столь замечательное событие не могло пройти мимо студентов МГУ. Нас предупредили о том, что каждый должен назубок знать эти тезисы и быть готовым в любой момент, не заглядывая в «шпоры», отрапортовать об их содержании. За незнание тезисов нам грозили страшные кары. Например, вот так мог звучать один из вопросов: «Поголовье овец в Киргизской ССР в 1965 г. и планы по увеличению поголовья в 1970 г.». Если не ответишь, то в результате – гарантированный «неуд».

Словом, готовиться надо было серьезно. Мы и подготовились. Как обычно, были выбраны три «висельника», в числе которых оказался и я; все остальные собирались заниматься своими обычными делами. Войдя в аудиторию, мы, как водится, не обратили внимания на сидевшую у окон группу товарищей. Частенько на наших занятиях присутствовала группа преподавателей из периферийных вузов, и это было привычным делом. В этот раз, на наше несчастье, семинарские занятия посетила инспекторская комиссия ЦК во главе со вторым секретарем Московского горкома КПСС В.Н. Ягодкиным.

Сразу же скажу, что к личности В.И. Ленина ни у меня, ни у моих одногруппников не было никакого критического отношения. Положение, с которого я начал свое выступление, прозвучало так: «Детальное изучение тезисов ЦК позволяет доказательно утверждать, что Ленинские заветы построения социализма в СССР не были реализованы. В лучшем случае, я могу согласиться только с формулировкой «частично реализованы».

Реакция профессора была ошеломляющей. В отличие от нас, она знала, кто пришел с инспекторской проверкой, и пришла в ужас от моего заявления. Ее пламенная речь по опровержению моего тезиса заняла не менее двадцати минут, что считалось уже большим успехом назначенного «висельника». Спокойно выслушав ее речь, я задал еще три вопроса: во-первых, В.И. Ленин никогда и нигде не говорил о коллективизации (с его стороны не могло быть и речи о том, чтобы забрать у крестьян землю, которую им раздали в результате революции), а рекомендовал осторожную кооперацию в духе А.В. Чаянова; во-вторых, НЭП (новая экономическая политика) должна была плавно перерасти в государственно-частное партнерство; и, в-третьих, он постоянно думал (и об этом свидетельствуют его письма к съезду партии) об усилении внутрипартийной демократии, а не о ее свертывании. Он даже предлагал освободить И.В. Сталина от должности Генерального секретаря.

Я не знал тогда, как и не знаю сейчас, точных и достоверных ответов на эти вопросы. Они и по сей день остаются мучительно трудными с точки зрения судьбы нашей страны и путей ее развития.

Но тогда я так серьезно не думал. Я задавал только постановочные вопросы, способные поддержать дискуссию. Я рассказываю об этом вовсе не потому, что мне захотелось оживить воспоминания, а прежде всего для того, чтобы показать уровень тогдашней нетерпимости к инакомыслию. А ведь это недопустимо для свободного развития. Наша студенческая игра спровоцировала серьезное рассмотрение этого, по сути, пустячного инцидента на высоком уровне. Из ЦК КПСС пришла грозная бумага «о неудовлетворительном состоянии идеологической работы», предполагалось сделать самые серьезные выводы, вплоть до отчисления идеологически неподготовленных студентов из МГУ.

На наше счастье, ректором МГУ был известный ученый, академик Григорий Иванович Петровский. Я удостоился большой чести быть принятым им и выслушал от него короткую нотацию. Ее смысл заключался в следующем: «Пока я ректор МГУ, то за подобную чепуху студенты отчисляться не будут. Вам же я советую думать, прежде чем открывать рот», – заявил он и процитировал мне Шекспира: «Держи подальше мысль от языка, а необдуманную мысль от действий».

Крупная, одаренная личность, встреча с ним надолго освещала мою дорогу. Кстати сказать, при его ректорстве студентов МГУ не отправляли «на картошку» и не отвлекали на какие-то другие работы, как это было в других вузах. Когда Г.И. Петровский ушел из ректоров, эта практика распространилась и на МГУ.

Словом, после этого инцидента мы перестали заниматься подобными спектаклями на семинарах по общественным наукам и сосредоточились на подготовке к дипломным работам.

Я не могу привести факты или события «организованного инакомыслия» в МГУ, но то, что большинство студентов было настроено тогда фрондерски по отношению к официальной идеологии, могу утверждать однозначно.

Летом 1968 г. советское руководство приняло решение о вводе войск в Чехословакию. Ранее подобное происходило в Венгрии, впоследствии будет еще и в Афганистане. Мне сейчас трудно сказать, какими аргументами было мотивировано то решение. Тогда оно вызвало у меня, и не только у меня, отрицательные эмоции. Неспособность реформироваться, меняться самим, сила, как единственный аргумент политики, мне совершенно не нравились. Конечно, я и тогда понимал, что тут шла речь об определенных оборонительных действиях, но все они отступали на второй план перед необходимостью ускорения экономического развития, научно-технического прогресса. Ведь именно это является надежным фундаментом обороноспособности страны.

Студентов МГУ редко привлекали для участия в церемониях встречи лидеров зарубежных государств. Но где-то в сентябре 1968 г. в Москву на переговоры прибыл тогдашний руководитель Чехословакии Густав Гусак. Встреча, скорее всего, проходила в правительственной резиденции на Ленинских горах. Путь из аэропорта Внуково пролегал через территорию Московского университета. Студентам раздали транспаранты и построили сплоченными шеренгами вдоль проезжей части. Нам с приятелем достался двуручный транспарант с очень подходящей для этого момента надписью: «Да здравствует Советско-Чехословацкая Дружба». Мы же считали, что дружба не может быть навязана силой, поэтому свернули транспарант и засунули его в кусты.

Через какое-то время распорядитель поинтересовался: «Где же ваш транспарант?» На что получил ответ, что его сдуло ветром, как, впрочем, и дружбу. На фотографии, помещенной в этой книге, можно увидеть участников этой акции: три товарища, три будущих профессора МГУ. Наверное, совсем не дураки. Почему бы тогдашней власти, да и любой другой, не прислушиваться хоть изредка к тому, что думают о происходящем такие люди? Они же не глупее «властей предержащих».

Кстати, по этому поводу мне вспоминается один эпизод уже из другого времени. Как-то я высказал Президенту Л.Д. Кучме, с которым мы проработали почти десять лет, свое соображение по какому-то вопросу. В ответ он как-то легковесно ответил мне, что все это, мол, ерунда. Меня это зацепило. Я спокойно спросил у него: «Леонид Данилович, какие у вас есть основания думать, что я глупее вас? Да, вы больше меня информированы, и это я признаю. Я признаю также, что я не умнее вас, но все же…». Он рассмеялся, инцидент был исчерпан.

Я всегда старался подбирать себе помощников в чем-то умнее меня, более профессионально подготовленных в своей области. Не стеснялся спрашивать, если чего-то не знал. Всегда открыто говорил об этом. Представьте впечатление, которое оставляет о себе руководитель, когда он неграмотно или непрофессионально судит о чем-либо. Он резко теряет свой авторитет, а дело, безусловно, страдает.

Но я отвлекся. Итак, моя студенческая жизнь продолжалась. Занятия, подготовка к семинарам и экзаменам в читальном зале, проведение экспериментов в лаборатории на кафедре – все это занимало большую часть моего времени. Наверное, уже тогда сформировался мой характер трудоголика, для которого работа – основной интерес в жизни. Мне нравилось учиться, каждый день узнавать что-то новое. В университете по геофизическим дисциплинам были прекрасные преподаватели: А.А. Огильви, В.К. Хмелевский, А.В. Калинин. С интереснейшим человеком Виктором Казимировичем Хмелевским нас связывает уже пятидесятилетняя дружба. Это альтруист, беззаветно преданный науке, человек, каких очень и очень мало в жизни. Многие из моих однокурсников уже стали известными учеными, профессорами. Я горжусь тем, что вместе с ними изучал азы профессии.

Преподаватели ставили перед нами задачу: научиться самостоятельно думать, анализировать, ничего не принимать на веру, доходить самим до всех истин, доверять своей интуиции и развивать ее. В мои студенческие годы в университете уже стали появляться электронно-вычислительные машины. Хорошо помню, какой переворот в проведении исследований они совершили. Появилась возможность построения трехмерных геосейсмических, геоэлектрических моделей.

Жизнь в Москве, студенческие годы повлияли и на развитие у меня художественного вкуса. Мы с приятелями не пропускали ни одного спектакля театра на Таганке, Вахтанговского, «Современника», МХАТа, театра им. Моссовета и т. д. Когда ко мне приезжала жена Людмила, я, естественно, готовился к ее приезду и заранее приобретал билеты в театр. Об этом я говорю потому, что наши вольные студенческие походы в театры практически всегда были безбилетными. Использовались служебные входы, приоткрытые окна на первом этаже, пожарные лестницы, какие-то знакомые вахтеры и другие ухищрения. И дело тут было вовсе даже не в стоимости билетов. Их просто невозможно было достать. Поэтому мы пускались на всякие хитрости. Посещение театра становилось настоящей военной операцией.

Долгое время нам удавалось проходить в театр на Таганке, используя довольно простую схему. Из пяти-шести человек выбирался самый представительный. Мы собирали для него гардероб из того, что у нас имелось. Он должен был выглядеть как артист. Для этого он экипировался соответствующим образом: синяя широкополая шляпа, длинный белый плащ и яркий шарф, который обязательно должен быть небрежно обернут вокруг шеи и спускаться чуть ли не до нижней полы плаща. Еще у него обязательно должна быть длинная сигарета с мундштуком. Мы все шли плотным «гуськом» за этим типом. Поравнявшись с вахтером, он должен был небрежно процедить сквозь зубы: «Эти со мной».

В это мгновение мы бегом устремлялись вверх по лестнице прямо в буфет, из него немедленно в раздевалку, а после этого смешивались со зрителями и искали свободные места в зале. Наш товарищ в шляпе и ярком шарфе, разумеется, чаще всего задерживался вахтером. Он выслушивал угрозы, порой его передавали в милицию, и чем дольше продолжался этот инцидент, тем больше у нас было шансов затеряться среди зрителей и не быть выловленными бдительными капельдинершами.

Этот номер мы проделывали десятки раз и хорошо знали, что милиция этим делом заниматься не будет, да и вахтер, чтобы сдать нашего друга в милицию, должен будет в самый напряженный момент закрыть служебный вход.

Однако через какое-то время, видимо, дирекции театра это надоело, и на служебном входе вместе с вахтером появился милиционер. Нас и это не остановило: детально изучив здание театра, мы обнаружили пожарную лестницу, проходящую рядом с окном туалета. Это, конечно, было менее эффективно, но в отдельных случаях нами использовалось. Один из нас даже устроился ночным сторожем в театре Вахтангова, что позволяло ему проводить на спектакли своих приятелей. Правда, он за это иногда заставлял дежурить вместо себя на проходной. Но это не было наказанием, так как давало возможность увидеть вблизи любимых артистов – Ульянова, Яковлева, Ланового, знаменитого тогда Астангова.

Следили мы и за литературными новинками, зачитывали до дыр все толстые журналы: «Новый мир», «Знамя», «Октябрь», «Неву», «Роман-газету»… Я сам открыл для себя произведения Ю. Трифонова, Ф. Абрамова, В. Шукшина, А. Солженицына. А поэтические вечера в Политехническом музее! Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина… Продолжая «оттепель», «Иностранная литература» печатала переводы Э. Хемингуэя, Г. Гессе, Ф. Кафки…

Особенно поразил меня тогда роман Франца Кафки «Процесс». Я живо представил себе могущественный механизм государства с его железными шестеренками в виде учреждений, вращающимися медленно, но неуклонно. И вот одна из шестеренок случайно захватывает своим зубцом за фалды пиджака какого-то случайного человека, и его судьба изменяет свой ход, подчиняясь вращению этой чудовищной машины. Вырваться невозможно, она обязательно раздавит тебя, твою судьбу, твою жизнь. Под впечатлением этого романа я попытался найти и прочитать все, что было доступно из произведений Кафки. После долгих усилий я нашел роман «Замок». Он меня разочаровал, и все сочинения этого автора, прочитанные мною, на мой взгляд, уже не достигали высот «Процесса».

Я никогда не считал себя авторитетом в области искусства и часто в спорах с приятелями по поводу прочитанного, увиденного и услышанного сталкивался с незнакомыми терминами. Я обращался к справочной литературе, но очень скоро обнаружил, что владение терминологией, приемами критического разбора мне ничего не дает. Напротив, затуманивает мое собственное представление. Как будто, обладая хорошим природным зрением, я вдруг надел толстые очки с большими диоптриями, и все изображение потеряло четкость, стало «размазанным». С тех пор я перестал читать специальные искусствоведческие исследования, тем более что времени у меня становилось все меньше и меньше – приближалась дипломная работа.

Вспоминая эти годы, конечно, не могу обойти выставки живописи, которыми так щедро баловал посетителей Музей изобразительных искусств им. Пушкина. За короткое время нам удалось ознакомиться с шедеврами из Лувра, Дрезденской галереи, Прадо, Уффици и других музеев.

Много позже, когда мне удалось побывать в этих знаменитых музеях, мне стали понятны цели и содержание этих выставок. Они абсолютно точно представляли эти богатейшие сокровищницы. Я вовсе не хочу сказать, что достаточно было посмотреть выставку, чтобы точно представить себе собрание «материнского» музея. Конечно, нет, но общее впечатление и представление получить было можно. Живопись похожа на литературу тем, что любимое литературное произведение можно читать и перечитывать, так и на полюбившееся полотно можно приходить и смотреть бесчисленное количество раз. В этом плане с живописью могут конкурировать, может быть, только любимые стихи.

К сожалению, желающих попасть на любые интересные выставки, представления, встречи было в те годы огромное количество, очереди выстраивались многочасовые. А нам вечно не хватало времени, поэтому очень многое проходило мимо нас.

Вспоминая свои студенческие годы, думаю, что они были такие же, как у других моих сверстников. В них было все – и то, что вспоминается сейчас с удовольствием, и то, о чем не хочется вспоминать вообще. Чтобы читатель имел представление, что я имею в виду, расскажу об одной истории, достаточно показательной. Как-то зимой после занятий в читальном зале мы с моим приятелем Виктором Б. возвращались из высотного здания в общежитие на Ломоносовский проспект. Обычно мы ходили пешком, и путь наш лежал по аллее ботанического сада, вдоль которой были насыпаны высокие сугробы. Вдруг мы услышали крики о помощи. Они раздавались из боковой аллеи, и при неярком свете фонарей мы увидели, как три парня что-то пытались сделать с девушкой, которая, завидев нас, позвала на помощь. Разумеется, мы, не сговариваясь, кинулись туда.

Мой приятель был крепкого телосложения, но имел очень серьезный недостаток. Он был близорук, носил очки с очень толстыми линзами и, как правило, при стычках первый удар получал по очкам. Так получилось и на этот раз. Один из негодяев специально сшиб с него очки, и Виктор был вынужден, опустившись на колени, нашаривать их на тротуаре. Видя это, двое парней стали пинать его ногами, а один набросился на меня. Девушка, разумеется, убежала, воспользовавшись суматохой.

Видя, что моего беспомощного приятеля так подло избивают, я весь закипел от негодования. Силы, наверное, увеличились в несколько раз, и этим троим тоже крепко досталось. Вдруг сильный удар по голове вырубил меня из этой схватки. Когда я очнулся, то увидел поразившую меня картину. Возле меня стоял милицейский мотоцикл, на нем два милиционера. В мотоциклетной коляске сидел мой приятель. «Ну, что оклемался?» – спросил меня один из милиционеров и, не услышав ответа, выжал сцепление, и они уехали.

Наконец, до меня дошло. К месту драки незаметно для нас подъехала милиция. Я получил дубинкой по голове и отключился. Трое негодяев убежали, а Виктор не мог двинуться с места, поскольку потерял очки. Его-то и забрали в милицию, а дальше и гадать не надо – составят протокол, отправят в университет, и последует неминуемое исключение за хулиганство.

Да, вот тебе и защитили девушку! Но делать нечего, я подобрал свой портфель и папку приятеля и пошел по аллее, мучительно соображая, как же выручить товарища. И вдруг из-за очередного сугроба выскакивают два парня из той троицы с явным намерением избить меня. Надо ли говорить, насколько их намерения совпали с моим желанием отомстить и за себя, и за моего приятеля. Надо заметить, что я никогда не занимался боксом, некоторое время увлекался борьбой, но зато имел солидный опыт действий в подобных ситуациях.

Словом, через какое-то время эти двое, прилично получив по «мозгам», лежали на снегу и просили пощады. И тут мне пришла в голову мысль, что они могут подтвердить в милиции, что мы не виноваты, и рассказать, как все было. Я грозно спросил их об этом. Они с готовностью подтвердили, что все честно расскажут. Но как это сделать? Во-первых, я не знал, где находится отделение милиции, во-вторых, довести их двоих до отделения было бы очень трудно. Тогда, спросив, какие у них при себе документы, я забрал их паспорта и студенческие билеты и предупредил, что если они будут врать в милиции, то их ждет жестокое наказание. Теперь мне предстояло найти отделение милиции. Ближе к полуночи я нашел его и обнаружил там своего приятеля, сидящего в «обезьяннике», и дежурного лейтенанта, составлявшего протокол.

При виде меня лейтенант обрадовался: «Вот и свидетель появился». И зачитал мне протокол, по которому выходило, что мой приятель злостный хулиган, и судья, который придет утром, обязательно посадит его на пятнадцать суток. Я пришел в ужас и заявил, что не буду подписывать такой документ. «Ну, тогда сядешь рядом с ним», – хладнокровно заметил милиционер.

Наверное, так бы оно и случилось, если бы опять не вмешалась судьба – в лице начальника отделения милиции, немолодого майора. Зачем он приехал в отделение в 1 час ночи, трудно сказать, но, увидев наши изрядно побитые в драке физиономии, спросил лейтенанта: «Кто это?» «Хулиганы», – ответил лейтенант. «Не похожи они на хулиганов», – устало прокомментировал майор. В эту минуту я вспомнил о документах парней, напавших на девушку, достал их из кармана и, передав начальнику милиции, стал обстоятельно рассказывать, как все было на самом деле. Об ударе по голове дубинкой я умолчал, но из самого рассказа вытекало, что не «духи же небесные» «вырубили» меня.

Майор меня не перебивал, но я чувствовал, что он торопится, и старался говорить четко и коротко. Выслушав меня, майор взял у лейтенанта протокол, бегло его прочитал и, порвав, выбросил в мусорную корзину. «Гони их в шею! А вы больше мне не попадайтесь на глаза. Сам ремнем выпорю!» – резюмировал майор и пошел в свой кабинет. Мы вдогонку прокричали «спасибо». Везет же иногда на людей!

Вот такая история с криминальным оттенком. И потом, заполняя различные анкеты, я всегда с тоской вспоминал эту историю, когда доходил до традиционной графы «Привлекался ли к уголовной ответственности?». Если бы не тот умудренный жизнью человек, пришлось бы мне в этой графе писать о самом нелепом случае. Но, Бог миловал. Я рассказываю об этом еще и для того, чтобы читатель понимал, почему я терпимо и с пониманием относился к ошибкам молодости нашего Президента В. Януковича.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Пора в путь-дорогу!

Из книги Скандинавия с черного хода. Записки разведчика: от серьезного до курьезного [Другая редакция] автора Григорьев Борис Николаевич

Пора в путь-дорогу! Малькольм. Утешьте всех: мы выступаем. Десять тысяч войска нам Англией даны. У. Шекспир. Макбет Проработав целых четыре года в Центре, я наконец дождался решения руководства на замену О. Гордиевского. Мой подопечный пробыл в командировке почти пять лет


Пора по барам

Из книги Изнанка веера. Приключения авантюристки в Японии автора Андреева Юлия

Пора по барам В тот самый день когда я отправилась в замок, мои девчонки были приглашены богатым японцем в ресторан. На самом деле, я с удовольствием составила бы им компанию, но в тот момент мы не ладили, и пришлось разрабатывать увеселительную программу только для


УЖЕ ПОРА ПРОДАТЬ МАШИНУ

Из книги Дураки, дороги и другие особенности национального вождения автора Гейко Юрий Васильевич


ПОРА ЛЕТЕТЬ НА МАРС!

Из книги Моя маленькая Британия автора Батлер Ольга Владимировна

ПОРА ЛЕТЕТЬ НА МАРС! ********************************************************************************************* По оценкам NASA, первыми объектами для потенциальной колонизации землянами могут стать Луна и Марс. Предпочтение отдаётся Марсу, т. к. там, по всей вероятности, имеются газовая атмосфера и вода. Полёт


«Давно пора было зарегистрировать отношения»

Из книги Сказки. От двух до пяти. Живой как жизнь автора Чуковский Корней Иванович

«Давно пора было зарегистрировать отношения» Подготовка к их свадьбе далась тяжело. Пришлось менять место церемонии. По иронии судьбы, Чарльз, будущий «защитник веры» и верховный глава англиканской церкви, не мог обвенчаться с Камиллой, так как она побывала замужем.


III. ПОРА БЫ ПОУМНЕТЬ! 1934

Из книги Вокруг света за 280$. Интернет-бестселлер теперь на книжных полках автора Шанин Валерий

III. ПОРА БЫ ПОУМНЕТЬ! 1934 Для такой иллюзии было много причин, потому что уже в 1934 году особенно после памятного выступления Горького на Первом Всесоюзном съезде советских писателей — всюду стали появляться раскаявшиеся педагоги, редакторы, руководители детских садов,


Пора домой!.

Из книги Майдан. Нерассказанная история автора Кошкина Соня

Пора домой!. Судно, на котором я собирался уплыть, уже пришло в Гуаякиль, но все еще стояло на рейде. Когда оно подойдет к причалу загружаться бананами, было неизвестно. Придется мне задержаться в городе. За несколько дней я исходил весь центр, изучил набережную. Поднялся на


Глава 4. СТУДЕНЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Из книги Советский кишлак [Между колониализмом и модернизацией] автора Абашин Сергей

Глава 4. СТУДЕНЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ Хунта черных полковников правила в Греции семь лет — с 1967 по 1974 год. Военная диктатура — одна из самых жестоких во второй половине XX века — пала под натиском студенческих волнений. Именно с них началась волна протестов, охвативших позже всю


Пора домой?

Из книги Дальневосточные соседи автора Овчинников Всеволод Владимирович

Пора домой? На протяжении всех пяти месяцев, которые я жил в Ошобе, меня охватывало то лихорадочное стремление собирать все новые и новые факты и расширять список опрошенных, то полное отчаяние, когда становилось очевидным, что всего не узнаешь и всех не опросишь, из-за


Пора учить иероглифы

Из книги Yerba Mate: Мате. Матэ. Мати [9000 лет парагвайского чая] автора Колина Аугусто

Пора учить иероглифы Китайская грамота постижима и все более нужна В российско-китайских отношениях обозначилась новая примечательная тенденция: переходить от количественных показателей к качественным. То есть не только расширять торгово-экономическое


"Пора захлопнуть западню"

Из книги автора

"Пора захлопнуть западню" Винц подошел к окну и раздвинул шторы. Было уже за полночь. Над городом висел двурогий чеканный месяц, В его неживом свете деревья на улице казались угольно-черными.В дверь осторожно постучали.— Да. — Винц быстро обернулся: видно, кого-то