Трудовые будни

Трудовые будни

Годы учебы в университете пролетели для меня быстро и незаметно. Уже в 1971 г. я получил направление на работу на комбинате «Тулауголь». На мой выбор повлияло несколько факторов. Прежде всего, это возможность заняться совершенно новым делом – применением геофизических методов на угольных шахтах. Конечно, немаловажную роль сыграли и материальные факторы – обещание сразу же предоставить мне квартиру и хорошую заработную плату.

Вспоминая годы своей работы на комбинате «Тулауголь», не могу не сказать несколько добрых слов о своем первом руководителе, управляющем трестом Георгии Павловиче Мельникове. Я, тогда еще совсем молодой человек, выпускник Московского университета, он пятидесятилетний руководитель на пике своей карьеры. Ни выше, ни ниже по служебной лестнице он уже не перемещался. И первые уроки управления я получил именно от него, как положительные, так и отрицательные.

Он был типичным руководителем, скажем так – сталинского типа, трудоголиком. Прежде всего, невероятно ответственным за порученное ему дело. Стиль управления – авторитарный, с гипертрофированной функцией контроля за исполнением своих решений. Личный контроль абсолютно за всем, и, соответственно, функциональные обязанности заместителей расплывались и «повисали» в воздухе. Все ответственные решения принимались только им. Это невероятно его загружало и, соответственно, мешало работе.

Грубость, а иногда бестактность в отношениях с подчиненными также не способствовали развитию творческой, доброжелательной обстановки в коллективе, а иногда и повергали работников в глубокий стресс.

Вспоминается такой эпизод. Большой длинный кабинет управляющего. За стол совещаний рассаживаются ответственные руководители. Среди них одна женщина, руководитель какого-то из управлений. Управляющий сидит за своим столом, читает какие-то документы. Когда ему показалось, что все собрались, он грозно спрашивает: «Так, опять эта б… опаздывает?» Женщина встает, вся красная от смущения, и отвечает: «Я здесь». Как говорится, смех в зале. А по большому счету – слезы. Грубость никогда не украшает руководителя.

Ключевым вопросом тогдашней системы управления было выделение фондов из системы материально-технического снабжения. От этого зависела ритмичность и качество выполняемых работ. Все руководители предприятий шли с письмами к управляющему. И он на всех письмах накладывал абсолютно одну и ту же резолюцию своему заместителю по снабжению: «Для решения». Но в зависимости от того, каким карандашом была написана резолюция, она означала разные решения. Красный карандаш означал, что следует «немедленно выделить в полном объеме»; черный карандаш – что можно выделить примерно 50 % от запрашиваемого, и выделить тогда, когда это будет возможно; синий карандаш означал, что заместитель сам мог решать, давать запрашиваемое или не давать.

Не зная этой «палитры решений», я на первых порах получал нужную резолюцию, а потом долго ходил и обивал пороги, пытаясь получить то, что было необходимо. Это послужило первым поводом для моего конфликта с управляющим. Я откровенно сказал ему, что думаю по этому поводу, и после этого наши отношения как-то не заладились.

Хотя лично ему я был очень благодарен за то, что, придя после распределения на работу в трест, я из его рук получил ордер на квартиру. При этом он вызвал начальника административно-хозяйственного управления и приказал ему отвезти мне на квартиру диван, письменный стол, несколько стульев и настольную лампу. «Когда купишь свое – вернешь», – сказал он, пожимая мне руку. Такое отношение руководителя к молодому специалисту дорогого стоит.

Я многому научился от моего начальника, несмотря на наши конфликты. Прежде всего, человеческому отношению к людям, заботе о них, дисциплине, контролю за исполнением решений, обязательности. Вместе с тем, я четко увидел недостатки управления такого типа: чрезмерную опеку, лишение самостоятельности заместителей, попытки все решать самому. Некоторые моменты в стиле его руководства даже сегодня выглядят для меня непонятными, хотя в какой-то степени характеризуют этику поведения руководителей того времени.

На работу и с работы управляющего возила служебная машина. Его жена также работала в тресте, в каком-то отделе. Ее отношение к работе и отношение к ней других работников треста никак не говорили о том, что она является женой руководителя. Но самым поразительным для меня было то, что управляющий никогда не подвозил жену на работу и никогда не забирал ее с работы. Он мог проехать мимо нее, стоящей на автобусной остановке и не взять к себе в машину. Надо заметить, что других работников треста он иногда попутно забирал с собой. Автобусы ходили тогда не очень хорошо, и на остановке можно было простоять достаточно долго. Ну, а о том, чтобы жена могла куда-то поехать по своим делам на служебном автомобиле, речь вообще не шла.

Бывая на совещаниях или пленумах в горкоме партии, я часто слышал о недопустимости использования служебного транспорта в личных целях. Уличенные в этом ответственные работники получали взыскания, подвергались публичному осуждению. Это было понятно. Но если ты все равно едешь после работы домой и на автобусной остановке стоит твоя жена, то почему бы не забрать ее – вот что мне не понятно до сих пор. Я знаю, что мне сказали бы по этому поводу приверженцы коммунистической морали того времени. Управляющий не мог взять всех стоящих на остановке людей, так почему же он по личным мотивам должен был выделять свою жену? Ему положен служебный автомобиль, а ей нет. Вот и все. Я не зря остановился на этом пустяковом, с точки зрения обычного человека, эпизоде. На мой взгляд, он совсем не пустяковый. Различие в понимании сути этого эпизода между мной и управляющим – это уже различие в мировоззренческих подходах двух поколений.

Когда мы говорим о том, что коммунистическая мораль к 90-м гг. практически полностью выветрилась из сознания наших людей, надо учитывать, что это произошло не сразу. Уходили из активной жизни носители этой морали, а я еще застал таких. В народе про них говорили с уважением «настоящий большевик». На их место приходили дипломированные карьеристы. Они правильно говорили, принимали верные решения, но в своей личной жизни не только не придерживались принципов «Морального кодекса строителя коммунизма», но и шутили над ним. И уже во взрослой жизни мне приходилось сталкиваться и с теми, и с другими.

Вот эпизод, очень четко характеризующий отношение партийных аппаратчиков к порученному им делу. С этим мне пришлось столкнуться в процессе подготовки здания треста к празднованию Первомая.

Поскольку наше здание стояло напротив горкома партии на центральной площади города, на которой проходили демонстрации, его оформление и украшение всегда находились под строгим контролем партийных чиновников. В этот раз праздничное оформление здания было поручено мне. Я взялся за дело, и к 30 апреля, примерно к середине дня все работы были завершены. Белой масляной краской покрашены колонны, побелены фасады. Портреты всех членов Политбюро, заранее подготовленные к этому случаю, закреплены в оконных проемах. Развешены флаги всех союзных республик. Словом, все было как обычно.

И вдруг звонок секретаря горкома. Без всяких приветствий, без предисловий – сразу же строгий вопрос: «Ты что, не читал информационное сообщение ТАСС?». Чтобы не показать свою неосведомленность, отвечаю уклончиво, что, мол, читал, изучаю. «Какое там изучаю! Когда там изучать? – в сердцах крикнул он. – Трех новых членов Политбюро избрали». Я молчу, еще не могу сообразить, что эта новость означает – «плохо» или «хорошо». В любом случае, меня она напрямую не касается, подумалось мне. Оказалось, что я глубоко ошибался. Именно меня-то она и коснулась в первую очередь. «Чтобы завтра к семи утра портреты новых членов Политбюро висели на фасаде», – жестко резюмировал секретарь и повесил трубку.

Через какое-то время я узнал фамилии новых членов Политбюро – двое гражданских лиц и маршал Гречко. Я собрал группу художников, которые писали маслом портреты передовиков производства, иногда родственников руководителей треста, и поставил перед ними задачу.

В принципе задача была выполнима, художникам удавалось добиться сходства портретов с живыми людьми. Но здесь встал главный вопрос: никого из новых вождей художники никогда в глаза не видели. Фотографий их тоже нигде не было. В книге по истории Великой Отечественной войны мы нашли фотографию маршала Гречко, но это был снимок тридцатилетней давности. Было уже четыре часа вечера, и до назначенного срока оставалось очень мало времени.

Звоню в горком. Излагаю суть проблемы. Видимо, я не первый. В ответ слышу гневное: «Думать надо головой – пиджаки пусть пока рисуют и маршальскую форму. Вечером по фототелеграфу пришлем изображения».

Поздно вечером по фототелеграфу получили портреты. Надо заметить, что, во-первых, изображение было черно-белое, а во-вторых, его качество было таким, что даже близкого родственника не узнаешь. Мы снова задумались, и тогда мне в голову пришла простая, но резонная мысль: «Но если никто из нас не знает в лицо новых членов Политбюро, а люди мы вроде бы грамотные, то, скорее всего, и в многотысячной толпе демонстрантов вряд ли найдутся люди, которые внимательно будут вглядываться в портреты на здании». Я вспомнил свои ощущения – ну, бросишь взгляд, отметишь Брежнева, Косыгина, а все остальные идут сплошной безликой массой. Подумав об этом, я воспрял духом: «Ребята, не унывайте, единственный узнаваемый это Гречко. Поэтому маршальский мундир, ордена, да и фотография в молодости – этого достаточно. Главное, чтобы портреты ничем не выделялись из общей массы».

И вот на следующий день в семь утра я бодро рапортовал о выполненном задании партии. Новые портреты мало чем отличались от старых: одинаковые пиджаки, абсолютно одинаковые галстуки, одинаковое выражение лиц. Приятно оживлял эту галерею бодрый, молодцеватый маршал. Он грозно смотрел на площадь, видимо, вспоминая минувшие сражения. Секретарь горкома остался доволен. Празднование Первомая прошло нормально, а вскоре в здании треста случился пожар, и оно сгорело, а вместе с ним сгорели и неизвестные лица новых членов Политбюро ЦК КПСС.

Мне трудно судить, какой первоначальный смысл вкладывался в организацию первомайских и ноябрьских демонстраций трудящихся. Наверное, в первые годы после революции они были реальным проявлением народной поддержки политики руководства страны. Но в мое время они уже превратились в довольно формализованные представления – с обязательной явкой людей, предварительной подготовкой, выстраиванием в шеренги, распределением «одноручных» (то есть несет один человек) и «двуручных» портретов, транспарантов, со скандированием обязательных лозунгов. После демонстраций в райкоме и горкоме партии обязательно проводился «разбор полетов»: какая колонна какого предприятия наилучшим образом прошла мимо трибуны, какая колонна была наиболее украшенной, представительной. Демонстрации проводились в любую погоду, ничто не могло помешать их проведению. Сбор объявлялся, как правило, на семь-восемь часов утра. Примерно в девять утра колонна начинала свое движение, занимала свое установленное место среди других предприятий, и затем где-то к двенадцати проходила, выкрикивая лозунги или отвечая на приветствие, мимо трибуны, на которой стояли руководители области. Несмотря на принудительно-формальный характер этого мероприятия, настроение людей было, как правило, приподнятое, праздничное. Дома всех ждало застолье с гостями, которое частенько затягивалось до глубокой ночи. Обычно руководство различных уровней к праздникам приурочивало награждение людей орденами, медалями, премиями, почетными грамотами, ценными подарками. К этим праздникам было принято подтягивать даты сдачи или пуска важных производственных и социальных объектов. Разумеется, все это порождало штурмовщину, сдачу объектов с целым рядом недоделок, которые потом в течение нескольких месяцев устранялись.

Вообще, тогда было принято сдавать объекты раньше намеченного срока. Я вначале недоумевал – ведь если проект рассчитан технологически правильно, то откуда берется опережение сроков? Со временем я понял, что организационно работы были настолько несовершенны, что даже при небольшой корректировке и подтягивании дисциплины исполнителей можно было значительно ускорить сроки строительства. Позже, находясь на стажировке в Западной Германии, я своими глазами видел, как грамотно там организована технология строительства, поэтому работы ведутся качественно и быстро.

Окончив Московский университет с его фундаментальной подготовкой по всем дисциплинам, прослушав немало курсов по различным «научным коммунизмам» (мы иногда спрашивали друг друга: «А разве может коммунизм быть ненаучным?»), я довольно хорошо знал историю КПСС, все съезды, всех вождей. В связи с этим у меня иногда возникали анекдотические случаи. Расскажу об одном из них.

Как-то по делам приезжаю на одну из наших шахт. Захожу в кабинет к директору шахты и вдруг вижу над его креслом портрет абсолютно не знакомого мне человека. Узбекское лицо с густыми черными волосами и бровями грозно и хмуро смотрело на посетителя. Я не выдержал этого взгляда и спросил директора (не помню его фамилию, но помню кличку, которую ему дали – «Фантомас» за внешнее сходство с персонажем известного французского фильма): «А чей это портрет висит у вас за спиной?» Он повернул голову и, похоже, впервые увидев портрет, недоуменно пожал плечами и выдал: «А черт его знает, – лет двадцать уже висит. Сколько на этой шахте работаю – столько и висит…» «Слушай, – говорю я ему, – я точно знаю, что этот “кадр” не член Политбюро, и ты с этим портретом можешь попасть в историю». «Да, нет – ко мне много раз приезжали из горкома и обкома, и никто не обращал внимания», – возразил он. «Вот именно, – не обращали внимания. А если обратят?» – настаивал я.

Мои аргументы возымели действие. Директор нажал кнопку селектора и вызвал секретаря парткома. Вошел немолодой уже человек, он явно был озабочен вызовом к начальству. «Это кто?» – спросил у него директор, показывая на портрет. Секретарь парткома поднял глаза на портрет, и в них четко зафиксировалось тяжелое раздумье и недоумение. Наконец, он «разродился»: «Не знаю. Меня ж недавно избрали, я новый человек». «Какой же ты новый, каждый день ко мне заходишь, и что, в первый раз увидел этот портрет?» – недоумевал директор.

Закончилась эта дискуссия тем, что директор, предварительно разувшись, встал на стол, снял невероятно пыльный портрет и, повернув его тыльной стороной, торжественно прочитал: «Мухитдинов. Член президиума ЦК КПСС. 1952 г.» «Ё-моё…» – только и произнес он. «Ну, все-таки член президиума», – промямлил секретарь парткома. «Был, а сейчас, скорее всего, нет. У тебя Брежнев есть? – спросил директор у секретаря и резюмировал: – Тут не ошибешься. Повесим, и пусть висит».

Этот эпизод очень ясно и четко характеризует отношение тогдашних руководителей среднего звена к действовавшим в те времена коммунистическим ритуалам. Когда я рассказал об этом эпизоде своему бывшему соседу Ивану Григорьевичу, его возмущению не было предела. Но поясню, кто он был. В моем доме на втором этаже жил директор завода. Звали его Иван Григорьевич (за давностью лет забыл его фамилию). Вся его семья состояла из жены и незамужней дочери, всех женихов которой поубивало на войне. И его жена, и дочь работали учительницами. Зарплата всех троих позволяла им жить вполне прилично. Однако обстановка в квартире была крайне аскетичной. Железные кровати, простой обеденный стол и стулья – вот, пожалуй, и весь интерьер. Через какое-то время Иван Григорьевич вышел на пенсию, и к обстановке квартиры прибавился телевизор, подаренный ему заводом.

Иван Григорьевич иногда выходил во двор – посидеть, почитать газеты, и у нас с ним периодически возникали различные дискуссии. Один раз я рискнул задать ему очень интересовавший меня вопрос: как объяснить, что даже в моей семье, при наших гораздо более скромных заработках, есть мягкий диван, ковер, а у него этого нет. Может, он копит на что-то деньги? Его ответ меня удивил: «Коля, вы это можете и должны себе позволить, но я большевик, я не могу и не имею права жить лучше других людей. Ты видел, сколько еще людей на нашей улице живет в подвалах, бараках, в абсолютной нищете? Я не смогу жить с чистой совестью и спать спокойно, если я устрою для себя богатую жизнь».

Он говорил это не с трибуны, только для меня. Я знал, что он говорит правду, потому что видел, как живет его семья. Именно такие люди через героические усилия и лишения сформировали предвоенный промышленный комплекс, победили фашистов, восстановили народное хозяйство. Я видел, как они тихо и незаметно уходили из жизни, унося с собой старую идеологию. На их могилах ставили простые красные звезды. Но думаю, некоторые их соратники вздыхали с облегчением, ибо их бескомпромиссность, твердость и убежденность очень мешали жить тем, кто пришел им на смену, представителям новой формации, для которых все убеждения их предшественников представлялись полезной ширмой, которой можно было прикрыть свое новое качество жизни.

А через какое-то время и эти переходные фигуры сменились людьми без всяких комплексов, для которых такой вот Иван Григорьевич выглядел нереальным, нежизненным персонажем. Я относился к Ивану Григорьевичу с громадным уважением. К тому времени я уже четко представлял себе, что не количеством диванов измеряют уют в семье, что можно жить радостно и счастливо, имея в квартире железные кровати, и, судя по образу мыслей Ивана Григорьевича, как раз «личные диваны» могли бы разрушить его гармонию жизни.

Я много размышлял над теми вопросами, которые ставил Иван Григорьевич. Как совместить стремление к лучшей, более комфортной жизни с категорией «равенства»? Как категорию «равенства» совместить с тем, что все люди разные и мир очень разный? Мы с ним так и не нашли ответов на эти вопросы, и думаю, что за те пятьдесят лет, что прошли со времени наших разговоров, никто так и не ответил на них. А то, что произошло в реальной жизни – мы знаем. И очень хорошо, что такие, как Иван Григорьевич, не увидели всего этого.

На моих глазах, на глазах моего поколения произошла удивительная трансформация руководителей разного уровня советской эпохи. Революционное, послереволюционное, послевоенное поколение руководителей, я уже применил для них обозначение «старые большевики», сменилось в 50—80-е гг. прошлого столетия переходными фигурами – «членами партии – коммунистами». Эти люди произносили те же лозунги, проводили те же мероприятия, частично верили в то, что говорили, а по большей части не верили. Они уже стремились сделать жизнь лучше не только для всех, но и для себя лично.

И в этом крылось их серьезное отличие от аскетов предыдущего времени. Брежнева, Черненко уже не сравнить со Сталиным, оставившим для своих детей поношенную шинель и стоптанные сапоги. Но и Горбачева уже не сравнить с Брежневым, после которого осталось больше разговоров на эту тему, чем реальной имущественной роскоши. «Членов партии – коммунистов» сменили реформаторы, перестройщики. Именно из них сформировалась колонна разрушителей, яростно ненавидевших тот строй, ту идеологию, благодаря которой они поднялись из самых низов общества к вершинам власти. Это Горбачев, Ельцин и им подобные.

Все они – секретари ЦК, обкомов, горкомов, заведующие кафедрами научного коммунизма. При них весь громадный бюрократический каркас, который не давал жить и развиваться великой стране, сковывая придуманными идеологическими догмами экономику и жизнь, рассыпался и развалил не только экономику, но и всю страну. Он, как оказалось, был проржавевшим и ветхим, этот каркас. Он давал возможность людям, поддерживавшим его, жить безбедно. Но как только появилась возможность вырваться и пуститься в свободное плавание, они с готовностью это сделали.

Наверное, сам Геббельс позавидовал бы их риторике, той гневной эмоциональности, с которой бывшие активные проповедники марксизма-ленинизма разоблачали свои прежние взгляды и убеждения. Было что-то мерзкое, очень неприятное в их поведении. Я никогда не был партийным функционером, никогда не стремился вступить в партию. Выросший в условиях хрущевской оттепели, я нетерпимо относился к догмам, видел их парализующее влияние на жизнь и экономику.

Вспоминаю такой эпизод. Мы дружески беседовали с управляющим трестом Георгием Павловичем Мельниковым в его кабинете. Кроме нас двоих там присутствовал молодой человек, как потом выяснилось, наш куратор из КГБ. Он-то впервые и задал мне вопрос, являюсь ли я членом партии. Я необдуманно ответил: «Нет, конечно». Сразу же последовал уточняющий вопрос: «Почему – “конечно”?» Я не знал этого человека и поэтому сразу же сообразил, что вопрос задан неспроста. Обычного человека вряд ли бы это заинтересовало.

Разумеется, я ответил, что еще молод и не заслужил такой чести. Вопрос был исчерпан. В 1982 г. к этому вопросу меня вернул директор института, где я работал, Павел Дмитриевич Романов. Он вызвал меня и спросил, почему я не подаю заявление о вступлении в партию. Я ответил примерно так же, как и в первый раз, однако Павел Дмитриевич был не из той категории людей, которых удовлетворяют пустые ответы. «Ты кончай дурака валять, я думаю в обком список резерва отправлять. Поставить некого, а ты ерундой занимаешься», – заявил он достаточно категорично. Я с большим уважением относился к нему и в 1983 г. подал заявление.

Кстати сказать, интеллигенцию не очень-то охотно принимали в КПСС. Существовали свои квоты для рабочего класса, колхозников, военнослужащих и представителей интеллигенции. Это была одна из глупых норм, придуманных партаппаратчиками, которая позволяла им всегда и во всех случаях иметь управляемое большинство в органах коллективного управления партией. Но эта же норма резко снижала интеллектуальный уровень управления и не давала развиваться как партии, так и стране в целом. Она сосредоточивала всю власть в узкой группе руководителей высшего звена.

Когда в решающий момент руководство пошло на некоторую демократизацию партийной жизни, то, поскольку вся система была к этому не подготовлена и, самое главное, простые люди не имели опыта и не сразу отличили демагогию от демократии, последствия этой непродуманной реформы были ужасными. В число реформаторов вошли прежде всего те, кто всю свою жизнь давил и уничтожал всякие проблески демократии. Странно, но им поверили.

Рассказывая о своей жизни, я часто отклоняюсь и рассуждаю об общей ситуации в стране. Мне кажется, что это закономерно и понятно. Менялась страна, менялся и я. Помимо общей обстановки необходимо рассказать и о руководителях, с которыми меня сталкивала жизнь. Я с ними работал, учился у них. Почти восемь лет мне довелось работать с Павлом Дмитриевичем Романовым. В отличие от прежних моих начальников он был руководителем совсем другого типа.

Он пригласил меня на работу в крупный угольный институт для организации лаборатории, а затем и отдела шахтной сейсмоакустики. Павел Дмитриевич отнюдь не был трудоголиком, напротив, он был сибаритом, любящим жизнь, хорошую компанию. Его любимыми выражениями были: «Что ты ко мне со всякой чепухой лезешь?» или «Не забивай мне голову всякой ерундой». Иногда последние слова звучали еще более круто. Но смысл их был такой: «Иди к заму и решай». Такая система приводила к тому, что к директору института шли только по крайней необходимости и только тогда, когда заместители категорически отказывались решать те или иные вопросы.

Впрочем, авторитарные черты четко просматривались и в его стиле управления. Он любил новые и рискованные решения. Многое в угольной науке было тогда построено на конкуренции. И он смело ввязывался в нее и не боялся иногда идти против мнения авторитетов в этой области или руководителей министерства. В конечном итоге это его и сгубило, а повод для этого нашелся самый пустяковый. В 1982 г. он, вернувшись из отпуска, в вестибюле института увидел объявление о проведении отчетно-выборной партийной конференции. Дата проведения не была с ним согласована. Он страшно возмутился и, сорвав это объявление, разорвал его на части. А время на дворе было суровое: смена власти от Брежнева к Андропову. В этом его поступке усмотрели политическую подоплеку. Не спасли ни шесть орденов Ленина, ни бесспорные заслуги. Полгода шли разбирательства, а потом последовал уход на пенсию.

Вместе с тем, не всегда было так, как случилось с моим руководителем. Мне запомнился эпизод, который тогда просто поразил меня. В нашем Доме шахтеров проводилось крупное бассейновое совещание руководителей угольных предприятий. Вел совещание тогдашний первый заместитель министра угольной промышленности Л.Е. Графов. На совещании присутствовали секретари обкомов партии всех пяти областей, курировавшие работу угольной промышленности. Видимо, хорошо позавтракав, Леонид Ефимович вошел в зал совещаний, с улыбкой оглядел собравшихся и открыл совещание: «Леонид Ильич Брежнев на ХХVI съезде партии… – тут он запнулся и через какую-то паузу продолжил: – …сказал… – тут он опять сделал паузу, задумался, потом поправил себя: – Нет, не на ХХVI, а на ХXIV съезде сказал…» – опять последовала пауза. Графов нахмурил брови и уже без улыбки, серьезно сказал: «Ладно, что он там на этом съезде сказал, наплевать и забыть. Слушайте, что я вам скажу…» – и далее последовало довольно глубокое выступление с анализом работы угольных объединений, шахт, недостатков этой работы, из которого, в общем-то, следовало, что работаем мы плохо.

Я был шокирован. Дальше события развивались еще более жестко. После выступления Л.Е. Графова слово предоставили одному из генеральных директоров объединений. Он вышел на трибуну и, открыв текст доклада, начал: «Шахтеры ордена Ленина и Трудового Красного Знамени объединения, встав на трудовую вахту в честь шестидесятилетия Великого Октября…» – договорить ему не удалось. «Прекрати молоть ерунду, – прервал его Л.Е. Графов. – Говори по делу». И в таком духе совещание продолжилось. Рядом со мной в зале сидел один опытный руководитель, уже в возрасте. Я удивленно спросил его: «Что он себе позволяет? Наверное, завтра же его снимут с работы». «Не уверен», – осторожно и тихо ответил мой собеседник. И оказался прав. Дни шли, а сообщения о снятии с работы первого замминистра не было. А спустя несколько месяцев я участвовал в совещании в Москве в министерстве, и Л.Е. Графов, живой и невредимый, давал всем очередную «накачку».

В министерстве поговаривали, что обкомовцы, конечно, доложили в ЦК о его выходке на бассейновом совещании, но А.Н. Косыгин якобы лично его взял под защиту, посчитав выпады в адрес Л.И. Брежнева ребячеством, что для шестидесятилетнего замминистра само по себе было довольно странным. Но вот такая необычная была советская эпоха.

Работа в подмосковном угольном НИИ, где я последовательно организовывал лаборатории шахтной акустики, затем отдел геофизических методов прогнозирования условий добычи угля, позволила мне познакомиться с основными угольными бассейнами СССР, всеми отечественными и зарубежными институтами, организациями, занимающимися этой проблематикой. С венгерским геофизическим институтом им. Лоранда Этвеша мы разработали и удачно испытывали на многих шахтах шахтную цифровую взрывозащищенную сейсмическую станцию ШСС-1. С этим институтом у нас были тесная кооперация и сотрудничество вплоть до распада СССР. На шахтах испанской компании UNOSA, кстати, очень похожей на наши шахты с крутым падением угля, мы отрабатывали методики, позволяющие добывать уголь с минимальными оседаниями земной поверхности (в Испании над шахтами часто расположены ценнейшие виноградники). Интересным было также сотрудничество с угольными предприятиями Китая.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

«У советских рабочих, я слышал, есть трудовые книжки, без которых на работу не принимают. Это специальная система досье на людей или они приносят какую-то пользу работнику?»

Из книги СССР. 100 вопросов и ответов автора Прошутинский В

«У советских рабочих, я слышал, есть трудовые книжки, без которых на работу не принимают. Это специальная система досье на людей или они приносят какую-то пользу работнику?» — Такие книжки есть не только у рабочих, а вообще у всех советских людей, кто трудится в


Земные будни

Из книги Дети индиго. Кто управляет планетой автора Белимов Геннадий Степанович

Земные будни Бориска, не отрываясь, вглядывался в экран компьютера и быстро-быстро манипулировал кнопками на клавиатуре. На экране шел бой в подземельях какой-то крепости. Я пытался с ним заговорить, отвлечь на время от игры – бесполезно. Азарт девятилетнего мальчонки


6. НЕСПОКОЙНЫЕ БУДНИ

Из книги Есть такой фронт автора Глазов Григорий Соломонович

6. НЕСПОКОЙНЫЕ БУДНИ Кому хоть раз приходилось встречаться со смертью с глазу на глаз, тот понимает, какая тяжелая работа легла на плечи работников органов государственной безопасности по ликвидации оуновского подполья. Они ежедневно были на передовой. Многие из них


БУДНИ ЗЕНИТЧИКА

Из книги Поминальная свеча автора Павлов Алексей Михайлович

БУДНИ ЗЕНИТЧИКА В час, когда унимается бой И, ракетами рдея вдали, Опускается ночь над землей, Погружаюсь я в думы свои. Вновь приходят, как сны наяву, Лица близких и их голоса. Будто нет ни тревог, ни разлук, Что в тугие сплелись пояса. Но забудешься только на миг — Снова


Фронтовые будни

Из книги Серая шинель автора Сметанин Александр Иванович

Фронтовые будни Сегодня исполнилась неделя моей службы во втором стрелковом отделении Н-ского полка.Никаких особенных событий за это время не произошло. Журавлев либо командир взвода младший лейтенант Козуб учат нас стрелять, колоть штыком, метать гранаты, быстро


ПОГРАНИЧНЫЕ БУДНИ

Из книги Пограничными тропами автора Белянинов Алексей Семенович

ПОГРАНИЧНЫЕ БУДНИ


БУДНИ

Из книги Пароль — Родина автора Самойлов Лев Самойлович

БУДНИ Молодой партизан комсомолец Павел Величенков совершил серьезный проступок. Посланный в разведку (поступили сведения о том, что по дороге на Тарутино должны пройти вражеские танки, надо было установить их количество), Величенков сорвал задание.Больше трех часов


Часть 1. Балийские будни

Из книги Монолог о Себе в Азии автора Николаева Мария Владимировна

Часть 1. Балийские будни Дом «Шри Нади» в Убуде «Не грусти! Я всего лишь навек уезжаю От Добра и из Дома – которого нет!» Александр Галич Вроде я вообще всегда только о себе да о Себе, – а теперь неизвестный блогочитатель спрашивает о моем доме. Собственно, балийское имя


Трудовые армии

Из книги История одной деревни автора Кох Альфред Рейнгольдович

Трудовые армии Из воспоминаний многих джигинских немцев узнаем, что вскоре после приезда в Восточный Казахстан их ожидало (равно как и всех немцев, переселенных с других территорий) новое испытание. Трудовые армии. Хотя сам термин «трудовая армия» ни в одном официальном


25. Лейтенантские будни

Из книги Мы из подводного космоса автора Касатонов Валерий Федорович

25. Лейтенантские будни "Тяжела подводная служба каждого лейтенанта. Естественно, это самый младший офицер на флоте. И в отпуск он ездит зимой. И дежурит постоянно: то по казарме, то в патруле, а то и в гарнизонном карауле на гауптвахте. А если он холостяк, то вообще с лодки не


Трудовые будни и редкие праздники

Из книги Вокруг света за 280$. Интернет-бестселлер теперь на книжных полках автора Шанин Валерий

Трудовые будни и редкие праздники Первые две недели я прожил в рабочем общежитии, а потом переехал к Берри. Во дворе его дома уже стоял караван – домик на колесах. В нем жил один из рабочих – венгр Луи, а вместе со мной образовался целый «восточный блок». Берри не только


Будни и каникулы

Из книги Еще вчера. Часть первая. Я – инженер автора Мельниченко Николай Трофимович

Будни и каникулы Вещи бывают великими и малыми не токмо по воле судьбы и обстоятельств, но также по понятиям каждого. (К. П. № 139) После первого семестра я поехал на каникулы в Деребчин: хотелось увидеть маму и Тамилу. Им без меня было, конечно, тяжеловато. Вдоволь


Будни как праздник

Из книги Мальта без вранья автора Баскина Ада

Будни как праздник За большим столом – для этого сдвинули несколько ресторанных столиков – сидели человек двадцать; это были люди разных профессий: рабочий каменоломни, повар, дежурный гостиницы, продавщица магазина, помощник бухгалтера… Их объединяли родство и


БУДНИ ПОДПОЛЬЯ

Из книги В катакомбах Одессы автора Корольков Юрий Михайлович

БУДНИ ПОДПОЛЬЯ Быстрым взглядом Тамара окинула улицу. Как будто все в порядке. Конечно, в этом никогда нельзя быть уверенной, но связной показалось, что за ней никто не следит, «хвоста» не видно. Все же, выйдя из мастерской, она сразу свернула в противоположную сторону и