Глава 17 КОНЕЦ

Глава 17

КОНЕЦ

Осенью 1944 года гражданский служащий Гебхард Гиммлер встретился со своим братом Генрихом. Тот был очень простужен и, тем не менее, собирался на конференцию нацистских партийных руководителей. «Ты бы лучше поберегся, – заметил Гебхард. – Разве нельзя отложить конференцию?» На это рейхсфюрер возразил почти с обидой: «Ты слышал когда-нибудь, чтобы Пасху отложили, потому что папа простудился?»

Этот эпизод показывает, что Гиммлер жил в мире своих фантазий, одержимый идеей собственной исторической миссии. Он крупно выиграл от провала мятежа 20 июля и теперь обладал беспрецедентной властью. Многие уже думали, что он только и ждет смерти Гитлера, чтобы занять его место. Простой перечень должностей дает представление о масштабах его могущества: он был рейхсфюрером СС, шефом всей полиции и секретных служб, министром внутренних дел, в качестве «рейхскомиссара по укреплению германизма» руководил расовой политикой и наблюдал за взаимоотношениями с нацистами в «странах германских народов»; 38 дивизий ваффен-СС обязаны были подчиняться ему – пусть даже на бумаге; он возглавлял военную промышленность и, наконец, стал главнокомандующим резервной армии, то есть всех вооруженных сил в самой Германии; кроме того, один из его обергруппенфюреров, Готлоб Бергер, управлял концлагерями для военнопленных вермахта.

Тогда многие поддались впечатлению, что он один, за спиной стареющего и слабеющего Гитлера, удерживает от распада нацистский режим. В конце 1944 года в мировой прессе от Стокгольма до Сан-Франциско замелькали заголовки: «Гиммлер – диктатор Германии». Такое допущение – что в последние месяцы гитлеровская Германия управлялась из эсэсовских казарм – извинительно лишь для тех, кто не имел личного опыта жизни в мрачных и гротескных реалиях заключительной фазы национал-социализма. Даже десятилетие спустя исследователь Карл Петель считал, что «за десять месяцев до конца СС, наконец, удалось зажать в кулак всю Германию. В 1944–1945 годах никакое партийное или государственное ведомство не могло встать на пути ордена СС, который, явно или неявно, прибрал к рукам всю власть в стране. Все, что не было частью СС, с их точки зрения, могло служить им лишь орудием. В конце 1944 года в Германии имели значение только двое – Адольф Гитлер и Генрих Гиммлер».

«Великий магистр» ордена СС, во всяком случае, уж точно верил в его всемогущество. Настал час, решил Гиммлер, очистить нацистскую Германию от измены и сомнений, от всех сатанинских сил, которые в его искаженном сознании мешали Германии одержать окончательную победу. В августе 1944 года Гиммлер в экстазе провозгласил: «Сейчас мы ведем святую народную войну».

Гиммлер мобилизовал для ведения войны все средства, стараясь копировать советскую систему. Он даже публично признал, что в долгу у своих большевистских наставников, и рекомендовал генералам изучить доклад СД «Советские меры по успешной обороне Ленинграда» в качестве образца, как нужно немцам сражаться в обороне. Он твердил офицерам гренадерской дивизии: «Я даю вам власть хватать каждого, кто покажет врагу спину. Вяжите их, если нужно, и бросайте в фургон. Пусть этим займутся лучшие, самые энергичные и жесткие офицеры. Они быстро управятся с этим сбродом. Дезертиров ставить к стенке!»

Гиммлер упорно держался своей стратегии «до последнего бойца, до последнего патрона», и в этом сказывалась его застарелая ненависть к профессиональным военным. Сразу после мятежа 20 июля Гитлер поручил ему сформировать 15 новых дивизий, в чем Гиммлер усмотрел уникальный шанс создать новый вермахт – национал-социалистическую народную армию. Для этих новых частей собирали людей с фабрик и даже из числа старших школьников, и он намеренно организовал их на неармейской основе. Молодых ревностных нацистов, получивших лишь поверхностную военную подготовку, ставили командирами частей. Гиммлер усилил ведущую роль нацистской офицерской верхушки (его версия политкомиссаров). Даже названия соединений в гиммлеровской «революционной армии» должны были показать, что это нечто совсем иное. У него были, например, народная гренадерская дивизия и народный артиллерийский корпус.

Газета «Фёлькише беобахтер» писала по этому поводу: «Брак между партией и вооруженными силами наконец стал реальностью». Гиммлер был преисполнен решимости защитить свою народную армию от проникновения в ее ряды профессиональных офицеров. Ни одного народного офицера нельзя было перевести в другую часть, и все эти новые формирования должны были неизменно находиться в подчинении у главнокомандующего резервной армией, то есть рейхсфюрера. «Эту войну может выиграть только национал-социалистическая народная армия», – заявил он.

В оставшуюся часть резервной армии Гиммлер внедрил сеть шпионов и осведомителей – следить за настроениями и докладывать о малейших отклонениях от принципа «сражаться до последнего». 3 августа 1944 года, выступая перед гауляйтерами в Познани, он сказал: «Среди офицерства есть форменные свиньи, в разных частях в большей или меньшей пропорции – 5, 10 и, может быть, 15 процентов. Таких следует выявлять, и если они идут против нас, то рано или поздно их всех постигнет заслуженная кара». Окружным командующим СС было поручено периодически посылать донесения о степени надежности офицеров вермахта на местах. Такие сведения поступали в РСХА регулярно.

Обергруппенфюрер Гутенбергер из Западного округа: «Полковник Фейнд – халатное отношение к своим обязанностям, следует уволить. Подполковник Бюрман – боязнь ответственности и нежелание принимать решения. Увольнение необходимо. Полковник Келер – политически аморфен, неспособен принимать решения, подлежит увольнению».

Обергруппенфюрер Гофман из Юго-Западного округа: «Подполковник Граф политически ненадежен, необходимо уволить. Подполковник фон Горнштейн подлежит увольнению, говорят, что у него бабка – еврейка».

Всевидящее око РСХА проникало повсюду. Информаторы из сержантского состава и из общих СС строчили доносы, описывая «отсутствие планирования в высших воинских эшелонах… простаивание без дела самых ценных отрядов и резервов… катастрофическую безответственность в верхах армии». 14 ноября 1944 года начальник местного отделения СД Мангейм докладывал по инстанции в Страсбург: «Касательно положения в 205-м танковом батальоне – командир Хиршбергер, 29 лет, не соответствует занимаемой должности. Прилагаемая информация поступила от младших офицеров батальона». Информатор в этой части не упускал ничего. Относительно должности «партийного руководителя» он писал: «Даже сейчас у таких офицеров нет свободы действий. А у многих просто недостает твердости. Офицеры, сержанты, даже рядовые ломают голову над ситуацией. Многие думают, что нам следовало бы просто взять пример с большевистской армии». О командирах: «Проводят время в столовой в пустой болтовне. После пребывания во Франции они думают только о выпивке и женщинах. Многие не имеют никакого политического образования». Наконец, об отношении офицеров к нацистам: «У этой офицерской клики главным критерием для производства сержантов в офицеры остается социальное происхождение. По-прежнему принимаются меры, чтобы люди стойких нацистских убеждений не попадали в эту среду».

Информаторы докладывали и о том, соответствуют ли приговоры трибуналов в отношении тех, кто «саботировал военные усилия», жестким стандартам Гиммлера. Эти рапорты поступали в Третье управление РСХА. Но когда РСХА затребовало протоколы судебных заседаний, вызывавшие сомнение, представители армии заартачились. Поэтому 17 октября 1944 года Кальтенбруннер обратился к Гиммлеру с предложением ввести такой порядок, чтобы «отныне протоколы и приговоры всех военных судов направлялись по запросу в РСХА, а также чтобы на судебных заседаниях присутствовали сотрудники СД». Но такое вмешательство в прерогативы вермахта даже Гиммлеру показалось чрезмерным, тем более что против него выступал и Кейтель из ОКБ, обычно известный своей сговорчивостью. На полях докладной записки Кальтенбруннера Гиммлер черкнул: «Это неразумно».

Гиммлер считал, что время работает на него. Фюрер, словно утопающий за соломинку, цеплялся за надежду что драчливость СС спасет его от катастрофы, а Гиммлер один способен добиться того, чего не удалось всем генералам вермахта. Империя Гитлера угрожающе сокращалась в размерах: в летнем наступлении Красная армия дошла до Вислы и Восточной Пруссии, в сентябре войска Англии и Америки появились на западной границе Германии. Так что Гитлер теперь уповал на магию и на террор СС.

И поначалу Гиммлер добился того, чего ждал от него фюрер. В сентябре – октябре, с присущим его организаторским даром, он смог мобилизовать полмиллиона новобранцев и бросил их на фронт – зеленых, почти не обученных. Он также выделил шесть бригад из резервной армии, ранее предназначенных для внутренней безопасности. Он вынашивал невообразимые планы защиты каждого немецкого дома. Он даже выработал схему нацистской партизанской войны. 10 сентября Гиммлер велел расклеить по всей стране плакаты: «Каждый дезертир получит то, что заслужил. Кроме того, его подлость повлечет самые суровые последствия для его семьи». И тут же скоротечные суды принялись наполнять зловещее предсказание рейхсфюрера кровавым содержанием. Чем отчаяннее шли бои на Востоке и на Западе, тем яростнее крутилась мясорубка эсэсовских зондеркоманд и тем чаще можно было видеть повешенных на деревьях по приговору трибуналов с плакатами на груди: «Я – дезертир» или «Я повешен за то, что самовольно оставил свою часть».

Когда Гитлер усматривал новую катастрофическую дыру в линии фронта, рейхсфюрер СС бросал свои когорты в контратаку. Трижды диктатор призывал свою гвардию, и трижды она предотвращала опасность.

К 1 августа 1944 года Советская армия вышла к Висле широким фронтом, а передовые отряды были уже в пригороде Варшавы – Праге, на западном берегу. Это вдохновило Бур-Комаровского командира польских повстанцев, вывести 35 тысяч партизан на улицы Варшавы бороться с немцами. Восстание в Варшаве создавало серьезную угрозу коммуникациям 9-й армии, сражавшейся дальше к востоку. Варшава не входила официально в зону боевых действий вермахта, поэтому начальник штаба Гудериан обратился к Гитлеру с просьбой разрешить войскам войти в город и подавить восстание. Гитлер отказал ему; задача была возложена на Гиммлера, как главнокомандующего резервной армией.

Гиммлер послал в Варшаву своего главного борца с партизанами – обергруппенфюрера Бах-Целевски, который подавил польское восстание с обычной жестокостью. Он отобрал для этой цели эсэсовские части, пользующиеся самой дурной славой: 12 полицейских рот под командованием группенфюрера Райнефарта, полк оберфюрера Дирлевангера, составленный из уголовников, и формирование белоруса Бронислава Каминского из бывших русских военнопленных. Об ужасах, творимых Дирлевангером и Каминским, стало известно даже в Ставке фюрера благодаря рапорту Гудериана, который был «потрясен их действиями и счел своим долгом в тот же вечер информировать фюрера и потребовать удаления этих двух бригад с Восточного фронта». Даже специальный представитель Гиммлера группенфюрер Фегелейн подтвердил: «Да, мой фюрер, они сущие негодяи».

Гитлер неохотно согласился с Гудерианом, но не раньше, чем Бах-Целевски получил возможность застрелить Каминского как «опасного свидетеля» (слова Гудериана). Диктатор утвердился во мнении, что «этот Бах-Целевски – умнейший человек».

Еще тлел пепел Варшавы, когда очередной кризис в тылу Восточного фронта заставил Гитлера снова призвать эсэсовцев. Поощряемые русскими, словацкие политики и некоторые армейские части подняли восстание, которое грозило перекрыть путь немецким войскам, отступающим из Галиции. Войска СС нанесли удар до того, как восстание распространилось по Словакии. Нерешительное братиславское правительство даже не успело определиться, а зачинщики уже были арестованы. Эсэсовское военное училище в Богемии и Моравии преобразовалось в вооруженный полк и выступило в поход.

Этот полк захватил центр восстания, местечко Нейзоль. С востока в страну ввели 18-ю танковую дивизию СС «Хорст Вессель» и новую дивизию СС «Галиция». Армейские части и полк Дирлевангера прибыли позже. Из Берлина Гиммлер вызвал самого верного из своих приспешников – Готлоба Бергера; он был назначен командующим всеми войсками в Словакии. С помощью эйнзацгруппе Н Бергер за четыре недели установил мир и образцовый немецкий порядок в прифронтовом регионе. Словацкое марионеточное правительство вообще превратилось в тень. Вместе с вермахтом руководство СС стало брать на себя управление странами – сателлитами Германии.

Когда Бергер явился докладывать фюреру о завершении своей миссии в Словакии, то застал в Ставке эсэсовского офицера огромного роста, который ожидал очередного задания от Гитлера. Это был Отто Скорцени – живая легенда СС. Ему досталось совершить последний международный переворот, организованный СД.

Скорцени родился в 1908 году в Вене, был по профессии строительным инженером, в 1939 году пришел в люфтваффе, потом перевелся на службу в «Лейбштандарте», оттуда – в СД-Аусланд («заграница»), где занимался диверсионными операциями. Именно он и породил безумную надежду, что блестящие действия секретных служб могут изменить ход войны в пользу Германии. Свою полумифическую репутацию Скорцени заработал 12 сентября 1943 года, в тот день во главе немецкого парашютного десанта он был сброшен в горах Италии и освободил Муссолини из-под носа у карабинеров, которые охраняли узника в, казалось бы, неприступном месте. Скорцени приветствовал бывшего диктатора словами: «Меня прислал фюрер». На этот раз, год спустя, Гитлер задумал послать своего суперагента к другому союзнику, но с совершенно иной миссией – арестовать его и убрать со сцены.

Приказ Гитлера состоял в следующем: «Мы получили секретные сведения, что глава Венгерского государства адмирал Хорти пытается вести переговоры с нашими врагами с целью заключения сепаратного мира. Вы, Скорцени, должны быть готовы захватить его будапештскую цитадель, если он предаст нас, своего союзника».

Скорцени в штатской одежде и с паспортом на имя доктора Вольфа отправился в Венгрию. По пути он придумал кодовое наименование для операции: он забыл сказать командирам своих парашютистов, чтобы взяли с собой гранатометы, теперь это слово вертелось на языке, так и получилось – операция «Панцерфауст». Явившись к окружному командующему СС в Венгрии обергруппенфюреру Отто Винкельману, Скорцени узнал, что события здесь уже приняли драматический оборот.

30 августа 1944 года Хорти, явно готовясь выйти из войны, распустил прогерманское правительство Венгрии и назначил новое, а через месяц отправил в Москву фельдмаршала Фараго – договориться о перемирии с русскими.

Фараго подписал соглашение 11 октября, но и Винкельман успел принять свои меры. С момента назначения нового правительства, расценив это как «знак измены», Винкельман стал готовить нацистский переворот. Если бы Венгрия переметнулась на другую сторону, власть в тот же миг перешла бы к местным нацистам во главе с Ференцем Салаши – он уже с конца августа сидел как на иголках. Группа специального назначения СС готова была захватить радиостанцию в Будапеште.

Считая, что ждать развития событий не имеет смысла, Винкельман решил венгров предвосхитить. Он докладывал: «В пятницу 6 октября, зная о готовящейся измене, как и о том, что для крупной военной операции нет оснований, я решил выйти из положения своими силами». Выход он видел в том, чтобы арестовать Хорти и его приближенных. Руководили операцией сам Винкельман, начальник полиции безопасности оберфюрер Гешке и Скорцени. С утра 10 октября они начали действовать.

Командующий 1-м венгерским корпусом и главный военный советник Хорти фельдмаршал Бакаи, вернувшись домой, был похищен головорезами Гешке из собственной резиденции. Тогда Хорти назначил на его место фельдмаршала Агтелеки, но и тот исчез без следа. Сотрудники будапештского отдела СД планировали также похищение сына правителя, Николаша (Никки) Хорти, за которым они следили, подозревая его в тайных переговорах с вождем югославских партизан Тито. Решено было взять Хорти-младшего «на месте преступления», в момент переговоров с представителями Тито, увезти его подальше, а потом шантажировать отца, чтобы продолжил войну на стороне Германии и назначил новый нацистский кабинет. Эту операцию именовали «Микки-Маус», потому что кому-то из инициаторов послышалось Микки вместо Никки.

Двое агентов СД под видом офицеров Тито действительно вскоре установили контакт с Николашем Хорти и условились о тайной встрече 13 октября. Но преждевременное появление в Будапеште начальника СД, которого Никки знал, вызвало у него подозрения, и он встречу отменил; потом все-таки назначил другую дату – 15 октября; переговоры должны были пройти в кабинете директора Дунайского пароходства.

Он принял меры предосторожности: его сопровождали пять офицеров гонведа – венгерской гвардии, они остались охранять вход в здание, а еще рота гонведа расположилась за два квартала от него.

Но и немцы подготовились тоже. Команда СД поселилась накануне в пансионе в том же здании этажом выше, а на боковой улице Скорцени посадил роту своих людей в крытых грузовиках. Похищение Хорти-младшего было намечено на 11.00 дня. В десять часов Скорцени, опять в штатском, подъехал к зданию, куда только что вошел Хорти. Машина его была припаркована прямо у входа, а позади нее стоял джип, в котором сидели три венгерских офицера, невидимые прохожим.

Двое из СД направились к дому. Венгры в машине почувствовали опасность и начали стрелять. Один из немцев тут же был убит. В этот момент из окон пароходства показались дула автоматов и винтовок, и машина Скорцени попала под огонь. Скорцени выхватил пистолет и дал сигнал своим. Они заняли противоположную сторону площади и, как только венгры двинулись вперед, быстро загнали их в соседние дома. Когда рота гонведа, находившаяся в некотором отдалении, поднялась по тревоге, сотрудники СД – «жильцы» пансиона – уже выводили на улицу Хорти и директора пароходства. В наручниках. Обоих пленных втиснули в грузовик с солдатами, и вскоре они уже были в самолете, взявшем курс на концлагерь Маутхаузен.

Настала очередь операции «Панцерфауст». Немецкий посол (также и эсэсовский чин) Везенмайер явился к Хорти и потребовал, чтобы тот немедленно дал ответ: он за или против рейха. Везенмайер не очень-то ловко чувствовал себя в роли шантажиста (он уже критиковал грубые методы Винкельмана и однажды получил от шефа РСХА Кальтенбруннера выговор за «пораженчество»). Поэтому посол, как недовольно заметил позднее Винкельман, «не воспользовался самым сильным оружием, которое ему прямо в руки вложили, – он не сказал старику, что при малейших признаках измены с его стороны его сына поставят к стенке». Совестливый бригадефюрер СС придержал язык и тем самым чуть не сорвал всю операцию: в два часа дня радио Будапешта сообщило, что Венгрия заключила перемирие с СССР.

Но эсэсовский командующий уже контролировал ситуацию в Будапеште. Под угрожающий рокот 40 немецких танков унтерштурмфюрер Кернмар со своей командой захватил радиостанцию и провозгласил новый нацистский порядок. Немецкие отряды заняли все ключевые позиции в городе, и Скорцени изготовился нанести режиму Хорти смертельный удар. Он предупредил 22-ю эсэсовскую кавалерийскую дивизию, чтобы перекрыли все подступы к крепости. Скорцени докладывал: «Мы вошли в Бургберг без единого выстрела. Вся операция заняла не более получаса». Как выяснилось, он мог бы не утруждаться: Везенмайер в четыре часа ночи сообщил Винкельману, что Хорти готов передать власть лидеру венгерских нацистов Салаши. Венгерский народ мог продолжать проливать кров во имя Гитлера.

Орден СС снова показал, что он еще способен одерживать пирровы победы, чтобы удовлетворить гитлеровскую манию «до последнего человека, до последнего патрона». И чем более впечатляющими были успехи СС, тем выше становилось положение Гиммлера при мрачном дворе Гитлера, в этом гнезде интриг, напоминающих причудливый восточный сюжет.

В октябре 1944 года могущество Гиммлера достигло зенита. 8 ноября, в благодарность за победы имперской гвардии в Польше, Словакии и Венгрии, ему было даровано право вместо Гитлера произнести речь в годовщину мюнхенского «пивного путча». Гиммлера опьянила власть и чувство собственной незаменимости для Гитлера. Парадокс: рейх клонился к закату, но фюрер, которого Гиммлер еще недавно считал возможным низложить в интересах мира, превратился для него в настоящего бога, которому он теперь готов был приносить ужасающие кровавые жертвы.

«В последний год, – говаривал Гиммлер, – я снова уверовал в чудеса. Спасение фюрера 20 июля было чудом». Отъявленному скептику Керстену он заявил с пугающим, противоестественным оптимизмом: «Все расчеты Гитлера окажутся правильными. Ведь он действительно величайший гений всех времен. Он точно знает день нашей победы. 26 января будущего года мы снова выйдем к берегам Атлантики». Когда начальник штаба армии Гудериан сказал, что не знает, где взять войска, чтобы сдержать очередное наступление русских, Гиммлер просто посмеялся, что он тревожится по таким пустякам: «А знаете, дорогой мой генерал, я не верю, что русские вообще будут наступать. Это просто колоссальный блеф».

Моментами действительно казалось, что рейхом управляют только эти двое – Гитлер и Гиммлер. Однако власть Гиммлера была обманчивой. Те, кто принял теорию тандема, забыли о человеке, который ревниво следил за каждым движением своего соперника. Мартин Борман, глава партийной канцелярии, «серый кардинал» Гитлера и верный страж у входа в его личный кабинет, заблокировал «дядюшку Генриха», как он любил называть Гиммлера.

Свара в верхах из-за деятельности СД внутри страны уже показала, что влияние Бормана в Ставке быстро растет. По мере того как рейх съеживался под сокрушительными ударами неприятеля, тыловые приказы Бормана звучали все резче. Борман бдительно следил, чтобы Гиммлер и его окружные командующие не посягали на партийные прерогативы. Он всегда вмешивался, если гауляйтеры жаловались, что СС подрывают их власть. Министр вооружений Шпеер вспоминает: «Борман докладывал Гитлеру обо всех таких случаях, используя их для укрепления собственных позиций». Как и Борман, Гитлер считал, что с переходом войны на германскую территорию партия должна усилить свою руководящую роль, поэтому Борман стал внедрять своих эмиссаров во все важные военные штабы и центры. Позиции вермахта в Ставке фюрера были подорваны, но его место заняли не СС, а гауляйтеры.

Одним из самых ярых был Эрих Кох, переведенный с Украины в родную Восточную Пруссию. Он первым показал, как партийные лидеры понимают «отечественную оборону» по Борману. Будучи рейхскомиссаром по обороне в своем округе, он буквально сделался владыкой Восточной Пруссии, относясь с равным презрением как к вермахту, так и к СС. Он строил укрепления, не спрашивая согласия командующего группой армий Рейнхарда; он создавал местную армию – фольксштурм из инвалидов, стариков и подростков и отказывался слушать советы военных специалистов по поводу этой «армии»; он реквизировал военные заводы на своей тер ритории; он даже выжал из Ставки согласие, что сам будет выполнять те функции, на которые претендовал Гиммлер, как, например, разбираться с поведением офицеров и солдат и выискивать дезертиров.

Хотя Кох был дилетант и страдал манией величия, его успех вдохновил Гитлера и Бормана на превращение партии в главный государственный аппарат последнего периода рейха. Гудериан предлагал, чтобы отряды самообороны на Востоке подчинялись армии, но по гитлеровской версии руководство фольксштурмом модели Коха следовало возложить на партию, а именно на Мартина Бормана. 26 сентября Борман велел гауляйтерам немедленно приступить к формированию фольксштурма. Через три недели появился официальный указ Гитлера на этот счет, и «побочным продуктом» этой последней отчаянной меры нацистского режима стало уменьшение власти Гиммлера: в качестве командующего резервной армией он отвечал только за обучение и снабжение фольксштурма, а набор и политическое руководство оставались за Борманом.

Между тем Борман ввел в игру Геббельса, другого соперника Гиммлера.

До 20 июля Геббельс считал, что если они с Гиммлером поделят сферы влияния – пусть Гиммлер займется армией, а он сам гражданской жизнью, – то такое сочетание даст новый эффективный импульс военному руководству. Но после покушения на Гитлера министр пропаганды понял, что Борман будет покрепче, и переметнулся к нему. Борман добился назначения Геббельса уполномоченным рейха по всем военным вопросам. В декабре он уже инспектировал численность живой силы в воинских соединениях, явно вмешиваясь в прерогативы Гиммлера – командующего резервной армией.

И все же, до тех пор, пока Гиммлер имеет возможность часто бывать в Ставке Гитлера, а значит, и противостоять интригам Бормана, мощь рейхсфюрера СС будет источником постоянного беспокойства для партийной канцелярии. Имелось только одно решение: Гиммлер должен быть устранен из ближайшего окружения диктатора. Борман придумал, как это сделать. Он знал, что у Гиммлера, еще со времен его кадетской юности, имелась тайная мечта – стать боевым командиром. Борман решил помочь Гиммлеру осуществить мечту – и тем самым подготовить его падение.

В конце ноября англо-американские войска вторглись в Эльзас, прижав к левому берегу Рейна 19-ю немецкую армию. Немецкому командованию необходимо было теперь создать плацдарм на правом берегу, чтобы в случае необходимости отступить закрепиться там и остановить дальнейшее наступление противника. В Ставке фюрера было решено создать новую группу армий между Карлсруэ и швейцарской границей. Вот Борман и предложил туда командующим Гиммлера. Военные ужаснулись, но вынуждены были это проглотить, поскольку Гитлер и Борман указали им, что только Гиммлер, как командующий резервной армией, может укомплектовать новую группу армий; а кроме того, раз проблема преимущественно в создании линии обороны, шеф полиции соответствует идеально.

Главнокомандующий группой «Верхний Рейн» весь лучился счастьем, совершенно не замечая, что Борман приставил ему нож к горлу. Ну, наконец-то детская греза стала явью: Гиммлер – полководец! И он добьется решительного перелома в ходе Второй мировой войны. И первоначально, благодаря своим организаторским способностям, он даже ввел в заблуждение многих военных. Очень быстро он сформировал оборонительный фронт за счет пополнений из своей резервной армии, а также разнородных контингентов – солдат, отставших от своих частей, ополченцев, таможенных офицеров, вспомогательных отрядов ПВО и иностранных батальонов. Сидя в своем штабе в Шварцвальде, Гиммлер готовился к великой битве (хотя бы на бумаге). Он пока что приводил в порядок свои ряды – освобождался от армейских командиров под предлогом неэффективности и отказался признать, что главнокомандующий Западным фронтом имеет какое-то отношение к его группе войск.

Гиммлер настолько увлекся своей новой ролью, что не заметил, как власть СС и в Германии ускользает от него. Уход Гиммлера в Шварцвальд послужил сигналом для многих видных эсэсовцев попытать удачи в союзе с его конкурентом Борманом, который явно стал сильнее. Среди перебежчиков были люди весьма влиятельные, такие, как группенфюрер Герман Фегелейн (личный представитель Гиммлера в Ставке фюрера, женатый на сестре Евы Браун) и начальник РСХА Кальтенбруннер.

В отступничестве Кальтенбруннера была своя ирония. В свое время Гиммлер выбрал его как раз потому, что не хотел нового Гейдриха. Кальтенбруннер – высокий, со шрамом на лице, заядлый курильщик – был следователем в Линце, потом начальником дунайского отделения СС. Ходили слухи, что это место он получил после того, как полуфашистская полиция Австрии убрала всех его предшественников. В январе 1943 года, когда он появился в РСХА, его почти никто не знал. Кроме того, Гиммлер подстраховался, чтобы Кальтенбруннер не обладал такой же огромной властью, как Гейдрих. Рейхсфюрер изъял кадровые и экономические вопросы у РСХА и передал их другим управлениям. Став новым шефом РСХА, Кальтенбруннер вскоре обнаружил, что подчиненные ему начальники главных управлений имеют больше реальной власти, чем он сам. Своему бывшему школьному товарищу Скорцени он жаловался, что они его часто обходят и он о многих событиях узнает только задним числом. Скорцени отметил: «Меня больно задело, что этот человек чувствует себя явно не в своей тарелке». Кальтенбруннер пытался пустить в ход свой нагловатый австрийский шарм, но это не могло скрыть, как он рвется обрести такую же власть, что была у Гейдриха. К 1944 году он уже считался вторым по силе человеком в СС. Гиммлер вздрагивал при виде его грубых, неухоженных рук.

Но союз с Борманом дал Кальтенбруннеру привилегии, которых не имел и Гейдрих. Он стал вхож в Ставку фюрера, и Гитлер отдавал ему приказы лично, а не через Гиммлера. Это было нечто новенькое – Кальтенбруннер вел себя так, словно перешел вместе со всем РСХА в непосредственное подчинение к фюреру.

Люди, верные Гиммлеру, понимали, что происходит, и старались предупредить рейхсфюрера о бормановских махинациях, как-то пробудить его от этих полководческих снов наяву. 21 декабря 1944 года Бергер писал ему: «Настоятельно прошу вас сократить время пребывания на посту командующего и вернуться в Ставку фюрера. Я обращаюсь с этой просьбой не только потому, что знаю о слухах, распространяемых в определенных кругах, будто рейхсфюрер впал в немилость, и что вермахт через посредство Кейтеля старается этим воспользоваться; я сам чувствую, что в отсутствие рейхсфюрера в Ставке наша политическая работа очень страдает». Были встревожены и те, кто непосредственно занимался политической работой в частях СС. Д’Алкен дал указание своему штабу подготовить для Гиммлера меморандум с требованием, чтобы руководство СС «положило конец монополии Бормана».

Но Гиммлер, окаменевший в воинственной позе, не обращал внимания на подобные предостережения. Он был уверен в своем положении кронпринца и праве на наследование престола. Лишь позднее он понял, что Борман и ОКБ перехитрили его. Ему специально дали покомандовать, чтобы он провалился. Но в конце 1944 года Гиммлер так не считал. Он твердо верил в свое военное будущее, и, когда в начале января ему представилась возможность проявить свои военные таланты, он сразу кинулся вперед, как будто действительно ими обладал.

Во время ограниченного контрнаступления двум дивизиям соседней группировки удалось прорвать французскую линию Мажино и около Хагенау и достичь Северного Эльзаса. Вдохновленный этим успехом, Гиммлер выдвинул дерзкий план: затребоал у Ставки фюрера эти две дивизии, чтобы с ними снова отбить у противника Страсбург. Он нажимал на то, что его 19-я армия все еще удерживает плацдарм в Центральном Эльзасе и с подкреплением в виде этих двух дивизий взять Страсбург не составит труда. Вопреки совету главнокомандующего Западным фронтом, Ставка фюрера одобрила план Гиммлера.

С помощью сложного маневра две дивизии были отведены вдоль Рейна на юг, но, прежде чем они заняли новые позиции, союзники уже оправились от временного поражения в Северном Эльзасе. И все равно американцы были так поражены внезапной атакой Гиммлера (его части находились уже в нескольких милях от Страсбурга), что главнокомандующий союзными силами генерал Эйзенхауэр уже подумывал эвакуировать Страсбург и отвести войска на фланге за Вогезы. Но мэр Страсбурга Фрей запротестовал, и союзники удержали город. Немецкая атака захлебнулась. 20 января союзники начали наступление, отбросили дивизии Гиммлера к Рейну, а через месяц на западном берегу не осталось ни одного немецкого солдата.

Полководческая неудача Гиммлера была очевидной, однако Борман имел в запасе и другое задание для соперника: надо было бесповоротно связать его с военной катастрофой тонущего режима и потом подставить под вспышку ярости никому не доверяющего диктатора. И Гиммлер получил под свое начало еще одно теневое войско – на этот раз группу «Висла» на Восточном фронте.

12 января 1945 года началось советское наступление, возможность которого Гиммлер еще недавно высмеивал, – самое грандиозное в военной истории. Три миллиона русских сломили 750 тысяч плохо вооруженных немцев, и за несколько дней немецкий фронт был изорван в клочья. Армии маршалов Черняховского и Рокоссовского продвинулись к Кенигсбергу, а маршал Конев достиг Загана – довоенной границы Германии. Паника охватила немецкие войска; почти вся Восточная Пруссия погрузилась в хаос: колонны беженцев, крики насилуемых женщин, смертные приговоры немецких летучих судов. Группа армий «Север» практически перестала существовать.

Район между Одером и Вислой оказался открытым для русских – его обороняли лишь разрозненные армейские части и отряды ополченцев, не имевшие единого командования. Чтобы их объединить и усилить, 23 января Гудериан предложил создать новую группу армий «Висла» под командованием фельдмаршала фон Вейхса, чей штаб был переброшен с Балкан в результате сокращения фронта. Гитлер с этим в принципе согласился, но кандидатура командующего вызывала у него возражения: «…Такое впечатление, что он переутомился. Есть кое-кто и получше: Гиммлер». Гудериан вспоминает: «Такое несообразное предложение меня напугало, и я постарался пустить в ход все мыслимые доводы, чтобы попытаться остановить идиотизм, затеваемый на злосчастном Восточном фронте. Но все впустую». Гитлер настаивал на кандидатуре Гиммлера и даже заявил, что он хорошо справился со своей задачей на Рейне, к тому же он – командующий резервной армией и располагает свежими силами. Когда Гудериан предложил обеспечить Гиммлера, совершенно ничего не смыслящего в стратегии, хотя бы минимальной помощью от Генштаба, фюрер отверг и эту идею. Гиммлер выбрал в начальники штаба бригадефюрера Ламмердинга, храброго, но неопытного генерала танковых войск СС, и окружил себя эсэсовскими командирами. Лишь позднее он допустил в свой штаб армейских офицеров.

Но, отбывая в свою новую Ставку в Дойч-Кроне 24 января, Гиммлер уже не чувствовал прежней чрезмерной самоуверенности, которая направляла его воинственные мечтания в «рейнский» период. На Восток он ехал в страхе – боясь непредсказуемых вспышек гнева диктатора. Рейхсфюрер слишком хорошо понимал, что не может позволить себе потерпеть новое поражение: тогда он сразу потеряет все, чего добивался, что создавал долгие годы. Времени нет абсолютно. Ему теперь обязательно нужно рапортовать о победах – немедленно и беспрерывно. Так что страх смешивался фанатичной решимостью.

Он собирал последние силы своей резервной армии; он приказал отрядам СС и полиции пройтись повсюду частым гребнем и найти людей, пригодных к военной службе; он формировал новые воинские части СС, хотя существующие дивизии из-за потерь сократились по численности до бригад; он вызвал к себе испытанных генералов СС, таких, как Штайнер. Нехватку войск он маскировал бессмысленным пафосом лозунгов «до последнего солдата, до последнего патрона» и воинственными заявлениями, которые должны были убедить гражданское население в наличии мощи, в которую он и сам не верил. Обращаясь к своим командирам, Гиммлер говорил: «Перед нами стоит та же задача, что и перед нашими предками несколько столетий назад, когда они воевали с аварами и монголами, а на юго-востоке – с турками и татарами. И тогда и теперь нашими единственно надежными союзниками были и остаются наши собственные силы и стойкость». В местной партийной газете он писал: «Чудеса происходят только в результате полного использования людских ресурсов и техники, напряжения всех сил тыла, и мы способны творить чудеса. Население Южной Померании осознает задачи момента, и фронт не только держится, но становится прочнее день ото дня».

Но пропаганда – это для других; самому-то Гиммлеру было ясно, что он движется к катастрофе. Суеверный сверх меры, даже более чем кто-либо другой в нацистской верхушке, он верил астрологам и прорицателям и сейчас считал, что звезды не благоприятствуют ему. Он послал 10-й корпус СС сдерживать советское наступление на Одер, но эта операция была обречена на провал. 29 января войска маршала Жукова вышли к Одеру и быстро сломили немецкую оборону. Гиммлер в отчаянии пытался контратаковать. Он двинул лучшие части СС на фланги Жукова в районе Шнайдемюля – изначально бесполезная затея. Немцев снова отбросили. Преследуемый поражениями, больше не уверенный в расположении фюрера, военачальник Гиммлер нашел убежище в болезни. Он зачастил в эсэсовский госпиталь в Гогенлихене, к своему старому товарищу доктору Гебхардту. Командующий группой армий появлялся в штабе всего на несколько часов в день, а в десять часов вечера война для него заканчивалась – он засыпал, и ни один офицер не рискнул бы его разбудить.

Теперь, когда Гиммлер в какой-то мере самоустранился. Гудериан решил сам нанести последний удар силами группы «Висла». Его план состоял во внезапности нападения на советские войска в районе Арнсвальде: оттеснить их на юг от Варты, освободить Померанию и таким образом обеспечить линии связи с Западной Пруссией. Для этого он предложил прикомандировать к штабу «Вислы» генерала Вальтера Венка и поручить ему руководство операцией, а на деле надеялся таким образом вовсе отстранить Гиммлера от командования. 13 февраля Гудериан изложил этот план Гитлеру в рейхсканцелярии, но диктатор быстро раскусил его игру. Гиммлер, бледный и растерянный, присутствовал при этом и вынужден был слушать, как фюрер и начальник штаба обсуждают его стратегические способности. Этот разговор велся на повышенных тонах, обе стороны не считали нужным скрывать своих эмоций.

Гудериан:

– К штабу рейхсфюрера надо прикомандировать генерала Венка, иначе успешное наступление там просто невозможно.

Гитлер:

– Рейхсфюрер в состоянии и сам руководить наступлением.

Гудериан:

– У рейхсфюрера нет ни опыта, ни достаточно компетентного человека в штабе, чтобы руководить наступлением единолично. Присутствие генерала Венка необходимо.

Гитлер:

– Я не разрешаю вам говорить мне, будто рейхсфюрер неспособен выполнять свои обязанности.

Гудериан:

– Все же я настаиваю на прикомандировании генерала Венка, чтобы вся операция могла быть успешно завершена.

Гитлер и Гудериан кричали, не желая уступать друг другу. Разгневанный фюрер ходил взад-вперед, потом вдруг остановился перед Гиммлером и сказал:

– Ну вот что, Гиммлер, генерал Венк прибудет в ваш штаб сегодня вечером и возьмет на себя руководство наступлением. – Обернувшись к Гудериану, Гитлер сухо улыбнулся: – Итак, продолжим совещание. Сегодняшнюю битву выиграл Генштаб.

Конец власти Гиммлера был уже близок, хотя этот план Гудериана и лопнул из-за того, что Венк попал в автомобильную аварию. Начальник Генштаба продолжал попытки отделаться от Гиммлера. Дважды он просил Гитлера сменить командующего группой «Висла» и дважды получал отказ. Отчаявшись, Гудериан решил сам обратиться к Гиммлеру с предложением оставить этот пост, но когда попал в Ставку рейхсфюрера, то узнал, что Гиммлер уже неделю лежит в клинике у своего друга Гебхардта, страдая от «жестокой инфлюэнцы». Бригадефюрер Ламмердинг спросил: «Не могли бы вы избавить нас от нашего командующего?»

Гудериан смог. 18 марта он явился к Гиммлеру в госпиталь. Узнав визитера, Гиммлер съежился под одеялом и закашлялся. Гудериан стал его утешать: конечно же вполне понятно, что рейхсфюрер при такой чудовищной занятости едва ли может уделять достаточное внимание еще и командованию группой армий, особенно теперь, когда здоровье пошатнулось. До Гиммлера дошло, и он тут же опять закашлялся. «А что скажет фюрер?» – пробормотал он. Гудериан выразил готовность помочь. Если рейхсфюрер не возражает, то он, Гудериан, сам отправится к фюреру и попросит освободить рейхсфюрера от должности командующего. Так и случилось.

20 марта 1945 года Гитлер почти без ворчания согласился заменить рейхсфюрера в группе «Висла» генералом Гейнрики, который командовал 1-й танковой армией. Гиммлер больше не претендовал на лавры полководца.

И никто не заметил, что день 20 марта стал поворотным для Гиммлера – днем отречения от идола, которому он поклонялся долгие годы и готов был приносить страшные кровавые жертвы, днем пробуждения от величайшего самообмана. Отныне Гиммлер преисполнился решимости спасти все то, что, как он думал, возможно еще спасти: собственную жизнь, свой орден СС и иллюзии своей мрачной карьеры. Гиммлер не был бы самим собой, если бы не впал в новую иллюзию – что именно он должен принести в Европу мир и руководить переходом послевоенной, освобожденной от Гитлера Германии в новую эру.

Первым, кто узнал об этой перемене, был генерал-полковник Гейнрики, прибывший 22 марта принимать командование. Гиммлер в некотором смущении стал объяснять ему, что оставляет после себя, но преемник попросил «обрисовать общую политическую линию». Гиммлер сразу оживился, и вся былая уверенность вернулась к нему. Глава СС взял гостя за руку, с заговорщическим видом отвел к дивану в углу и там только прошептал: «Настал момент для переговоров с нашими западными противниками. Я уже предпринял первые шаги. Мои представители налаживают контакт».

Впервые Гиммлер раскрыл постороннему секрет, до той поры так тщательно оберегаемый. Немцы знали только одно из двух лиц СС. Теперь, пусть поначалу для немногих, приоткрылось второе лицо СС, и зрелище это было трагичным и фарсовым одновременно. Эсэсовцы беспощадно подавляли всех, кто сомневался в окончательной победе. Своими пафосными призывами и самоубийственными операциями они побуждали немцев сопротивляться до конца. И вот оказывается, что те же самые СС пытаются спасти свою шкуру посредством тайной сделки с врагами, потому что сами больше не верят в победу. В этой перемене был и своеобразный черный юмор: желая поскорее капитулировать, руководители СС искали спасения у людей, которых сами же обрекли на полное уничтожение. Их еврейские заложники, по расчетам, могли стать посредниками и гарантами, рычагом для начала дискуссии с Западом.

То обстоятельство, что Гиммлер и многие другие вожаки СС предавались таким мечтаниям, во многом следует отнести на счет деятельного и немного хвастливого толстяка, бонвивана и филантропа Феликса Керстена, не упускавшего случая уговорить рейхсфюрера порвать с Гитлером.

Этот человек в течение нескольких лет оказывал на Гиммлера очень сильное влияние. Он родился в 1898 году и в юности изучал в Финляндии мануальную терапию, в основе которой лежит учение о том, что причиной многих болезней является нервное напряжение, а потому лечить их следует, снимая это напряжение. Получив там квалификацию массажиста, обладатель «чудодейственных рук» (по отзыву Йозефа Кесселя) перебрался в Берлин, где скоро вошел в моду. Доктор Ко, китайский авторитет в области массажа, однажды проверил на себе способности Керстена и воскликнул: «Мой юный друг, вы пока еще ничего в этом не смыслите, но такого человека, как вы, я ждал тридцать лет. У вас талант».

Руки Керстена творили чудеса, и его искусство приносило ему самые выгодные предложения, на которые только мог рассчитывать берлинский медик в 20-х годах. Он завоевал европейскую известность – искусные руки и адекватная плата за труды отлично сочетались с его светскими, аристократическими манерами. Керстену очень шла роль лейб-медика высоких особ – недаром одним из его патронов был Александр Вестберг, личный врач русского царя. В 1928 году Керстен стал придворным врачом голландской королевской семьи, а через одиннадцать лет он принял ответственность за здоровье одного из самых опасных пациентов в Третьем рейхе – рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

Их познакомил один из пациентов Керстена – богатый промышленник, член Общества друзей рейхсфюрера. По описанию биографа Керстена, «в марте 1939 года он установил, что Гиммлер страдает сильнейшим нервным расстройством, вызывающим почти непереносимо болезненные спазмы кишечника; у него был тяжелый приступ, но Керстен снял боль за несколько минут». Гиммлеру даже показалось невероятным это мгновенное исцеление, и он сказал: «Я консультировался у многих немецких профессоров, но никто ничего не мог поделать. Прошу вас помочь мне профессор». Керстен объяснил, что он никакой не профессор и даже не врач. Тем не менее дал себя уговорить и поступил на службу к людоеду в качестве личного медика.

Керстен теперь почти не покидал Гиммлера. Он скоро осознал, что его чудо-руки дают ему над Гиммлером громадную власть – она кончалась только там, где начиналась гипнотическая сила Адольфа Гитлера.

Едва пальцы массажиста дотрагивались до измученного болью тела, как даже сам Гиммлер проявлял признаки человечности. Он был открыт для любого предложения Керстена. Однажды он согласился выпустить кого-то из концлагеря, в другой раз разрешил каким-то беглецам покинуть Германию, а то и избавлял тысячи евреев от мясорубки «Окончательного решения». Керстен всегда был рядом, всегда готов был помочь и часто добивался невозможного. Список людей, обязанных ему жизнью, постоянно рос. Например, он предотвратил казнь Теодора Штельцера (будущего премьер-министра Шлезвиг-Гольштейна), спас от уничтожения финских евреев, переправлял заключенных из скандинавских концлагерей в нейтральную Швецию. Он же помешал похищению голландских шедевров искусства. Гиммлер так ему доверял, что с 1943 года Керстен получил возможность действовать совершенно самостоятельно и даже выезжать в Стокгольм. Пользуясь кодовым номером 145, он имел право звонить патрону в любой момент.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.