Глава 8 НАЧАЛО НАСТУПЛЕНИЯ НА МОСКВУ

Глава 8

НАЧАЛО НАСТУПЛЕНИЯ НА МОСКВУ

В конце сентября 1941 года, когда в Киевском очаге сопротивления замолкли последние выстрелы и были заколочены досками двери товарных вагонов, везущих на запад русских военнопленных, немцев мучила неразрешимая загадка: медведь мертв, но он не падал. Потери русских никогда не будут точно известны, но ОКВ оценивало их в два с половиной миллиона человек, 22 тысячи орудий, 18 тысяч танков и 14 тысяч самолетов. Эта статистика основывалась на анализе данных разведки. Она почти точно совпадала с данными о численности русских, которые эти же специалисты разведки подготовили в начале кампании. За счет чего же тогда держалась Красная армия?

Стратегические задачи, какие были поставлены перед вермахтом в начале кампании, были все выполнены. Ленинград был осажден и нейтрализован; Украина открыта для германской экономики вплоть до Донца (а русские лишились ее). На Бендлерштрассе уже началась работа над изучением новых потребностей в войсках на оккупированной территории. Предусматривался отвод в Германию примерно 80 дивизий (половина из которых подлежала мобилизации). Военная администрация оставит в своем распоряжении лишь мобильные войска в крупных промышленных и транспортных центрах; каждая группа кроме обычных оккупационных обязанностей сможет выполнять отдельные задания по ликвидации любых попыток сопротивления, прежде чем оно станет опасным.

Однако на фронте все выглядело иначе. Немецкий солдат чувствовал, что он в глубине враждебной страны. Однообразный, в основном равнинный ландшафт прерывался только реками. Днепр, Дон, Миус, Сал, Донец, Оскол, Терек, Сож, Остер, Десна, Сейм. Через все эти реки саперы вермахта строили мосты, на берегах каждой из них были похоронены их товарищи. И везде находился враг, всегда в отступлении, но всегда стрелявший. Часто дневной бой заканчивался, а русские снова стояли на горизонте; танки Т-34 со своими плоскими башнями, еле различимые в цейссовские бинокли, как будто заманивали все дальше на восток. От своих союзников, венгров и румын, не считавших себя сверхчеловеками, немцы начали заражаться тревожными чувствами. Будто русского нужно убивать два раза; будто русских никто не побеждал; будто ни один солдат не выйдет из России живым. И каждый немец, на каком бы участке фронта он ни сражался, с какой-то странной смесью ужаса и восхищения следил за поведением раненого русского:

«Они не кричат, они не стонут, они не ругаются. Несомненно, есть что-то загадочное, что-то непостижимое в их суровом угрюмом молчании».

Будто из злобного желания заставить своих врагов проявить слабость, немцы не оказывали медицинской помощи военнопленным и держали их на голодном пайке. Двингер пишет:

«У некоторых из них, обожженных огнеметами, не было и признаков человеческого лица. Это были покрытые пузырями бесформенные куски мяса. У одного пулей оторвало нижнюю челюсть. Обрывок мяса, прикрывающий рану, не скрывал трахею, через которую дыхание вырывалось хрипящими пузырьками. Пять пулеметных пуль размозжили плечо и руку другого, который тоже не был перевязан. Казалось, что у него отовсюду текла кровь… Я пережил пять военных кампаний, но никогда не видел ничего подобного. Ни крика, ни стона не срывалось с губ этих раненых, которые почти все валялись на траве… Как только стали раздавать еду, русские, даже умирающие, поднялись и устремились вперед… Человек без челюсти едва мог стоять. Раненый без руки привалился уцелевшей рукой к дереву, обгоревшие шли, как могли. За каждым тянулся ручей крови, растекающийся во все увеличивающуюся лужу».

Тревожное чувство пирровой победы посещало в основном солдат пехоты, и это ощущалось в их письмах домой и дневниках. Но потребовалось куда больше времени, чтобы это чувство ощутило и ОКХ. Только не раньше конца августа там стали задумываться о вероятности зимней кампании. 30 августа Гальдер приказал:

«Учитывая последние события, которые могут вызвать необходимость проведения операций даже во время зимы, предписываю оперативному отделу составить доклад о потребностях в необходимом зимнем обмундировании».

Победа под Киевом заставила многих офицеров в Генеральном штабе поверить в то, что еще один такой котел, и с русскими будет покончено, а они будут зимовать в Москве. Только Рундштедт целиком противился этой идее, советовав оставить армию на Днепре до весны 1942 года. Но это было неприемлемо для Гитлера. А поскольку большинство старших генералов – Бок, Клюге, Гот, Гудериан – отвечали за центральный сектор (и питали честолюбивые замыслы), естественно, Рундштедт остался в одиночестве среди высших генералов.

Разумеется, главнокомандующий ничем не выдавал своей неуверенности, когда говорил с бароном фон Либенштейном и другими начальниками штабов в ставке Бока 15 сентября. Целью новых операций, сказал он собравшимся, было «уничтожение последних остатков группы армий Тимошенко». Для этого потребуется три четверти германских войск на Восточном фронте, включая все танковые дивизии (кроме находящихся в группе Клейста, которые должны продолжать очистку Украины). Гёпнер уже передислоцирован с севера и займет позицию в центре. На дальних флангах снова будут танковые армии Гота и Гудериана.

Ширина фронта наступления была необычайно большой. Между исходным рубежом Гота севернее Смоленска и Гудериана – на левом берегу Десны – было более 150 миль. Немецкий план заключался в том, что вклинивание Гёпнера разрубит русский фронт надвое и его части стянутся к центрам коммуникаций – Вязьме (намеченную цель для Гота) и Брянску (цель Гудериана). После ликвидации этих двух окружений не станет препятствий для прямого наступления на советскую столицу.

В приказе, обращенном к рядовым солдатам, фюрер возгласил:

«После трех с половиной месяцев боев вы создали необходимые условия для нанесения последних мощных ударов, которые должны сломить противника на пороге зимы».

Как назло, русский фронт, находившийся против сосредоточения Бока, переживал состояние командного вакуума как раз в те дни, когда немцы заканчивали свои окончательные диспозиции. Тимошенко был переведен на юг, чтобы организовать заслон из осколков разбитой группы Буденного. Конев был назначен на Западный фронт, а Еременко остался командовать Брянским фронтом. Координация между этими двумя фронтами была далека от совершенства. Те многие разрывы, которые ослабляли их совместный фронт, затыкались прямо из Москвы войсками «резервного фронта», подотчетными Жукову. В то время как «резервный фронт» главным образом сосредоточивался вокруг дуги внутренней полосы обороны – Ельцы – Дорогобуж с двумя армиями по обе стороны Юхновского подхода, – Еременко планировал самостоятельную контратаку у Глухова – как раз у того пункта, который Гудериан выбрал для своего вклинивания.

Численность русских, включая кадровые армии Конева и Еременко и «резервный фронт», составляла 15 стрелковых армий, то есть немногим больше полумиллиона человек. Но почти всем не хватало артиллерии, хотя минометов и более мелкого оружия было в избытке. Уровень мобильности был весьма низок – даже лошади стали редки. Еще более серьезным фактором стало ухудшение качества человеческого материала. Ибо, хотя уровень высшего тактического руководства повышался после страшных испытаний первых недель войны, у простого красноармейца не было почти ничего, кроме личной храбрости и физической выносливости. И они должны были противостоять самым опытным и великолепно обученным солдатам во всем мире.

С точки зрения оснащенности и подготовки армии, развернутые для начальных боевых действий в прологе к битве за Москву, были самыми слабыми из когда-либо выставлявшихся Советами. Почти все бойцы были резервистами. То немногое, что они могли помнить из своей военной подготовки, очень отличалось от современных принципов борьбы с танками.

Но у русских оставался еще один резерв личного состава, и в нем числились некоторые лучшие части из всей Красной армии: это 25 стрелковых дивизий и 9 танковых бригад Дальневосточного фронта генерала Апанасенко. Войска Апанасенко были полностью мобилизованы 22 июня, и, когда западные фронты начали отступать, на востоке ежечасно ожидали нападения японцев. Но дни превращались в недели, сезон кампании в Сибири все сокращался, напряжение там начало сходить на нет. Перед Ставкой возникла опьяняющая идея использования этих войск в момент кризиса на Западе.

Сталин был решительно против ослабления сил на Востоке, потому что в 1930-х годах он стал достаточно знаком с поведением японцев на дальневосточных границах и с той внезапностью, с которой они провоцировали «инциденты». Следуя надежной привычке приписывать другим тот же недоброжелательный и циничный стиль мышления, с каким он подходил к проблеме, русский диктатор долго сопротивлялся совету Шапошникова перебросить эти войска на запад по Транссибирской магистрали. То, что он наконец согласился, было связано с теми заверениями, которые Ставка получала от разведывательной сети Зорге из Токио.

Советский Союз, в силу соблазнительности и всеобщности коммунистической веры, всегда находился в выигрышном положении, когда речь шла о шпионаже и подрывной деятельности, по сравнению с другими нациями, полагавшимися на низменные (как утверждают коммунисты) мотивы патриотизма или жадности. В своем противостоянии Германии Советский Союз получал буквально неизмеримую помощь от трех отдельных организаций.

Первой из них была «Красная капелла», шпионская ячейка, действовавшая в недрах германского министерства авиации, в которой служил Шульце-Бойзен, старший офицер разведки люфтваффе. Два других советских агента – Дольф фон Шелиа из министерства иностранных дел и Арвид Харнак из министерства экономики – передавали Шульце-Бойзену информацию из своих ведомств, которую он отсылал в Москву по тайной радиосвязи. «Красная капелла» была особенно ценной в поставке информации о диспозиции люфтваффе, численности и целях конкретных операций и даже о деталях отдельных воздушных налетов. Именно ей удалось сообщить информацию о решении не направлять Клейста на Кавказ после падения Киева и о том, что Гитлер решил не брать Ленинград штурмом, а оставить его в осаде.

Второй – и на этом раннем этапе войны, бесспорно, самой важной – была группа Зорге в Токио. Он состоял в штате германского посольства и докладывал о каждом секретном документе, проходившем через посольство, так как имел к ним доступ. Зорге также знал обо всем, что обсуждалось и решалось в японском кабинете, через своего соратника Ходзуми Одзаки, помощника принца Коноэ. Уже 25 июня Зорге сообщил о решении японцев вторгнуться во Французский Индокитай. Летом все данные из этого источника указывали, что японцы предпочитают легкую добычу в Голландской Вест-Индии, а не в пустынных степях Монголии.

Третьим источником, из которого Ставка получала информацию о вражеских планах, был швейцарский агент Люци – Рудольф Ресслер. Его значение было решающим.

Информация, поступавшая в Москву, была настолько точной и столь глубокой, что возбудила подозрения в том, что это агент абвера, осуществлявший тонко разработанную дезинформацию, нацеленную на то, чтобы завлечь советское командование в колоссальную ловушку. Наконец Москва поверила Люци, который поставлял самые свежие данные о боевом расписании германской армии.

Немцы, напротив, очень плохо представляли, что делается в Москве. Грубые ошибки в их оценках численности советских войск, которые теперь стали вопиюще заметными, отбили охоту у ОКХ делать какие-либо заключения, кроме тех, что основывались на фактических полевых данных – допросах пленных, идентификации частей и тому подобном. Пленные русские обычно ничего не знали о делах за пределами собственного взвода. Поэтому, даже если бы они и были склонны говорить, эти сведения не имели почти никакой ценности. Люфтваффе делало в этом плане все, что могло. Пока немцы удерживали инициативу и полное господство на полях сражений, этот недостаток не имел большого значения. Но когда их наступление замедлилось и силы стали чрезмерно растянуты, незнание реальной численности и намерений противника стало приближать их к катастрофе.

Полевая разведка русских в первые месяцы войны была хуже немецкой. Они брали меньше пленных, и в хаосе семисотмильного отступления не было ни времени, ни аппарата для просеивания и анализа донесений. Но к осени 1941 года русские начали пользоваться данными, все возрастающими по количеству и точности, которые поставлялись партизанскими отрядами, действовавшими за линией фронта.

«Партизанское движение было четвертым родом войск в Великой Отечественной войне». Это стандартное утверждение советских военных историков, и вплоть до XX съезда КПСС считалось, что оно было вдохновлено речью Сталина от 7 июля. Но факты показывают, что не существовало никакого стройного плана партизанской войны на оккупированной территории. Нежелание советского диктатора поощрять независимые полувоенные организации было отчасти причиной этого. Кроме того, нужно принять во внимание обычный отказ диктаторов даже допускать мысль о том, что его территория может быть завоевана, дабы это не приводило к нежелательным политическим выводам со стороны местного населения. Даже руководимый партией Осоавиахим был рассчитан для удовлетворения требований Красной армии во время «правильной» войны и обеспечения безопасности в тылу.

Когда до Гитлера дошли первые слухи о партизанской «войне», он приветствовал их. «Она имеет свои преимущества: это дает нам возможность истреблять всех, кто будет против нас». СС были номинально ответственны за «порядок» на оккупированных территориях, но по приказу ОКВ от 16 июля 1941 года эти обязанности возложили и на регулярную армию.

Но вместо того чтобы привести к «быстрому умиротворению» страны, репрессивные меры, осуществлявшиеся немцами, вызвали рост партизанского движения. В деревнях перед партизанами больше не запирали дверей и не прятали пищу. Жители, которые вначале с любопытством и почти с облегчением встречали захватчиков, теперь испытывали к ним почти всеобщую ненависть. И особое значение получил «национальный» характер борьбы, который Сталин теперь ставил выше идеологических и партийных доктрин. Кочующие бандиты видели, с какой жестокостью обращались с их неповинными соотечественниками. Вести об этом распространялись все шире. Партизаны начали наносить удары по немцам уже не ради добывания пищи и боеприпасов, а ради мщения. Жестокость в новом измерении начала бросать свою тень над войной на Востоке.

В это же время Ставка начала осознавать военное значение этой массы людей, оставленных за фронтом немецкого наступления (самые скромные оценки говорят, что на оккупированных территориях оставалось не менее 250 тысяч вооруженных русских), и принимать разумные меры, чтобы их организовать и вдохновить. На парашютах забрасывали специально подготовленных «агитаторов», организовывали местные штабы, потребовали соблюдения дисциплины и стали обеспечивать рациями и взрывчаткой. Через несколько месяцев эти люди стали ощущать себя солдатами.

Реакция немцев была предсказуема. Террор должен быть усилен и должен стать повсеместным. Чтобы облегчить совесть солдат, Верховное командование приказало:

«В каждом случае активного сопротивления германским оккупационным властям, независимо от конкретных обстоятельств, следует считать, что оно исходит от коммунистов».

Поставив все на идеологическую основу, они получили возможность легче приказывать:

«За жизнь одного германского солдата следует приговаривать к смерти от пятидесяти до ста коммунистов, то есть русских. Способ приведения казни в исполнение должен еще больше усиливать устрашающее действие».

Было, в частности, приказано, чтобы расстрельная команда целилась на уровне талии или ниже. Эта практика приводила к тому, что большинство жертв хоронились заживо, в агонии от ран в живот.

Постепенно изменились мотивы, стоявшие за кампанией террора. Вначале уверенные в близкой победе немцы получали садистское наслаждение в репрессиях. Как приятно сочетать службу и спорт; купаться в славе крестоносца и наслаждаться тем странным физическим удовольствием, которое столь многие немцы получают, принося мучения другим. В долгие летние вечера обычно по малейшему поводу организовывали «охоту за людьми» – окружали деревню, поджигали ее и стреляли по жителям, как по дичи.

Но постепенно немцам стало ясно, что война так скоро не кончится; что их мало, а русских много, территория их огромна. Страх и чувство вины стали умерять торжество победителей, по мере того как действия партизан и мрачная ненависть гражданского населения с каждым днем становились все ощутимее. Русское подполье платило поработителям той же варварской монетой: ночью сходил с рельс санитарный поезд, и раненые немцы горели от брошенных бутылок с керосином; водопровод в казарме оказывался отравлен и т. д.

Таким образом, мы видим, что в двух отношениях – в шпионаже и контрразведке у себя в тылу – русские уже имели преимущество над своими врагами, причем ценность их все возрастала по мере продолжения войны. Но по чисто военной оценке в начале боев за Вязьму-Брянск должно казаться, что конец войны ожидается осенью 1941 года. К концу сентября группа армий Бока была готова к танковому наступлению в еще больших масштабах, чем даже в первые дни «Барбароссы». 48-й танковый корпус Кемпфа был переброшен из группы армий «Юг» и вместе с 9-м корпусом и двумя моторизованными дивизиями подчинен Гудериану. Сюда же была подтянута вся группа Гёпнера из группы армий «Север».

Против них находилась последняя из русских полноценных армий. Срочно и в суматохе объединенная в одно целое, она была трагически не готова к этому страшному испытанию.

На третий день наступления Гудериан отметил – «…достигнут полный прорыв».

Через сутки танки 4-й танковой дивизии ворвались в Орел, где еще было электричество и ходили трамваи. На запасных путях ждали отправки на Урал драгоценные станки. В центре города Гёпнер со своей группой, усиленной дивизиями СС «Рейх» и «Великая Германия», разрезал русский фронт надвое, прижав отрезанную массу Западного фронта Конева к верхнему течению Днепра, на пути наступающих армий Клюге и Штрауса. Еще дальше к северу Гот повернул свои танки на юг, на дорогу Вязьма – Гжатск, остановившись позади русской пехоты. В этих двух котлах были скованы более 500 тысяч русских солдат, обреченных на уничтожение. Это было самой краткой и, как должно быть, самой хирургической из всех ампутаций, произведенных над Красной армией тем летом. Теперь дорога на Москву стала широко открыта, и не было время обращать внимание на неблагоприятные метеопрогнозы или тревожно высокие цифры поломок боевых машин. Геббельс заявил в Берлине иностранным корреспондентам: «Уничтожение группы армий Тимошенко определенно привело войну к завершению».

Несомненно, в германской армии было очень мало тех, кто считал, что нужно остановиться до того, как будет захвачена русская столица. 7 октября пошел первый снег. Он быстро растаял. В этот день Гудериан послал в группу армий запрос относительно зимней одежды. Ему ответили, что он получит ее со временем (хотя он так ее и не получил) и чтобы он «не делал больше ненужных запросов подобного рода».

А разбитые остатки советского Западного фронта получили нового командующего. Его имя, которое прошло незамеченным у германской разведки, было Георгий Жуков.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.