II.

II.

Председатель. – Какой план основного вашего рассказа?

Бурцев. – Я хочу указать на то, что последние 10 и даже больше лет я занимался борьбой с тайной полицией, где, мне кажется, совершались такого рода преступления, которые, если я верно понимаю задачи вашей Комиссии, входят в ее рассмотрение. Из этой области я хотел бы указать вам на факт следующего характера. Я всю свою борьбу с полицией разделяю на две части. Одна часть, которая едва ли вас может интересовать (я не буду на ней останавливаться, если только вы сами мне не укажете), – это борьба с осведомителями. С моей точки зрения – они были преступники, они были вредные люди, они были предатели. Так что те мои сведения, которые относятся к осведомителям, насколько я понял, Комиссию не интересуют?

Председатель. – У нас вырабатывается такая точка зрения: есть осведомители и осведомители. Часть осведомителей осведомляла о деятельности разных организаций, которые, с точки зрения существующего порядка, были преступными и т.д.… Так вот, относительно этого рода осведомителей у нас еще не установилась окончательная точка зрения, что это криминал…

Бурцев. – Но, думаю, то, что вы сказали, не относится ко второму разряду осведомителей, которых я называю провокаторами… Первый, – кто сообщал, – был вреден, он был предатель, я с ним боролся, как только мог, воевал. Но другой разряд – осведомители, которые были членами партии, которые толкали других и сами непосредственно даже участвовали в различных актах, – я их называю не осведомителями, а провокаторами. Вот с ними я особенно усердно боролся. И думаю, – сколько я понимаю задачи Комиссии, – вам придется их дела рассмотреть. Я, в этом отношении, за границей давно уже делал аналогичные попытки. Попытки такие были и после раскрытия дела Азефа. Я, в своем журнале «Общее Дело», поместил статью, с требованием предания суду Столыпина и Герасимова за то, что они руководили не осведомителями, а провокаторами. Через год я то же самое изложил в форме письма министру юстиции Щегловитову.

Председатель. – Простите: мы уже вас просили в прошлый раз, и вы нам обещали дать нам собрание ваших статей. Давайте, установим такой порядок. Вы написали много статей и вы нам их передадите. Тем не менее ваши личные объяснения дадут нам очень много – постольку, поскольку они осветят материал статей. Поступим поэтому так: вы будете делать ссылки на свои статьи, не излагая их содержания. И этой системы мы и будем придерживаться.

Бурцев. – В 1911 году я сделал попытку обратиться к Щегловитову опять таки с требованием о предании суду виновников провокации. Я называл провокаторов: Азефа, сенатора Трусевича, генерала Герасимова, Курлова, Ратаева, обвиняя их в определенных актах, которые я называю актами провокационными… Ответа на это мое прошение я не получил. Тогда я поместил его в газете «Утро России», где оно было целиком напечатано, без пропуска хотя бы одного слова, – и, таким образом, сделалось достоянием широкой публики. Мало того, я обращался в посольство в Париже, чтобы оно засвидетельствовало мою подпись. Посольство отказалось засвидетельствовать и сказало: «Вы слишком известный человек: ваш почерк знают, мы не хотим свидетельствовать». Вероятно, они не хотели взять на себя ответственность…

Председатель. – Это частность…

Бурцев. – Прошло еще несколько лет, года три. В 1914 году я повторил все свои требования на имя того же Щегловитова и одновременно на имя прокурора Корсака. Это прошение было помещено в газете «День» целиком. И опять никакого ответа я не получил. В 1914 году, когда разразилась война, я сейчас же поехал в Петроград и был арестован. Через месяц после ареста, когда я сидел в Петропавловской крепости, ко мне явился прокурор Корсак с такого рода заявлением: «Вы два раза посылали заявления министру Щегловитову и мне. Мы ваше прошение получили, но вы были эмигрант, и мы вам не считали возможным ответить». Я возразил на это, что я никогда эмигрантом не был, я уехал по паспорту, жил за границей потому, что так хотел. Во всяком случае констатирую, что ответа от них я не получил… Корсак говорит: «Теперь вы в России, и мы обязаны вас допросить по поводу вашего заявления». – Я говорю: «Я к вашим услугам». – И вот, в Петропавловской крепости, в продолжение двух дней, я давал свои показания, требуя предания суду тех же самых лиц, – начиная с Азефа, а затем – Трусевича, Курлова, Ратаева, Герасимова. Я кончил свое заявление так: «Правительство, на основании моих заявлений, может начать следствие, когда угодно, и я (это было в начале войны) не считаю себя в праве настаивать на рассмотрении этих дел во время войны. После войны я обращусь в печать и к правительству и буду настаивать, чтобы были рассмотрены те обвинения, которые я предъявлял». – На это Корсак ответил таким образом: – «В виду того, что вы лично не участвовали в партиях, и не участвовали в этих актах, то такого рода доносы с вашей стороны, на основании таких-то статей закона, могут быть оставлены без последствий». – Я возразил ему, что я всегда был только журналистом, и, как журналист, буду эту тему подчеркивать, пока у меня будут силы, даже без всякой надежды, что будет суд… Виноват: этим не кончились мои попытки. Когда я, после ссылки в Туруханск, вернулся снова в Петроград, то, пользуясь своим положением, как редактора «Былого», позвонил генералу Спиридовичу (подробности вас не интересуют) и говорю ему: «Я желаю вас видеть». – Он ответил: «Хорошо». – Но будет ли он говорить со мной или нет, – он скажет мне через несколько часов. Он в это время снесся с Царским Селом и получил разрешение видеться со мной. Когда я пришел к нему, я сказал: «Генерал, я – редактор «Былого» и желаю вам задать целый ряд вопросов: вы можете мне отвечать, можете не отвечать». – Я повторил ему сущность моего заявления, сделанного за границей, что я требую; его предания суду я не требовал: относительно его нет никаких данных. Выслушав меня (это я знаю не прямо, а косвенным путем), он сделал доклад царю о том, что вот приехал эмигрант Бурцев, который настаивает на предании суду таких-то лиц, и я слышал, будто была резолюция: «Так дело оставить нельзя». – Я сам лично не видел резолюции и от Спиридовича сведений о ней не имел. Я сделал попытку напечатать в газетах, но цензура запретила. Таким образом в газетах не появилось. Этим кончается внешняя сторона. Следующей главой является мое обращение к вам. Я, как сначала, так и в настоящее время, действую – как публицист и журналист. Мне не важна форма суда, я хочу, чтобы меня услышала широкая публика, взвесила, верны ли мои обвинения или нет.

Председатель. – Пожалуйста, говорите в возможно сжатой форме… И возможно больше сообщайте нам фактов.

Бурцев. – Указывайте мне, на чем мне остановиться… Одним из главных проявлений провокации я считаю дело Азефа, затем дела Жученко, Рыса, Малиновского, Штакельберга, и потом – другого порядка дела – союза русского народа. Есть нечто, относящееся к Щегловитову, – показания Лыжина… Но об этом я потом упомяну. Позвольте мне начать с изложения дела Жученко. По некоторым обстоятельствам, мне кажется, что оно наиболее характерное: она была агентшей Климовича и кроме того непосредственно в очень близких с ним отношениях.

Председатель. – В какие годы? Кем был тогда Климович?

Бурцев. – Он был начальником охранного отделения в Москве в 1906 году. Она была не только его агентшей, но и близким к нему человеком. Он к ней прекрасно относился и относится до сих пор великолепно. Я с Климовичем говорил о ней не так давно, месяцев 9 тому назад, может быть с год, когда он меня вызывал, как директор департамента полиции. Меня хотели выслать: он говорил о моей высылке и когда кончил, то сказал: «А вот наша бедная Зинаида Федоровна сидит в тюрьме в Германии»… Здесь я впервые узнал об этом. Он сказал: «наша», разумея, что она ему близка; а с другой стороны, она моя «крестница»: я ее разоблачал, допрашивал. Я вчера получил документы о том, как Климович посылал ей деньги в тюрьму в Германию в 1916 году – целый год…

Председатель. – Климович лично, или как директор департамента?

Бурцев. – Как директор: «Отправитель Климович». – Очевидно, как ежемесячное жалованье…

Председатель. – У вас есть сведения? У вас есть расписка?

Смиттен. – От себя он посылал или правительство давало?

Бурцев. – Я просил снять копию фотографическую, которую я опубликую. Вам я дам подлинник. Происходило это в 1916 году. Он 11 раз посылал, может быть, – 12: ежемесячное жалованье по 200 рублей.

Родичев. – Каким путем?

Бурцев. – Официальным, через «Красный Крест». В такую-то тюрьму, Жученко и т.д. Я ее разоблачал в 1909 году. До тех пор она получала 300 рублей, а после моего разоблачения стала получать по 200 рублей. Так вот: роль этой Жученко я считаю одной из самых характерных в области провокации. И роль Климовича, в этом отношении, – столь же характерной. Она провокаторшей была давно – с 1905 года. И тогда была не агентшей, а именно провокаторшей. И на 1906 году я бы хотел остановиться; а на том, что было в течение 10 лет, я не буду останавливаться. В 1906 г. она была членом боевой организации эс-эров, в Москве, была адъютантом при Сладкопевцеве, это видный эс-эр: он, если не ошибаюсь, умер не так давно в Ницце. Эта группа совершила целый ряд террористических актов, совершила экспроприацию. В курс всего этого была введена Жученко и сама принимала участие в этих делах. Например: вы помните, конечно, дело Фрумкиной – это покушение на Рейнбота? Она пришивала ей карман для револьвера, чтобы не был особенно заметен револьвер, и в это же время давала знать, что в таком-то ряду, в таком-то театре будет сидеть Фрумкина, которая будет стрелять, и ее надо арестовать. Ее и арестовали…

Председатель. – Это произошло в бытность Климовича в Москве начальником охранного отделения?

Бурцев. – Да. Затем, та же самая Жученко, когда я ее допрашивал (после разоблачения), призналась мне, что частным путем знала об истинной роли Азефа. Но когда Азеф, как член партии эс-эров, член боевой организации, приехал в Москву…

Председатель. – Когда это было, в каком году?

Бурцев. – В 1907-8. – Так она была посредницей между Азефом и местными боевиками. Она, провокаторша, приводила к провокатору всех боевиков, рекомендуя их и посылая для дальнейшей активной деятельности. Она же создала новые организации. Вот какая ее роль в этом деле. Затем, когда в 1908 г. «она должна была быть провалена или была заподозрена» (может быть, это было в 1907, а не в 1908 году), тогда вместе с начальником охранного отделения Климовичем они решили, что она должна быть арестована одновременно с другими, что должна посидеть в тюрьме, чтобы не падало на нее подозрения. Вот это я считаю типичным проявлением провокации со стороны Климовича и Жученко, так как она была членом упомянутой организации.

Смиттен. – А источники ваши?

Бурцев. – Беседа с Жученко, беседа с Сладкопевцевым, затем беседа с эс-эрами, когда я докладывал об этом деле партии эс-эров. К тому же, впоследствии, во время ее разоблачения, сама Жученко все это мне подтвердила. Я видел ее в Берлине. Все товарищи по партии, все боевики ее долго тогда защищали, говорили: «Не может быть: она участница многих террористических актов». – Я докладывал: «Тем не менее она была агентом». – Я проверил сведения с одной стороны и сведения с другой стороны.

Председатель. – У вас есть еще источники?

Смиттен. – В частности, насчет сведений о том, что она нашивала Фрумкиной карман для револьвера: вы не помните, кто вам это сообщил?

Бурцев. – Она сама мне письменно заявила. Кроме того, все то, что я говорил, я опубликовал в печати и не встретил никакого возражения.

Председатель. – В письме к вам она сама признавала факт передачи револьвера?

Бурцев. – Да.

Председатель. – Вы говорите о резком случае провокации этой самой Жученко. Но какие-нибудь еще факты, реальные, совершенно для нас с уголовной точки зрения осязаемые, вы можете дать?

Бурцев. – Будучи секретарем и близким человеком к Сладкопевцеву, она была посвящена во все экспроприации, которые делались, во все покушения. В Рейнбота была брошена бомба в Москве (может быть, вы помните, – она не разорвалась)… Человек был повешен, – кажется Александров… Она также была посвящена во все это дело. Я должен заметить, что когда я ей говорил, что она пришивала карман для револьвера, она говорила: «Это не провокация: я заранее донесла о том, чтобы Фрумкину в нужный момент могли арестовать». Я ссылался на другой пример, где в конце концов мог быть совершенно удачный акт, вопреки ее доносу…

Председатель. – Вы помните, что покушение на Рейнбота, когда не разорвалась бомба, – это точно так же дело той организации, в которой была Жученко?

Бурцев. – Организации Сладкопевцева. Он был под псевдонимом, кажется, «Казбек».

Председатель. – Это тоже было с ее участием?

Бурцев. – Они были нераздельны. Нужно сказать, Сладкопевцев был горячим защитником Жученко на суде за границей. Он говорил: «Она не только мне близкий человек, ведь я с ней работал, она могла нас выдать». Он не отделял себя от нее.

Председатель. – Владимир Львович, реально в чем заключалось участие Сладкопевцева?

Бурцев. – Он был организатором, представителем этой партии. Если вы кого-нибудь из эс-эров будете допрашивать, они вам скажут, что он был представителем в Москве боевой организации.

Председатель. – Это дело о покушении на Рейнбота. А, может быть, вы нам еще реальные факты укажете?

Бурцев. – Когда я был в Москве, ко мне явился Сладкопевцев и говорил: «А вот мы экспроприацию сделали около такой-то церкви», – не помню, кажется, Никольской… Других реальных фактов я вам не могу перечислить. Но вся деятельность Сладкопевцева прошла на глазах у Жученко. Правда, чтобы ее не скомпрометировать, хотели ее арестовать вместе с Сладкопевцевым, потому что взять одного Сладкопевцева было невозможно…

Председатель. – Значит: Климович – начальник охранного отделения – организовал покушение на Рейнбота, не удавшееся вследствие того, что не разорвалась бомба? Не так ли? И все это делается через Жученко и Сладкопевцева…

Бурцев. – О Климовиче, как о подстрекателе союза русского народа, я уже не говорю.

Председатель. – Я перечислю ваши документы: копия письма Жученко, в котором она говорит об участии ее в покушении на Рейнбота, затем, – комплект статей…

Бурцев. – Статей о Жученко у меня много: они тоже за границей. Как только получу, сейчас же представлю. Затем, – то прошение, которое я вам указывал: вы, может быть, отметите, что в «Праве» напечатано одно из моих прошений Щегловитову. Оно будет вам доставлено в следующий раз. Теперь я перейду к делу Азефа, которое представляет собой наиболее характерное явление.

Председатель. – То, что вы будете говорить о соприкосновении Азефа с некоторыми должностными лицами, относится к какому периоду времени?

Бурцев. – То, что я буду говорить, относится к 1906 и 1907 годам. Предыдущее, относящееся к лицам, которые сошли уже со сцены, едва ли может вас интересовать. Я буду говорить, начиная с 1906-7 г.г. – Вы, конечно, прекрасно знаете, что Азеф был главой боевой организации эс-эров, без него ничего не делалось в партии, все покушения он организовывал, инициатива была его. В некоторых актах он принимал непосредственное участие. Относительно роли представителей власти я должен сказать так: непосредственные переговоры с ним вел за этот период только Герасимов, контролировали все его выступления Трусевич, Макаров, Курлов…

Председатель. – По должности?

Бурцев. – Трусевич – по должности директора департамента полиции, Макаров и Курлов – по должности товарищей министра.

Председатель. – Почему же два товарища министра сразу?

Бурцев. – Сначала один, потом другой; разные периоды были… В чем выражался их контроль? Опять таки я не упоминаю Рачковского, который сошел со сцены и потому вряд ли для вас интересен…

Председатель. – А где он теперь?

Бурцев. – Он помер. Через три-четыре года после разоблачения Азефа я имел возможность с ним видеться во Франкфурте в 1912 г. и поставил ему целый ряд вопросов. Он отвечал мне при обстановке, которая до сих пор приводит меня к твердому убеждению, что он был искренен. Все то, что он мне говорил, подтвердилось, а его объяснения совпали с моим пониманием его роли, почему я его словам придаю особенное значение. Я вам и сообщу это сейчас. – Нужно, сказать, что, после моего выступления об Азефе, ему стали приписывать многое, что мне с первых же дней казалось неверным, т.-е. что он убивал Плеве, совместно с департаментом полиции, что с Герасимовым устраивал цареубийство, – словом, будто комплот у них был совместным. Этому я не верил, и если в некоторых напечатанных интервью со мной были подобные отдельные мысли, – в этом виноват не я, а виноваты репортеры. В моих статьях я никогда не упоминал об этом, потому что у меня не было данных. – После беседы с Азефом дело представлялось таким образом. По словам самого Азефа, у него не было никогда разговора с Герасимовым: «Давайте убьем того или другого, или хочу убить такого-то, а такого-то нельзя». – Они разыгрывали роли в молчанку. Один говорил о себе, как об осведомителе, который не принимает участия, а другой его не допрашивал, не проверял… Но, по словам Азефа, он не мог допустить, чтобы Герасимов не догадывался и не знал о его роли, как участника террористических актов. Он мне привел целый ряд примеров. Вы мне позволите сказать об его участии в деле покушения на убийство Дубасова в Москве? Это было в 1906 г. Незадолго до этого Азеф был неожиданно арестован на улице Герасимовым и привезен в охранное отделение.

Родичев. – Где, в Петрограде?

Бурцев. – Да, в Петрограде, он был тайно арестован.

Председатель. – А Герасимов был начальником петроградского охранного отделения?

Бурцев. – Да. Азеф был арестован не с специальной целью получить его, а потому, что были какие-то таинственные факты: он попал под наблюдение, что-то подозревали, и он был арестован. Но, когда его привели, филеры заявили Герасимову: «Наш арестован», – дескать: сообщник. И когда Герасимов пришел, он понял, что имеет дело с крупным провокатором.

Председатель. – Кто вам рассказал?

Бурцев. – С одной стороны рассказывал сам Азеф, с другой стороны – Герасимов.

Председатель. – Так позвольте: в то время Азеф и Герасимов еще не знали друг друга?

Бурцев. – Не знали. Азеф был агентом департамента полиции, имел дело с Рачковским. Герасимов же был по охранному отделению, поэтому Герасимов не только не встречался с ним, но и не знал об его деятельности, потому что Герасимов был сравнительно свежий человек. Когда Азеф попал в охранное отделение, Герасимов узнал, что за время дней свободы Азеф, служивший у них, не являлся несколько дней (так часто бывало, что агенты несколько месяцев не появлялись, и он иногда не являлся несколько месяцев). Герасимов поставил ему условия, вернуться к работе, выдать все, что он знает, и действовать под руководством его – Герасимова. Азеф согласился на это в присутствии Рачковского, в конце марта месяца 1906 г. С начала апреля он переходит в исключительное ведение генерала Герасимова. Генерал Герасимов не мог не знать, что он партийный эс-эр, что видный член партии. Через несколько недель происходит покушение на Дубасова в Москве. Члены партии – Сладкопевцев и другие – знали, что организатором этого покушения был Азеф и что он, в момент покушения на Дубасова, был в Москве на Тверской улице: он расставлял бомбистов, он давал указания, по его плану все это делалось.

Председатель. – Это было через несколько недель после того, как он был арестован?

Бурцев. – Да. И после того, как был заключен договор между Герасимовым и им.

Председатель. – Как вы установили дату этого договора?

Бурцев. – В процессе Лопухина было сказано: в марте. Это есть официальный документ. Дальше мне это подтвердили официально Азеф и Герасимов. С Герасимовым, в последний год пребывания моего за границей, я нередко встречался. Первый раз я приехал к нему и спросил: «Вы – генерал Герасимов? Я – Бурцев. Хотите мне давать объяснения? Хотите отвечать на мои вопросы?» – Он был вроде Зубатова, он говорил мне: «Не могу, вы меня погубите. Я получаю пять тысяч пенсии. Меня лишат пенсии». – Так они отвечали все, в большинстве случаев. Так говорил и Герасимов. Но тут Герасимов не отказывался и дал целый ряд объяснений. Я его часто допрашивал на квартире.

Председатель. – А Герасимов теперь на пенсии?

Бурцев. – Он уже в отставке – пять лет.

Председатель. – Он получает пенсию?

Бурцев. – Я его не спрашивал. Я знаю, что он занимается биржевыми делами, так что ушел в сторону.

Смиттен. – Те показания, которые вам Герасимов давал, вы их записывали?

Бурцев. – Нет, это были устные беседы. Я допрашивал почти всех, до кого я мог добраться, и не показывал даже вида. Это моя, так сказать, специальность. Вы спрашиваете: как я установил этот факт? Я ссылаюсь на процесс Лопухина, за границей же мне рассказывал Азеф и, наконец, Герасимов подтвердил. Роль Герасимова в деле покушения на Дубасова мне кажется непонятной: потому что раз Азеф был его агентом, в Москве происходит покушение, о котором от партии эс-эров были прокламации, – как же он не мог не спросить Азефа: «Где ты был? каково твое участие? ведь ты – член этой партии…» По словам Азефа, когда он приехал из Москвы, он явился в охранное отделение и встретился с Герасимовым в присутствии Рачковского. Рачковский, кивая на Азефа, говорил: «Это его дело в Москве». – Азеф ему возражал: «Если мое дело, то арестуйте меня». – Герасимов не обратил на это внимания, и расследования этого дела не было. Он удовлетворился заявлением Азефа, что Азеф только стороной узнал о том, что в Москве происходит; а то, что эс-эры печатают прокламации, – его не касается… Я не знаю, интересно ли вам мое мнение по этому поводу… Я ведь только факты рассказываю. Если вы потребуете объяснения, я могу перейти к моим выводам…

Председатель. – Если вы хотите дать в нескольких словах ваше заключение, – пожалуйста.

Бурцев. – По моему мнению, разговоров, рассуждений о том, чтобы убить того или другого, не было. Но Герасимов понимал, что имеет дело с революционером, человеком, участвующим в политических делах, в покушениях. Повторяю, – это мое убеждение. Объективных данных у меня нет. Я не делаю утверждения, которое мне иногда приписывали в газетах, что Герасимов, совместно с Азефом, убил такого-то или хотел убить того-то. У меня на это данных нет.

Председатель. – Относительно Азефа, – мне хотелось бы, чтобы вы сообщили, насколько вы знаете, о соприкосновении его с властями в более поздний период. Дайте краткую историю Азефа, за последние годы, поскольку он соприкасался с властями.

Бурцев. – Мои сведения таковы, что, кроме Герасимова, его никто не видел, он ни с кем не имел дела.

Председатель. – Контролировали его Трусевич, Курлов и Макаров? В чем заключался контроль Трусевича, Макарова и Курлова?

Бурцев. – Тут маленькую деталь нужно привести: Жученко мне заявила, что она подозревает о деятельности Азефа, что он играет такую роль. Она письменно делала заявление Климовичу и фон-Котену[*] относительно того, что Азеф – глава боевой организации, участник убийства. Это ее показание, по ее словам, должно было сохраниться в департаменте полиции. К этому я добавляю, что, так как у департамента полиции было много агентов среди эс-эров (о них, если вы мне позволите, буду говорить дальше), то агенты эти не могли не доносить об Азефе, как участнике террористической организации, должны были освещать его правильно департаменту полиции, а через департамент и Герасимов не мог не иметь правильного освещения насчет истинной роли Азефа. Значит, департамент полиции не мог не знать об этой роли Азефа. В этом заключается сущность той провокации, которой я возмущался, по поводу которой я так много писал. Власть, зная, что во главе партии стоит Азеф, терпела, чтобы он совершал террористические акты, как бы говорила: – «Он нам полезный человек, мы будем им пользоваться… А что кое-кого убьет, что же делать? Это неважно…»

Председатель. – Владимир Львович, вы говорите, что Азеф был агентом Герасимова, но об этом агенте Герасимова знало и начальство Герасимова, т.-е. департамент полиции?

Бурцев. – Знало. Потому что, прежде всего, он был передан Герасимову из департамента полиции. Передавал его Рачковский от имени департамента полиции: – «Берите такого полезного человека, он нам столько времени служил, мы так им довольны, получает такое-то жалованье»… (он получал 500 руб., а Герасимов набавил еще 500, вышло: 1.000 руб. в месяц, – в виду тех услуг Герасимову, которые он в 1906 г. оказывал). – Директором департамента был Трусевич. Столыпин постоянно получал указания через Герасимова о сведениях, получаемых от Азефа. Не только о внутренних делах тут шла речь, но и факты в Финляндии освещал Азеф, – съезды различные… Это были, кстати сказать, те материалы, благодаря которым я стал изобличать Азефа. До меня доходил слух, что у Столыпина есть сведения о Финляндии. Почему? Как? Какие могут быть агенты? О съезде эс-эров, происходившем в Лондоне, Столыпин через неделю уже имел сведения. Значит, один из участников или организаторов съезда – был агент. Эти сведения шли через Герасимова к Столыпину.

Председатель. – Вы говорили, что Трусевич, – как директор департамента полиции, Макаров, – в качестве товарища министра, и Курлов, – в качестве товарища министра, – не могли не знать о существовании такого крупного агента, как Азеф… Но реальные факты у вас есть?

Бурцев. – Я маленькую оговорку сделаю насчет Курлова. Я не знаю, с какого года он стал принимать участие в этих вещах. Но относительно Макарова я знаю, что сведения о съезде в Лондоне он получил от Азефа через Герасимова.

Председатель. – А Герасимов признавался вам, что он, получив от Азефа сведения, передавал их Столыпину?

Бурцев. – Специально о Столыпине – не помню. Герасимов говорил вообще про Азефа: – «Передавал, сообщал, – он был нам полезен и для этого мы его держали».

Председатель. – Что передавал ему Азеф, это Герасимов признавал, а говорил ли он, что с своей стороны он передавал Макарову?

Бурцев. – Да. Макаров и многие другие интересовались показаниями Азефа: для них Азеф был спасением, т.-е. как показывает Трусевич, донесения Азефа считались очень ценными.

Председатель. – В 1906 г. он получал по тысяче рублей в месяц. Из каких это сумм? Из сумм охранного отделения?

Бурцев. – Из каких сумм, я не знаю, но получал их от Герасимова; Герасимов передавал ему, так как никто, кроме Герасимова, не имел с ними сношений.

Председатель. – Вы выразились, что вам определенно говорили. Но что это значит? Вам говорили, что именно Трусевич и Макаров получали от Герасимова донесения Азефа?

Бурцев. – Да. И что, в свою очередь, департамент полиции задавал вопросы и на эти вопросы через Азефа получались какие-то сведения. Столыпин был прекрасно информирован, что во главе боевой организации находится агент. Столыпин после съезда, кажется, через 10 дней, говорил: – «На съезде было то-то и то-то, мы знаем то-то и то-то…» Вот одно из доказательств, что провокатор был в центральном комитете…

Председатель. – А почему именно в центральном комитете?

Бурцев. – Эти сведения были достоянием только центрального комитета. Во всяком случае к Столыпину попали самые необходимые сведения, относящиеся к съезду.

Председатель. – Вы не помните: в бытность товарищем министра Макарова были какие-нибудь террористические акты или нет?

Бурцев. – Да, – например, покушение на Гершельмана в Москве. Это было в январе 1908 года.[*] Покушение было подготовлено в Петрограде: отсюда Азеф отправил Севастьянову с бомбой. Она бросила бомбу, которая убила ее и лошадь, но Гершельман остался жив. Мне приходилось детально разбираться в этом и, когда я спросил Герасимова, как же он допустил этот акт, он ответил: – «Мы прозевали; мне дали знать, но было поздно», т.-е. агентурные сведения не во-время были доставлены в Москву.

Председатель. – Можно было бы вас просить составить для нас список террористических актов за время Азефа?

Бурцев. – Непременно. Тем более, что у меня он почти составлен. В моем письме к министру юстиции перечислено 28 террористических актов: оно было помещено в «Утре России» и в «Праве» за июнь 1914 года.

Председатель. – Вам известен факт, что во время процесса Лопухина были приложены 22 или 26 следствий по делам, в которых Азеф принимал непосредственное участие, при чем, по распоряжению Варварина, против чего возражал защитник Пассовер, эти дела были изъяты?

Бурцев. – На-днях я разговаривал по этому поводу с Виссарионовым: он вместе с Ратаевым составлял этот список для Столыпина. – В печати я не раз говорил, что система провокации в деле Азефа была доведена до того, что царь лишь случайно не был убит, что убийца стоял около него ближе, чем Богров к Столыпину. Ко мне всегда приставали все, – разъяснить, в чем дело. Но так как я был связан честным словом, то я никогда не раскрывал тайны. На самом деле система этой провокации, во времена Герасимова, довела до того, что царь едва не был убит. Мне Азеф говорил с упреком: – «Если бы не вы, так царь был бы убит. Не сейчас, так потом, – я его хотел убить…» Если бы я не стал разоблачать Азефа, он сам говорил, что, идя тем путем, на котором он стоял, он мог сделать цареубийство. Вот тот факт, на который я ссылался в моих статьях. Никто не знает, в чем именно состояло дело. Ко мне приставал даже Герасимов и говорил: – «Это невероятная вещь, это не могло быть». – Я говорю: – «Это было».

Председатель. – Вы можете нам теперь сообщить подробности?

Бурцев. – Я думаю, что теперь я могу вам это передать. Тем более, что я знаю все из первоисточника. В воспоминаниях Савенко[*] это со всеми именами описано. Когда меня судили за то, что я обвинял Азефа в провокации, эс-эры рассказывали этот эпизод, при закрытых дверях, во всех подробностях, дабы доказать, что Азеф не может быть провокатором. Дело было так. В Англии было судно «Рюрик», в команде было много своих людей, и вот с этой командой завязались сношения. Приехали Савенко[*], Карпович, Азеф и еще четверо (я не решаюсь назвать их фамилии, потому что наверное не помню).

Председатель. – В котором году это было?

Бурцев. – В 1908 году. Это, значит, было месяцев за семь до того, как я раскрыл Азефа. Я в это время обвинял, и Азеф просил не назначать суда партии надо мной: мы, мол, сначала царя убьем и покажем, что такое Бурцев… Он с цинизмом говорил мне: – «Вся партия тогда наплевала бы вам в глаза, если бы вы против меня восставали». – Они просили отсрочить суд надо мной, чтобы покончить с царем. На «Рюрике» был офицер. Желаете – назову фамилию: – Костенко (он занимает теперь большое место). Костенко вступил в заговор с двумя матросами. Последние должны были быть вооружены браунингами или винтовками (не знаю точно – каким оружием), и когда они узнали бы, что царь будет на «Рюрике» в Кронштадте, то – покончит[*] с ним. Однако, это не вышло. «Рюрик» пришел в Кронштадт, царь явился на него, они вооруженные стояли, но дисциплина ли, или просто не решились, – но они не стреляли. И когда меня судили, то эс-эры говорили: – «Вот Азеф сделал все, он даже по телеграфу не мог предупредить убийства. Если оно не произошло, не его вина. Как же вы обвиняете Азефа, что он провокатор, когда он все это дело подготовил». Таковы показания Савенко[*] и эс-эров… Я первый раз рассказываю подробно этот факт. Но острил не мало над охранниками в своих нападках на провокацию: – «Так они царя своего берегут!»… – Вот провокация до чего доходила… Это было в то время, когда Азеф был агентом Герасимова. Конечно, Герасимов не был в это посвящен и даже говорил мне: – «Это невероятно, это вам кто-нибудь напутал, такого факта не могло быть»… Я его не разочаровывал.

Председатель. – Давайте дальше разбирать действия Азефа поближе к нашему времени.

Бурцев. – Незадолго до раскрытия Азефа, когда был суд надо мной, – Азеф был в Петрограде. И вот в это время, в 1908 году, в августе или сентябре, совершенно случайно, арестован был в Петрограде Карпович. Кто такой Карпович – вы знаете. Он тогда бежал из Сибири, с каторги, и стал во главе боевой организации. Он был в то же самое время горячими[*] защитником Азефа, с браунингом должен был ехать в Париж, стрелять в меня, так как я гублю такое сокровище, как Азеф. Когда был арестован Карпович, то Азеф бросился к Герасимову и говорит: «Арестован Карпович, это мой лучший защитник, он мне нужен, освобождайте его или Бурцев меня разоблачит»… Герасимов посылает тогда Доброскока, в форме околоточного надзирателя.

Председатель. – Это ораниенбаумский полициймейстер?

Бурцев. – Тот самый. Они берут его из тюрьмы и везут в другую тюрьму, но по дороге Доброскок заезжает в аптеку и говорит: – «Ты посиди на извозчике». – Выходит из аптеки: Карпович сидит на извозчике, не бежал. Тогда он идет в какой-то магазин. Карпович, наконец, догадался и бежал. Является к Азефу благополучно. Азеф очень доволен. Они спасли Карповича исключительно для поддержания Азефа.

Председатель. – От кого вы это знаете?

Бурцев. – От Герасимова, Доброскока и от эс-эров, которые рассказывали как дело было. Когда был суд надо мной, я указывал на этот именно факт, как доказывающий, что Азеф был провокатором, – потому что не могли выпустить Карповича иначе, как намеренно, в целях полиции. Если Карповича выпустили, значит, он кого-то прикрывал, и именно, Азефа, – того, кого я разоблачал. Мне говорили наоборот: Азеф такой честный человек, что если бы он был провокатором, он сам бы его выдал, – дал бы сейчас знать, что Карпович освободился… Это было характерное проявление провокации департамента полиции. Могу сообщить еще такие факты: участие Азефа в эс-эровских съездах, вынесших постановление о цареубийстве, постановление о продолжении террористических актов, – именно он был инициатором этого. Последний съезд был в 1908 году. Резолюции были напечатаны. Азеф в извращенном виде сообщил Герасимову. На съезде участницей (я отмечаю это обстоятельство) была Жученко, которая дала подробный отчет о съезде. Были еще провокаторы (я сейчас не вспомню – кто), так что департамент полиции не мог отговориться, будто не знал о том, что Азеф участвовал в этих резолюциях. – Раскажу[*] еще один факт со слов Лопухина. Азеф был участником съезда, где был Милюков, в 1904 году в Париже. Лопухин, когда я с ним говорил в декабре 1904 года в дороге, между Кельном и Берлином, сначала ничего не сказал, но все же 2-3 штриха добавил уже после того, как рассказал ему об Азефе. Он говорил: «Это тот самый, который был на съезде эс-эров, который прислал собственноручный отчет о съезде в Париже. Прочитав этот отчет, я заявил: «Такого агента держать нельзя, потому что это не агент, а провокатор». Лопухин прибавил: – «Я дожидался поездки Азефа за границу, чтобы принять меры, но в это время я вышел в отставку, и таким образом привести в исполнение удаление Азефа мне не удалось», – Лопухин провести этого не мог, а остальные не только не устранили Азефа, а пользовались его услугами, как агентом-провокатором.

Председатель. – После Лопухина кто был?

Бурцев. – Короткое время был Гарин, потом Вуич, затем одно время Рачковский, потом Трусевич.

Завадский. – После Лопухина был Коваленский, потом Гарин, затем Вуич, Рачковский и Трусевич, служивший до момента убийства Столыпина.[*]

Председатель. – Давайте продолжать об Азефе.

Бурцев. – Я думаю, что передал все характерное.

Председатель. – Перейдем к Рысу.

Бурцев. – Рыс сделался агентом с ведома Трусевича. Дело было в Киеве.

Председатель. – Почему вы знаете, что с ведома Трусевича?

Бурцев. – Я заподозрил Рыса, что он играет роль провокатора, еще ранее, в сентябре 1906 года, – через два месяца после того, как он стал агентом. Указал его мне Бакай: «Фамилию, – говорит, – я не знаю, но тот, кто выпущен департаментом полиции из тюрьмы в Киеве, является сейчас агентом департамента полиции». – Я тогда стал наводить справки, кто выпущен из Киева. Оказалось, что никто не выпущен, но что совершен очень удачный побег Рысом. Тогда я взял его под подозрение и скоро пришел к заключению, что он – агент полиции. Это было в 1906 году, в сентябре. Затем, сошлюсь на показание самого Рыса. Я его не допрашивал, но я осведомился у тех, кто собирался его судить и знал его дело. Я читал собственноручные письма Рыса, где он подтверждает мое обвинение. Это письма были из тюрьмы, и со стороны максималистов этот факт установлен. – Когда Рыс был арестован в Киеве по делу об экспроприации, которая сопровождалась убийством, – там, сидя в тюрьме, он сделал такое заявление начальнику киевского охранного отделения (если не ошибаюсь, Еремину): – «Хочу служить, только отпустите меня». – Сделал он это потому, что считал себя очень нужным для партии, которая погибает. Он решил, что будет надувать охранников, что ни одного нужного сведения им не даст. Еремин снесся с Трусевичем, директором департамента полиции, и получил оттуда санкцию освободить так или иначе Рыса и привезти его в Петроград. Освободить его было не так легко, и устроили так, что Рыс был с помощью товарищей освобожден, при чем ранен был – не помню – жандарм или тюремщик. Словом, Рысу благополучно удалось убежать, но, чтобы скрыть следы, назначили следствие по поводу его побега и двух чинов полиции закатали в каторжные работы, за мнимое устройство этого побега.

Председатель. – Фамилии их не помните?

Бурцев. – Не знаю. Был процесс, и потом они были возвращены, как жертвы судебной ошибки.

Председатель. – Вследствие чьих ходатайств?

Бурцев. – Не знаю. Киевляне могут это рассказать более подробно. Освобожденный Рыс, под негласным конвоем охранников, вместе с Ереминым приехал в Петроград, незадолго до покушения на Аптекарском острове, и был передан Трусевичу. Трусевич был обманут Рысом. По моему мнению, Рыс не давал никаких сознательно-предательских показаний, он только ему обещал, врал, что будет то-то, приедет тот-то. Это не значит, что за ним не следили, и не значит, что он не было[*] полезен полиции. Я думаю, что он был полезен. Это вас, конечно, не интересует, но он, в качестве человека, играющего двойную игру, был полезен и максималистам. Он усыпил совершенно внимание департамента полиции в деле на Аптекарском острове. Хотя полиция, по словам Герасимова, уже напала на след максималистов, которые устроили слежку за Столыпиным на Аптекарском острове, но Герасимов получил от Трусевича, директора департамента полиции, если не ошибаюсь, через Васильева, который был начальником особого отдела, – прямой запрет следить за максималистами: у нас, мол, есть рука, и максималисты нам не страшны. И вот, Герасимов не мог сделать то, что хотел. Максималисты действовали на свободе и в один прекрасный день они подкатили к Столыпину и сделали этот взрыв.

Председатель. – Если не ошибаюсь, вы отметили, что Трусевич действовал через Васильева. Что вас заставляет это утверждать?

Бурцев. – Замечу, что Васильевых несколько: один – директор департамента полиции, другой – начальник особого отдела…[*]

Завадский. – Там есть, кажется, другой Васильев, но именно директор департамента был тот, кто раньше управлял особым отделом.

Бурцев. – Может быть. Я это слышал от Герасимова, он мне говорил, что Трусевич сделал то, что они прозевали Аптекарский остров. И о роли Васильева я слышал от Герасимова.

Председатель. – Герасимов именно так и говорил, что он это распоряжение получил не непосредственно от Трусевича, а от Трусевича через Васильева.

Бурцев. – Я не буду утверждать. Герасимов, кажется, имел доклад непосредственно и у министра и у Трусевича. Сущность заключается в том, что оттуда был приказ не следить, не продолжать слежки.

Председатель. – Дело на Аптекарском острове было когда?

Бурцев. – 12 августа 1906 года, – в самом начале развития деятельности максималистов. С тех пор, в продолжение двух месяцев Трусевич имел постоянно личные свидания с Рысом, думая таким образом обмануть максималистов, а Рыс в это время сознался Климовой, от которой я узнал об этих фактах…

Председатель. – Это каторжанка? Она, кажется, теперь в России?

Бурцев. – Видная максималистка, она участвовала в организации покушения на Аптекарском острове. Ей Рыс сказал: «Делайте, что хотите: я глаза Трусевичу отведу». – А Трусевич говорил Столыпину: – «Не беспокойтесь, я все знаю через Рыса»…

Председатель. – Кто был товарищем министра?

Завадский. – Я думаю, был Макаров.

Бурцев. – Я должен сказать, что потом, кажется, в октябре 1906 г., когда задумано было ограбление на Фонарном переулке, Рыс был уже скомпрометирован в глазах Трусевича, и его могли арестовать не сегодня-завтра. Он хотел уйти в сторону, тем более, что у них был другой провокатор, участвовавший в этом деле, – Иванов, который и сообщал все департаменту. Они установили наблюдение за Фонарным переулком но хотели, чтобы созрело это дело, и вели провокацию дальше и дальше. Назревание дошло до того, что Аптекарский остров взлетел, а Фонарный переулок, – вы знаете, чем кончился. Я всегда этими фактами оперировал, когда указывал на провокацию и участие Рыса в различных террористических актах. Упомяну еще одну экспроприацию где-то на юге. Наконец, за экспроприацию же он был арестован и повешен в Киеве. Он арестован был в 1907 году, а повешен в 1908 году.

Родичев. – В убийстве Лауница Азеф не принимал участия?

Бурцев. – Азеф в это время уехал за границу и он не мог сообщить об этом: местные революционеры, эс-эры, действовали тут независимо от полиции.

Смиттен. – Меня интересует вопрос, – суд над вами эс-эров был до вашего лондонского процесса?

Бурцев. – После него. В промежуток времени между лондонским процессом, который был в августе 1908 года, и декабрем 1908 года, когда Азеф был мною разоблачен, эс-эры судили меня за то, что я клевещу на Азефа.

Смиттен. – Суд происходил словесный, или были акты этого суда, которые могли бы быть добыты следственной комиссией?

Бурцев. – Есть чрезвычайно ценные записи моих судей, например, Кропоткина, который записывал. Но сколько я ни прошу дать эти протоколы, он не дает.

Смиттен. – Может быть Чрезвычайной Следственной Комиссии он это предоставит?

Бурцев. – Они не подлежат опубликованию, но я думаю, что никакого специального интереса к опубликованию нет. Но он, как анархист, не хочет признать слово «суд».

Смиттен. – В Лондоне вы судились по какому обвинению?

Бурцев. – Это раньше я сидел за статьи о Николае II. Это было в 1896 году.

Смиттен. – Какой это был суд?

Бурцев. – Суд присяжных в Лондоне в 1897 г. Это было чрезвычайно интересно.

Смиттен. – Позвольте вернуться опять к Азефу и задать вам вопрос: участвовал ли Азеф каким-либо образом в убийстве Столыпина?

Бурцев. – Нет. Он с 1906-9 г.г., после моего разоблачения ни разу не решился приехать в Россию. Тут целые басни были о том, что он служит, бывает здесь, но ничего подобного не было.

Смиттен. – А во взрыве на Аптекарском острове он принимал участие?

Бурцев. – Эс-эры подготовляли убийство на Аптекарском острове, и в разработке их плана Азеф принимал участие. Но не в компании максималистов: они устроили это сами, его услуги были уже ненужны…

Председатель. – Теперь перейдем к очень для нас интересной теме о Малиновском. Это – модерн.

Бурцев. – Делом Малиновского я заинтересовался сначала вот по какому поводу. За полгода до того, как он бежал из Государственной Думы… в мае месяце 1914 г., т.-е. значит в январе он был в Париже. Он приехал туда по поручению большевиков.

Председатель. – У вас есть сведения – жив ли он?

Бурцев. – Точных нет, но я думаю, что он находится сейчас в Цюрихе или Женеве. То, что о нем писали, – чепуха.

Председатель. – Давно писали, что он убит на войне…