Приложение 1 Сочинение принца Фридриха-Карла Прусского «Происхождение и развитие характера прусского офицера»

Приложение 1

Сочинение принца Фридриха-Карла Прусского «Происхождение и развитие характера прусского офицера»

Штеттин, 3 января, 1860

Я полагаю истинным создателем и учителем нашей армии Фридриха-Вильгельма I. Это он создал опору армии – офицерский корпус, который с тех пор несет на себе печать его личности.

Потребности времени и взгляды последующих командующих – все эти факторы существенно изменили тактику, методы подготовки, которые применял великий «фельдфебель» (если вспомнить его прозвище), а также характер офицеров. Но все же в том, что касается названных факторов, то точка зрения, принятая в те времена, стала частью нашего национального наследия. Цель этого сочинения – проиллюстрировать этот факт обращением к взглядам на офицерство, принятым в сегодняшней Пруссии.

Большинство бранденбургских дворян не желали поначалу признавать над собой ничьей власти, но первые курфюрсты лишили их прежнего влияния, а Тридцатилетняя война уничтожила их богатства. В этот период было положено начало регулярной армии. Молодые дворяне – грубые, неотесанные и непривычные к дисциплине – выразили готовность поступить на службу и получили офицерские должности. Во множестве сражений, происходивших в те времена, офицеры вели своих солдат в бой, как раньше вели своих слуг, и личным примером вселяли в них мужество. Надо признать, офицеров тех времен отличало также и немалое своекорыстие, но, тем не менее, в их среде началось формирование корпоративного духа, отличительными чертами которого всегда служили товарищество и верность долгу.

Фридрих-Вильгельм I и фельдмаршал принц Леопольд I вместе систематизировали тактику того времени и пришли к выводу, что даже в мирное время войскам необходимы изнурительные ежедневные тренировки. По мере того как годы один за другим проходили без войны, надежды увидеть армию в деле (к чему так стремились офицеры) понемногу угасали, но это не повлияло на то, с каким усердием и точностью они воплощали в жизнь учебные планы. Они делали это не только из чувства долга и не по принуждению, а потому, что свободомыслящий человек, который ценит свою независимость, мирится с таким положением дел в надежде, что когда-нибудь будут война и сражения. Он делает это не как рядовой солдат, у которого нет выбора, он делает это с определенной целью.

Эту цель внушил им Фридрих-Вильгельм I, и он дал каждому офицеру возможность самостоятельно судить о приказах, которые он получает. Эта цель – честь. В испанском уставе 1726 года – первоисточнике, который король перевел на немецкий язык и раздал всем офицерам своей армии, говорится, что офицер обязан подчиняться старшим по званию, даже если это идет вразрез с долгом чести.

Поэтому появился обычай: если офицер хотел показать своему командиру, что честь не позволяет ему служить под его началом, он переворачивал свою пику. Младший офицер также мог помахать перед собой саблей, будучи на карауле, или даже перед лицом врага, если он считал, что старший офицер оскорбил его.

Злоупотребления могут случиться везде, и особенно в те времена, когда в офицерский корпус попадает много грубых, необразованных людей, когда офицеры каждый вечер напиваются пьяными и в их речи появляются непристойные выражения. Эти своеобразные представления о чести вошли в плоть и кровь каждого офицера, и нет смысла обсуждать, чего в этом было больше, пользы или вреда. Во всяком случае, отношение к ним было неоднозначным, и сложилось мнение, что подобные обычаи служат серьезным препятствием к установлению дисциплины. Поэтому, когда в 1744 году Фридрих II вносил исправления в устав, утвержденный его отцом, он опустил всякое упоминание об этом, наложив самый серьезный запрет на все, что напоминало бы о подобной практике.

Фридриху II удалось удержать это под контролем, но совсем искоренить подобные представления он был не в силах. Эти представления не исчезли и до сих пор. Они, я убежден, живы в нашем офицерском корпусе и в какой-то степени заражают каждого, кто получает военное образование. В поддержку этого утверждения я могу привести несколько примеров.

1. Массовый переход прусских офицеров на русскую службу между 1807 и 1812 годами. Незадолго до начала войны 1812 года несколько сот офицеров поступили подобным образом, и среди них было немало людей самого благородного происхождения и поведения, которыми мы сейчас восхищаемся. Они сделали это из духа противоречия, поскольку не желали воевать под командованием Наполеона против России. Они предпочли воевать против своей собственной армии, против прусской армии, потому что считали, что Пруссия, их Пруссия, теперь сражается не под черно-белым знаменем, а под русским флагом.

2. Позиция, занятая офицерством в апреле и мае 1848 года. Большое количество гвардейских офицеров, особенно тех, кто служил в полку «Царь Александр», сражавшемся в Берлине, хотели уйти в отставку, потому что они не одобряли то, что им приходилось делать, и считали, что это бросает тень на их офицерскую честь. Единственный, кому они доверяли, по всей видимости напрасно, был генерал фон Приттвиц, который только что ушел с поста командующего гвардией, чтобы принять командование корпусом. Его ежедневные призывы и деятельность некоторых его сторонников привели к тому, что незначительное количество офицеров все же подали в отставку. Два момента оказали нашим усилиям мощную поддержку – «обращение» офицеров данцигского гарнизона к офицерам гвардейского корпуса и, особенно, частое чтение вслух письма генералу Приттвицу от короля Эрнста-Августа Ганноверского.

3. Таурогенская конвенция. Эта конвенция – дело рук не одного только генерала Йорка. Это был смелый поступок, и к подобным действиям его подтолкнули настроения прусского офицерства – офицеров его собственного корпуса, а также тех, кто был тогда на русской службе. Они увлекли его на свою сторону, нимало не заботясь о том, какой опасности они могут подвергнуть короля. Они руководствовались соображениями чести. Свою честь они ставили выше требований долга. Аналогичные конвенции могут быть заключены и в будущем. Офицеры по-прежнему способны на такие поступки, и Таурогенская конвенция служит для них примером. Такие вещи невозможны нигде, кроме как среди прусского офицерства. Выступление фон Шилла в 1809 году – еще один подобный пример.

4. Офицеры большие роялисты, чем сам король, когда дело доходит до схватки. После марта 1848 года возникло множество заговоров, секретных обществ и собраний. Восемьдесят офицеров из Потсдамского гарнизона едва не отправились в Берлин, чтобы «освободить» короля «силой» и даже «против его воли» и привезти его в Потсдам. Все было уже готово, и оставалось только назначить дату, когда король появился среди офицеров в Мраморном зале Потсдамского дворца. Заявление короля о том, что «в Берлине он был совершенно свободен и под защитой своих граждан чувствовал себя в не меньшей безопасности, чем сейчас среди своих офицеров, и что он приехал сюда, чтобы сказать им об этом», вызвало у них бурю чувств: протест, негодование, сочувствие и слезы.

Одновременно с этим заговором существовал и еще один, организованный майором фон Рооном (ныне генерал-лейтенант в военном министерстве) и господином фон Бисмарком-Шенхаузеном (ныне министр в Санкт-Петербурге). План заключался в том, чтобы убедить генерала Врангеля, в то время командовавшего в Штеттине, отправиться маршем на Берлин, освободить короля и восстановить старый режим. Больше им было не к кому обратиться, но надежды, которые они возлагали на Врангеля, оказались тщетными, поскольку, как выяснилось, он мог вывести из казарм только три батальона.

Выборы в земельный парламент – ландтаг, проходившие в 1858 году, сразу после того, как регент назначил либеральный кабинет министров, – еще один эпизод, в котором офицеры проявили себя, за редким исключением, большими роялистами, чем король. Они почти все до одного проголосовали против кандидатов, выдвинутых кабинетом министров, что равносильно голосованию против пожеланий регента, хоть он и был введен в заблуждение.

И опять же, в тот год народных волнений (1848) младшие офицеры проявили себя большими роялистами, чем король, и старшее офицерство без поддержки своих командиров, несмотря на неодобрение и предупреждения, поддерживали в армии дисциплину и благонадежность. Те, кто этим занимался, были командирами рот и лейтенантами. Чтобы добиться своей цели, они подчас использовали неподобающие методы, но они не получали никакой помощи от своего руководства. Наши командующие и генералы совсем потеряли голову. Они пытались не обращать внимания не только на опасную политическую деятельность отдельных солдат, но и на обычные нарушения дисциплины, которые в то время были очень частыми и имели своей целью подрыв авторитета унтер-офицеров. Про армию нельзя было больше сказать слова, произнесенные нашим величайшим королем[39]: «У меня нет спорщиков». Этого нельзя сказать и сегодня, и, похоже, это время никогда не вернется, и все же «мир покоится на плечах Атласа, а прусское государство – на плечах своей армии».

5. В целом все, сказанное выше, приводит меня к заключению, что прусскому офицерству, как никакому другому, сегодня свойственно огромное стремление к независимости от командования и готовность взять на себя ответственность. Что может быть более убедительным тому доказательством, чем полное неповиновение, проявленное генералом фон Шлаком, когда он незаконно запретил своим подчиненным «раскольникам» или им сочувствующим посещать «раскольнические» собрания и, рискуя карьерой, добился своего. Сегодня вряд ли найдется хоть один генерал, который не ввел бы в своем корпусе каких-либо порядков, противоречащих правилам, провозглашенным Его Величеством. Возможна ли такая практика где-либо еще? Но здесь такое в порядке вещей.

Однажды, когда офицер Генерального штаба должным образом исполнял полученный им приказ, высокопоставленный генерал упрекнул его, заявив: «Сэр, король назначил вас офицером Генштаба, и вам должно знать, когда не следует подчиняться».

6. Привычка мыслить независимо, несомненно, оказала влияние на тактику ведения боя. Прусские офицеры не хотят чувствовать себя связанными множеством правил и ограничений, как это имеет место в России, Австрии или Англии. С такими офицерами, как у нас, невозможно организовать формальную оборону подобно той, что ввел Веллингтон, где каждый связан множеством правил и норм. Мы смотрим, как развиваются события, и предоставляем каждому полную свободу проявлять инициативу, мы отпускаем вожжи, мы поддерживаем каждый отдельный успех, даже если он входит в противоречие с намерениями командующего, в то время как Веллингтон настаивал на том, что он в любой момент должен иметь возможность контролировать передвижения любого подразделения. Но этого нельзя добиться, если подчиненные, не зная приказов командования, сами рвутся в сражение, используя каждую возможность, как это происходит у нас.

7. Этот обычай также характерен для прусского офицерского корпуса, и я склонен относить его за счет того образа мыслей, что внушил нам Фридрих-Вильгельм, – это обычай подавать в отставку, не получив ожидаемого повышения. Таково требование чести, и это, наряду со многими другими правилами, может создавать огромные трудности для командования. Это также может стоить государству больших денег и привести к преждевременному уходу многих способных офицеров. Нигде больше это явление не принимает таких масштабов, как здесь. Мы служим нашему Верховному главнокомандующему, и ему принадлежит право распоряжаться нашими талантами и способностями. Однако, если он считает кого-то из более молодых способнее нас и обходит нас чином, не подсластив пилюлю настолько, чтобы наша честь была удовлетворена, мы должны подать прошение об отставке. «Начальству виднее», – гласит поговорка. Пусть в остальных местах это не так, но к прусской армии это утверждение можно отнести с полным правом. Если главнокомандующий сочтет нас недостойными повышения, если он выказывает нам пренебрежение, не делая и не говоря ничего, что могло бы загладить обиду, нам остается единственный выход. Тут нет попытки обжаловать решение: король всегда прав, и, если кто-то полагает, что его честь и достоинство были унижены, тут уж ничего не поделаешь – пусть это случилось один-единственный раз и не важно, кто был в этом виноват. Репутация офицера должна быть незапятнанна, и он скорее уйдет в отставку по собственному желанию, чем позволит остальным показывать на себя пальцем и говорить: «Вон идет тот тип, что должен убраться отсюда и подыскать себе другую работу». Я сам был в таком положении, и я сделал то, чего ожидала от меня армия. Поначалу мое прошение было принято в штыки, и мне было отказано. После этого я на своем опыте узнал, что обида может становиться все сильнее и сильнее, и все, что происходит вокруг, только раздувает ее. Я почувствовал, что почва уходит у меня из-под ног. В конце концов я поступил по-своему и на год ушел в отпуск. Все, естественно, сочли, что это означает конец моей армейской карьеры, и я сам так думал. Но к принцу крови отношение особое, и это в полной мере относится и к моей отставке, и к полученной компенсации, и к восстановлению в должности.

Во всей этой истории меня, так же как и других армейских офицеров, глубоко оскорбило поведение генерал-майора фон Мантейфеля. Но я не собираюсь сейчас касаться этого вопроса, и, хотя это самое подходящее место, чтобы подробно описать тот ущерб, который он нанес нашей армии, я оставлю это до другого случая.

Однако он не единственный, кто нанес серьезный удар традиционным нравственным принципам прусского офицерства. В определенной степени сейчас происходит их возрождение, и для потомства эти истории лишь служат примером того, как высок был моральный дух офицерства. Однако некоторые из этих ран еще не зажили, они гноятся до сих пор, и это продлится еще долго. Вот самые болезненные из них:

1. Офицеры определенного типа, которые сражались в войнах за освобождение, остались в армии после установления мира. Среди них было множество «странных типов» – людей низкого происхождения, не получивших должного воспитания, офицеров других армий, бывших добровольцев-егерей, храбрецов, выслужившихся из солдат, и множества других чужеродных элементов. Ссоры, дуэли, взаимная неприязнь и разделение на группировки стали обычным явлением в офицерской среде после войны, но, как только удалось избавиться от чуждых элементов, ситуация нормализовалась. Прусский офицер снова, как и раньше, стал рядом с королем, и снова был готов отдать жизнь за своего монарха, и оскорбление, нанесенное королю, снова воспринималось каждым офицером как личное оскорбление. Но когда последние из этих добровольцев-егерей в конце концов – в 40-х и начале 50-х (т. е. около пяти лет назад) – дослужились до высоких чинов, таких как командующие полками и выше, оказалось, что не все они сделаны из того же теста, что и остальные прусские офицеры. В основном это люди, которые испортили многие наши пехотные полки, проявляя небрежность и безответственность при зачислении кандидатов на офицерские должности, так что в армию опять попало множество «странных типов». Ворон ворону глаз не выклюет – будет уместно заметить по этому поводу.

2. По-видимому, теперь все меньше остается людей, из которых может получиться настоящий прусский офицер. Но так было не всегда: когда страна была в опасности – в 1848, 1849, 1854, 1859 годах, – нужные люди всегда находились. Однако в мирное время перед молодежью открывается множество путей, которые больше подходят образованным людям. Бойен, военный министр, избавился от лишних офицеров, но, когда пришло время экзаменов, они сделали так, что сыновьям небогатых офицеров и безденежного дворянства, которые всегда были главным источником пополнения для армии, стало трудно попасть в кадетский корпус. Времена были трудные, стоимость воспитания и образования была выше, чем люди их круга могли себе позволить. Возникла нехватка офицеров, а для того, чтобы поддерживать боеспособность армии, их требовалось все больше и больше. Офицеров нужно было найти, и в конце концов их стали набирать отовсюду, где только можно было найти хоть что-нибудь подходящее: юноши из буржуазных семей производились в офицеры в таких количествах, какие раньше невозможно было представить, а из аристократов чаще всего шли в армию самые тупые из всех сыновей, – те, кто бросил учебу, и т. п. Примерно в то же время качество нашего военного образования заметно понизилось, и до сих пор оно оставляет желать лучшего. В Берлинском кадетском корпусе нередки случаи воровства. Мой адъютант Ягов был старостой в кадетской группе, и при нем за год трое кадетов были исключены за воровство. Качество пополнения, которое мы имели в предыдущие пятнадцать лет, неизбежно приведет к тому, что честь прусского офицерства не будет оставаться на таком же высоком уровне, на каком она была после 1848 года. Оскорбление короля перестало считаться личным оскорблением для офицеров. Монархизм, который был непременным свойством старого прусского офицерства, теперь остался в прошлом. Во многих местах – в газетах и даже в ландтаге – нашу профессию безнаказанно поливают грязью. Понятие чести, как его представлял себе Фридрих-Вильгельм I, дискредитировано сегодня некоторыми старшими офицерами, которые считают людей, служащих у них под началом, своими холопами, и обращаются с ними так, как ни один джентльмен себе не позволит обращаться с другими джентльменами. Подхалимство не пресекается, а поощряется продвижением по службе, сплетням уделяется такое внимание, как если бы это были донесения секретной полиции – и то и другое особенно приятно генералу Мантейфелю. Конечно, эти явления не приняли массового характера, но они оказывают свое разрушительное воздействие, поскольку скрыть это невозможно. И ситуация продолжает ухудшаться. Такие вещи происходят повсюду, и армия не исключение, и в настоящее время мы вынуждены смириться с ухудшающимся качеством нового пополнения офицерского корпуса. Время оказывает не укрепляющее, а, наоборот, расслабляющее, разобщающее действие. Результат не замедлит последовать, сколько бы прекрасных исключений мы ни наблюдали, или, вернее, сколько бы ни оставалось армейских подразделений, еще не затронутых этой заразой. Пока это не коснулось гвардейцев, всей кавалерии и старых частей, за исключением, насколько мне известно, 4-го и 5-го пехотных полков. В 32-м полку дела также обстоят не очень хорошо. Но все эти подразделения по-прежнему в лучшей форме, чем те, что стоят на Рейне, и в составе которых все еще много весьма своеобразных офицеров, попавших туда в 1848 и 1849 годах. В те дни на Рейн назначались самые худшие полковые командиры, и большинство из них были выходцами из этой части страны. Само собой, служить на Рейне офицерам не просто. Жизнь там не похожа на ту, к которой они привыкли в Пруссии. Все классы без исключения свалены в одну кучу, в трактирах и пивных офицеры вынуждены общаться с торговцами и тому подобными людьми, которые к тому же богаче их самих.

3. Я не могу не думать о том, не пострадает ли честь прусского офицерства еще больше, если в регулярную армию не прекратят переводить большое количество офицеров ополчения. Сколько же их уже туда попало? Я могу только судить по численному соотношению в 3-м дивизионе, которое мне известно. Здесь в армию хочет перейти сорок один человек, и четверть из них составляют дворяне. Преимущественно это молодые люди около тридцати лет, не стесненные в средствах и полностью независимые. К прошлому году большинство из них уже достаточно долго находились на действительной службе, они подружились с другими офицерами и были вполне довольны своим положением. Люди такого рода конечно же не могут считаться нежелательными элементами, в определенной степени, они – находка для армии, так же как и судейские служащие. Последние уже (с 1858 года) прекрасно вписались в офицерскую среду и были приняты очень тепло, поскольку все они хорошо – и даже очень хорошо – образованны и располагают собственными средствами. Очень скоро я смог произвести их в офицеры. В армии не требуется сдавать экзамены, у этих людей было свое обмундирование, и они получали жалованье. Для них эти деньги были не лишними, хотя они могли обойтись и без них, поэтому такой переход был желателен для обеих сторон.

Однако остальные, составлявшие примерно половину от общего количества, принадлежали к другой категории. Вступив в армию в прошлом году, они вынуждены были отказаться от должностей инспекторов и т. д., но они посчитали, что офицерская карьера подходит им больше и оплачивается выше, и предпочли остаться на действительной службе. О своих взглядах они особенно не распространялись, но некоторые из них действительно придерживались той точки зрения, что я описал. Плохо, если они вынуждены были так поступать, но еще хуже, если они это демонстрировали. К таким людям всегда относятся с недоверием, и их неохотно принимают в свой круг. Однако это не означает, что они не могут причинить никакого вреда, ведь даже в Генеральном штабе признают, что в армии найдется немало офицеров, чье воспитание и образование ничуть не лучше. Как я говорил в своей речи 8 января (я пишу это 21-го), мы надеемся, что высокое звание прусского офицера воодушевит и вдохновит их, как это уже много раз бывало в прошлом.

Дворяне занимают господствующее положение в нашем офицерском корпусе: они полагают, что офицерские должности предназначены лишь для них, а буржуазию допускают лишь в тех случаях, когда без этого невозможно обойтись. Но в Пруссии это не совсем так, даже в кавалерии. В битве при Хохенфридберге в драгунском полку четверо офицеров не были дворянами. И только после семилетней войны Фридрих II распорядился назначать на все офицерские должности, за исключением гусар и артиллерии, только дворян. Это была одна из тех французских идей, что этот великий человек слепо копировал. Во Франции, как и в Пруссии, это было связано с разложением дворянства. У дворянина нет никаких особых достоинств, даже как у офицера, за исключением, быть может, образования и всего, что с ним связано. Те же достоинства есть у всякого, кто родился и был воспитан в богатстве и комфорте. Обедневшее дворянство ничем подобным не обладало, по крайней мере от рождения. Когда по-настоящему бедный человек имеет манеры и взгляды, обычно встречающиеся среди богатых и знатных, то общество не без основания именует их снобизмом. У человека, воспитанного в нужде, мало шансов приобрести хорошие манеры и благородство души. Это невозможно без определенной финансовой свободы. Но, если он стал джентльменом в мыслях и поступках, он не сможет так легко отречься от своего воспитания, в какой бы жестокой нужде он ни оказался. Но конечно, всегда возможны исключения.

По-видимому, прусскому дворянству передался образ мыслей и кодекс чести, принятый у офицерства, а не офицерство переняло традиции дворянства XVII века (которые я ставлю не слишком высоко). Офицеры усвоили, главным образом, так называемые благородные страсти и сопутствующие им пороки: пьянство, драчливость, страсть к азартным играм, невоздержанность и праздность, которая так привлекательна для немцев в целом.

Еще одна черта, которая постоянно проявляется в нашем офицерстве, – это притязания на превосходство над остальными группами и классами во всех сферах жизни, т. е. своеобразный снобизм, опирающийся на благородное происхождение. В прошлом эти черты проявлялись у жандармов, потом в гвардии, и в последний раз они приняли небывалые ранее масштабы во 2-м гвардейском кавалерийском полку в 1850 году и в обоих гвардейских кавалерийских полках в 1859 году. Эта болезнь поражает полк, когда все его офицеры благородного происхождения и очень богаты. По-настоящему богатые люди редко становятся хорошими офицерами и, к сожалению, образ жизни богатых служит примером для бедных, а не наоборот, как следовало бы.

Кодекс чести прусского офицера распространяется даже на тех, кому принадлежит верховная власть. Ни один король или принц не может избежать его влияния или его требований. Честь превыше любых званий, хотя люди, обладающие ими, могут этого не сознавать. Человек чести выполняет приказы по своей воле, и ему не нужен кнут. Честь – его единственный надсмотрщик, совесть – его судья и его награда. Он служит не за деньги и не за почести. Слава и награды льстят ему, но не добавляют ничего к тому, как он выглядит в своих собственных глазах и глазах товарищей. Прусский офицер по-прежнему считает, что долг велит ему сделать все, что в его силах. Ему непонятно, почему у австрийцев считается лестным быть награжденным орденом Марии-Терезии, если он присуждается за то, что человек исполнил свой долг. Цитен и Фердинанд Брунсвикский за весь период Семилетней войны не представили к награде ни одного офицера. Их девиз был прост: «Долг прусского офицера – сделать все, что в его силах, на все остальное – Божья воля».

Фридрих-Карл

(Рейхсархив)

Данный текст является ознакомительным фрагментом.