18

18

После суда Люда бросила пить. Для нее решение судьи было просто изуверским. Она думала, дадут Бобу условный срок и тут же выпустят. Целый год заключения за какую-то паршивую бутылку водки! Что-то сломалось в ней в момент объявления приговора. На следующий день она пошла к отцу. Слезно просила прощения и за себя, и за Боба. Обещала впредь быть порядочной и послушной. Просила только об одном: устроить на любую работу. Константин Иванович сам чувствовал себя виноватым. В ту ночь он поступил сухо и черство. Елизавета Дмитриевна надоедливо повторяла, что „Людочке надо помочь во что бы то ни стало”. Василенко было неловко вновь обращаться с просьбой к начальнику отдела кадров. А что делать? Ему, конечно, пошли навстречу. Люду приняли курьером в канцелярию заводоуправления. Она разносила по этажам и кабинетам папки с документами, приказы и протоколы совещаний. Из канцелярии — по коридорам, и обратно. Вверх-вниз. Как автомат. Люда потеряла всякий интерес к окружающей жизни. Перестала употреблять косметику. Одевалась неаккуратно, однообразно. Выглядела потухшей, серой, болезненной. Следы природной красоты стерлись. Медленным шагом передвигалась она по длинным служебным коридорам, думая про себя какую-то свою думу. Все заработанные деньги уходили на посылки, передачи и поездки к Бобу в Гурьев.

Свидания их были невеселыми, слова — случайными.

— Ну, как дела, Боб?

— Ничего, Люда, терпимо. Все нормально.

— Кормят-то как?

— Нормально, хватает.

Оставалось месяца полтора до выписки. Люда, как обычно, привезла всякие мелочи. Боб был грустнее и молчаливее обычного.

— А что это у тебя за ссадины? — она осторожно дотронулась до свежекровавых порезов на небритой щеке.

— Да так… Вступился вчера за деда Федора, беззубого старика. А они подкараулили меня вчера, всей стаей…

— Ножом, что ли?

— Да нет. Какой-то жестянкой или ложкой заточенной. Боб задумался, вспоминая вчерашнее:

— Ну я их тоже не обидел. Кое-кому досталось.

— Боб, ты будь осторожен. Зачем ты лезешь не в свои дела?

— Да я, Люда, не удержался. Скоты поганые! Последнюю пачку сигарет отняли у старика.

— А я тебе как раз привезла сигареты. Двадцать пачек. „Прима” краснодарская. Вот и поделись.

Люда полезла в сумку и достала аккуратный целлофановый пакет.

— Здесь, Боб, творог, печенье, всякие мелочи.

— Спасибо, Люда. Спасибо за все, дорогая. Одна ты у меня… Ты больше уже не приезжай до выписки. Скоро уже выйду.

Помолчали натянуто. Да и о чем говорить?

— Может быть, начнем с тобой, Людка, с нового листа… А знаешь, что интересно, меня сейчас совсем не тянет к бутылке. Даже хочется быть трезвым. Хочется с тобой на морской берег…

— И мне, Боб, тоже, — Люда неожиданно для себя расчувствовалась, — нам будет с тобой хорошо, Боб. Вот увидишь…

— Должно быть хорошо. Что мы, сопливее других?

Это было их последнее свидание перед освобождением. В следующий раз приехала встретить его свободным. В большой сумке были аккуратно сложены выстиранные и поглаженные вещи Боба. А поверх старых вещей — новая голубая летняя сорочка на молнии.

Побеленные стены с двумя рядами колючей проволоки стали ей близкими, почти родными. Перед воротами, чуть поодаль, прямо на земле, расположилась группа казахов. Они шумно переговаривались на своем языке. Пили чай из большого термоса. Курили. Рядом с ними стояли две легковые машины. Люда не подходила к ним. Прогуливалась перед воротами, поглядывая на часы. Пятнадцать минут двенадцатого. Пора. До ее слуха долетел какой-то шум за спиной. Затем топот ног, крикливый переполох. Вскоре вышел майор с раздраженным лицом.

— Бобылева ждет кто?

— Я! Я Бобылева жду, — подскочила к нему Люда.

— Прошу прощения, неувязка. Драка произошла.

— Что с ним?

— Ударили трубой. Сзади, по голове. Может, очухается? Сейчас вызвали врача. Ждите, пока определимся. — И ушел.

Эти минуты были для нее длиннее всей предыдущей жизни. Через десять минут появился молоденький солдат-охранник.

— Вы к Бобылеву?

— Я, я! — Бросилась Люда. — Ну как он?

— Врач сказал: „Все”. Сегодня вечером отправят в городской морг. Сейчас там разбираются, что к чему…

— Как в морг? Может быть, выживет?

— Какой там выживет… Череп пополам раскроили.

Сумка выпала из рук. Она повернулась спиной к солдату, белым стенам, и медленно пошла. Но не в сторону дороги в город, а в сторону пустынной степи. Мимо ошалело глядящих на нее казахов, дальше и дальше, куда-то к горизонту. Казахи обратили внимание, что лицо у нее было белое, мертвое. Она уходила все дальше в степь, уменьшалась в размерах. И, наконец, скрылась где-то далеко, за барханами песка. Казахи удивленно смотрели ей вслед и перешептывались…

На следующий день Василенко нашел этих казахов. Как свидетелей. Но они ничего толком не могли сказать. Только, что лицо у нее было мертвое. „А ушла туда. Прямо в степь!” Константин растормошил все городское начальство. Один вертолет подняли геологи. И еще две машины дали в войсковой части. Десять дней винтокрылые птицы непрерывно кружили над желтыми песками. Сверху, с небольшой высоты, в ясную погоду тысячи дорог и тропинок видны как на ладони. В пустыне негде спрятаться. Не могла же она пропасть бесследно, испариться! Не могла же! Поиски не принесли никаких результатов. Пропала Люда. Пустыня тоже имеет свои домашние тайны. У Василенко появилась седина в эти дни…