«Лет двадцать они пускали нам кровь»

«Лет двадцать они пускали нам кровь»

Исполняется 60 лет со времени известных всему миру событий – кампании против критиков-космополитов и дела Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Не за горами и юбилей так называемого «дела врачей».

По поводу этих событий написано и издано в последние годы немало книг самого разного достоинства – от поверхностно-пропагандистских, а порой и просто лживых до объективных и научных в полном смысле этого слова. Однако время идет, и находятся все новые и новые свидетельства, проясняющие и уточняющие исторический контекст той эпохи.

В середине 90-х годов прошлого века мне позвонила одна женщина, отрекомендовалась как секретарша Константина Симонова, доверительно сообщила, что у нее остались после его смерти некоторые литературные документы эпохи конца сороковых – начала пятидесятых годов из симоновского архива и предложила журналу «Наш современник» приобрести их с правом публикации. Мы повстречались, договорились о цене и вскоре я держал в руках эти интереснейшие бумаги.

Одновременно с ними я раздобыл неизвестные исследователям письма из наследия Анатолия Софронова, Всеволода Вишневского, Арона Вергелиса и других деятельных участников давней исторической драмы. Пусть они свидетельствуют и говорят сами за себя, а мы предварим их лишь небольшим историческим комментарием, чтобы освежить в памяти масштабы и характер репрессивных процессов против интеллигенции не только в послевоенные, но и в 20 – 30-е годы.

…Осень 1924-го. По распоряжению одного из главных чекистов страны Агранова-Сорензона ОГПУ арестовывает группу в 14 человек молодых поэтов, художников, журналистов во главе с другом Сергея Есенина Алексеем Ганиным. Дело об «Ордене русских фашистов» закончилось расстрелом семерых молодых людей. Остальные получили длительные сроки тюремного и лагерного заключения. Все они были русские люди.

1931 год. Органы госбезопасности арестовали несколько десятков человек из технической интеллигенции. По всей стране прокатилась пропагандистская волна, связанная с печально знаменитым «шахтинским делом» и процессом над участниками «промпартии».

Но пойдем дальше. 1933 – 1934 годы.

«Дело Российской национальной партии», или «дело русских фашистов», оно же «дело славистов», когда были репрессированы крупнейшие этнографы, археологи, реставраторы, директора музеев, а среди них лингвисты и литературоведы академик М. Сперанский, чл.-корр. АН Н. Дурново и А. Селищев, профессора В. Виноградов, А. Седельников, Н. Туницкий и многие, многие выдающиеся русские интеллигенты. Всего в Москве и Ленинграде органы арестовали 76 человек, из которых было расстреляно и погибло в лагерях 28. Русская наука на много лет была обезглавлена.

А сколько было в 20 – 30-е годы подобных процессов местного масштаба против дворян, старых спецов, священнослужителей, «русских фашистов», антисемитов – не счесть! Полных масштабов всех этих антирусских чисток, замаскированных фразеологией о классовой борьбе, мы, видимо, не узнаем никогда.

Все эти катаклизмы, которые заканчивались расстрелами, ссылками, лишениями в правах русских людей в 20 – 30-е годы, вспоминаются еще и потому, что во многих нынешних книгах период сталинского правления изображается как вечное преследование еврейской интеллигенции, и сам Сталин не как суровый и расчетливый строитель государства, а всего лишь как патологический антисемит, изначально жаждавший преследования и уничтожения бедных евреев. Особенно вульгарно и поверхностно эта точка зрения изложена в книгах А. Борщаговского «Записки баловня судьбы», «Обвиняется кровь» и в воспоминаниях Я. Рапопорта «На рубеже двух эпох». Наиболее объективно и доказательно еврейская проблема той эпохи освещена в книге Г. Костырченко «В плену у красного фараона».

«Свирепый закоренелый антисемитизм Сталина»; Сталин – «заурядный уголовный пахан» «ненавидел их плоть, врожденные их способности», «даже их имена», «обвиняется кровь и ничто другое» (из книги А. Борщаговского «Обвиняется кровь»).

Все репрессии, по убеждению этого автора, «определены изначальным недоверием к крови, презрением к крови, ненавистью к крови»… Зато соперники Сталина, какие бы кровавые злодеяния ни стояли у них за спиной, остались в истории, по мнению А. Борщаговского, достойными любых комплиментов. «Троцкий с его искусным ораторством, беспощадным ироническим умом», «Каменев – образованный, хорошо пишущий, так легко располагающий к себе людей», «Зиновьев, – пышноволосый вития, покоритель партийных толп»… Вот как он превозносил «своих по крови!».

В отличие от «исследователей» типа Борщаговского Г. Костырченко анализирует события тех лет с трезвой объективностью историка. По Борщаговскому и Рапопорту, Михоэлса убили из-за того, что Сталин был политическим антисемитом. (А поглупевший от ненависти покойный Зиновий Гердт договорился до того, что «Сталин заревновал к его (Михоэлса. – Ст. К.) популярности» и потому «кончилось убийством»).

Г. Костырченко пишет о драме Михоэлса и Еврейского антифашистского комитета (ЕАК) совсем иначе: «Лидеры ЕАК в какой-то момент, особенно после поездки Михоэлса и Фефера на Запад, пребывали в эйфории. Им стало казаться, что, подобно элите американского еврейства, они могут «в свою очередь» влиять на правительственные круги, участвуя в формировании государственного политического курса в интересах советских евреев. Однако наивно было думать, что Сталин, не считавшийся ни с чьими интересами, включая ближайших родственников и соратников, пойдет на это».

А. Борщаговский пытается изобразить дело так, что изначальным импульсом кампании против «критиков-космополитов» был государственный антисемитизм, помноженный на личную ненависть Сталина к евреям. Но причины антикосмополитической кампании куда более заурядны, нежели оно кажется Борщаговскому.

Г. Костырченко в книге «В плену у красного фараона» убедительно, на документах доказал, что дело было прямым завершением номенклатурного противостояния и борьбы в недрах самого ЦК КПСС.

Будущих «критиков-космополитов» в ЦК поддерживал и опекал отдел пропаганды и агитации во главе с Шепиловым. «Высокое покровительство, – пишет Г. Костырченко, – окрыляло критиков, порождало в них иллюзии широких возможностей и права на смелые оценки и суждения. Их статьи часто публиковались на страницах престижных и массовых периодических изданий».

Скрытая цель борьбы этого в основном состоящего из евреев партийно-идеологического клана была в том, чтобы свергнуть генсека СП СССР А. Фадеева и посадить на его место более подходящего им К. Симонова. Включив все рычаги партийного Агитпропа, Борщаговский со товарищи начали борьбу с фадеевским окружением – А. Софроновым, В. Вишневским, А. Суровым, Н. Виртой и другими русскими драматургами; наверняка их целью было вытеснение из репертуаров советских театров пьес этих драматургов, чтобы заменить их иными (Галич-Гинзбург, Масс и Червинский, бр. Тур, Шейнин, Ласкин и т. п.). Словом, разыгрывалась скрытая борьба одной волны посредственной драматургии с другой, может быть, еще более посредственной. И неизвестно, чем могла бы закончиться война, если бы опытный аппаратчик Александр Фадеев, почуяв опасность, заручившись поддержкой Георгия Маленкова, не нанес своим противникам упреждающий удар. Защитники еврейского лобби – Шепилов в ЦК КПСС и Симонов в Союзе писателей, почувствовав, что Сталин не сдаст Фадеева, молниеносно перебежали в лагерь побеждающей стороны.

Тут-то и началась в январе 1949 года официальная развязка исторической драмы. Что делать, раз проиграли в партийно-аппаратной схватке бульдогов под ковром! Не рассчитали сил, видимо, памятуя, как легко их соплеменники расправились в 20 – 30-е годы с «орденом русских фашистов», с почетными академиками-славистами, со старыми русскими спецами из Промпартии. А тут не учли, несмотря на весь свой изощренный ум, что после войны и партия, и Лубянка, и идеология получили мощную русскую патриотическую прививку.

И негоже сейчас, спустя полвека, пожилому человеку А. Борщаговскому кликушествовать о гонениях на кровь и о страданиях своих сотоварищей по достаточно грязной, полной интриг и коварства партийно-идеологической возне, окончившейся их поражением. Будет проще считать, что это сверхчеловеческий реванш истории за дело Ганина, за смерти и расстрелы славистов, за мучения на Соловках ленинградских студентов из «Братства преподобного Серафима». Кстати, никого ведь из критиков-космополитов не расстреляли и в лагеря не сослали. Даже из Союза писателей никого не исключили, кроме старого партидеолога Альтмана. Словом, отделались они легким испугом. Ну кое-кого с работы сняли, из редколлегии вывели. Впрочем, самый ловкий из пострадавших, тот же Борщаговский, молниеносно сориентировался и вскоре настрочил ура-патриотический роман «Русский флаг». Мощные силы в ЦК любили и поощряли кульбиты такого рода. Легко отделались. Не то, что русские интеллигенты на процессах 20 – 30-х годов, когда были и жертвы, и сроки, и кровь лилась настоящая.

А документы, которые мы публикуем, любопытны еще и тем, что они опровергают расхожие домыслы мемуаристов о том, что главными застрельщиками антисемитских кампаний были русские «шовинисты» и «черносотенцы» вроде Софронова, Грибачева, Сурова. Да, они выступали на пленумах и партсобраниях, писали статьи в газетах и журналах, пользовались словами «антипатриоты», «космополиты», «западники»! – но никогда не опускались (или, скажет кто-нибудь, «не поднимались») до мазохистско-патологического анализа литературной жизни, который содержался в поистине антисемитских служебных письмах-доносах К. Симонова и А. Вергелиса.

Несмотря на то, что, наверняка, цифры, факты, проценты, приведенные в них, фактически правдивы, нельзя же было организовывать и провоцировать столь тотальные гонения на скромных, не хватающих звезд с неба еврейских писателей, пишущих на своем идише. Поистине это сравнимо лишь с отношением вождей сионизма к «сухим ветвям» – ассимилированным европейским евреями, принесенным в жертву фашизму. (Заметим, кстати, что письмо Симонова на имя Хрущева о необходимости исключения евреев из СП СССР написано уже после смерти Сталина!)

Впрочем, бегство в стан победителей и побеждающих – обычное дело в мировой истории, и евреи в этом смысле не исключение. Недаром же во время антикосмополитической компании «евреев-космополитов» (Антокольского, Субоцкого, Юзовского) громили «евреи-антисемиты» Я. Эльсберг, Л. Дымшиц, Г. Маргвелашвили, Зяма Паперный, В. Волькенштейн. Уж как они могли, по Борщаговскому, «обвинять» ту же самую «кровь», которая текла в их жилах – необъяснимо…

Достаточно будет добавить, что многие из тех литераторов, которых позднее объявили «космополитами», самым активным образом выступали в издававшейся с 1946 года и как бы специально предназначенной для идеологических «погромов» газете ЦК ВКП(б) «Культура и жизнь». Одним из «главных космополитов», а до того погромщиком был А. С. Гурвич. Поэт С. И. Липкин, которого никак нельзя заподозрить в искажении существа дела, вспоминал позднее, как в 1930-х годах «клевреты» начальства «начали топтать Платонова…».

«Среди них мне запомнился Гурвич, впоследствии – несчастный, преследуемый космополит. Ветхозаветный бог мести наказал Гурвича» (Семен Липкин. Жизнь и судьба Василия Гроссмана… М., 1990, с. 12). То есть литератор, которого пытаются представить поборником подлинного искусства, «топтал» одного из замечательнейших писателей XX века Андрея Платонова! И подобных фактов множество. Так, объявленные впоследствии «космополитами» критики С. Д. Дрейден и В. Я. Кирпотин в свое время беспощадно травили крупнейшего драматурга послереволюционной России Михаила Булгакова (который, кстати, включил их имена в составленный им перечень своих главных гонителей).

Наконец, об очевидной лжи насчет пресловутого «антисемитизма» тех, кто резко критиковал в то время Гурвича и других, неоспоримо свидетельствует публикуемое письмо В. В. Вишневского, горячо выступавшего против «космополитов». В этом письме к одному из тогдашних руководителей Союза писателей он просит предоставить бесплатные путевки трем еврейкам, сотрудницам редактируемого им журнала «Знамя», притом называет их «святыми людьми…»

В конце 1940-начале 1950-х годов шла острая борьба не просто между русскими и евреями, а между двумя идеологическими тенденциями – условно говоря, патриотической и «интернационалистской», пытающейся гальванизировать послереволюционную антирусскую направленность, которая была решительно подорвана во время Великой Отечественной войны. И публикуемые письма дают возможность приблизиться к пониманию действительной сути событий конца 1940-х – начала 1950-х годов.

I. Из архива К. М. Симонова

Записка К. Симонова А. Фадееву.

Дорогой Александр Александрович!

Посылаю тебе сделанную по твоему поручению работу.

В понедельник в 10.30 утра как и условились – буду у тебя.

Твой К. Симонов.

19.3.53

(Речь шла о следующем письме в ЦК КПСС, составленном К. Симоновым на имя Н. Хрущева. – Ст. К.)

ТОВАРИЩУ ХРУЩЕВУ Н. С.

О мерах Секретариата Союза писателей по освобождению писательских организаций от балласта

В настоящее время в Московской организации Союза Советских Писателей СССР состоит 1102 человека (955 членов и 147 кандидатов в члены Союза Советских Писателей СССР).

Свыше 150 человек из этого числа не выступают с произведениями, имеющими самостоятельную художественную ценность, от пяти до десяти лет.

Эти бездействующие литераторы являются балластом, мешающим работе Союза Писателей, а в ряде случаев, дискредитирующим высокое звание советского писателя. Согласно Уставу ССП СССР они подлежат исключению из Союза Советских Писателей вследствие «прекращения литературно-художественной и литературно-критической деятельности в течение целого ряда лет» (раздел 3, п. 5. «г»).

Большинство из этих лиц и в прошлом не имело достаточных оснований для вступления в Союз писателей; многие из них были приняты в Московскую писательскую организацию в 1934 г. при создании Союза писателей, – в условиях массового приема.

Поблажки, допущенные при массовом приеме, в дальнейшем вошли в практику работы Союза писателей, когда в ряде случаев при приеме в ССП снижались требования к вновь вступающим, благодаря плохому изучению вновь принимаемых, а зачастую и их непринципиальных, приятельских отношениях.

Много случайных людей, не имеющих самостоятельных литературно-художественных произведений, попало в Союз писателей в годы войны и в первые послевоенные годы – в силу стремления большого числа лиц, имевших косвенное отношение к литературе, проникнуть в Союз для получения материальных преимуществ, связанных с пребыванием в нем. (Снабжение, литерные карточки и т. д.)

Среди этого балласта – немало людей, которые, не имея возможности существовать на свои литературные заработки, иждивенчески относились и относятся к Союзу писателей и добиваются по всяким поводам материальной поддержки из средств Литературного Фонда.

Вот несколько примеров.

Из числа исключенных из Союза за последнее время:

А. Г. РЖЕШЕВСКИЙ (сотрудник ВЧК, затем киносценарист и драматург. По его сценариям ставили кинофильмы сами Эйзенштейн и Пудовкин; в период, когда написан текст Симонова, в театрах успешно шла его пьеса «Олеко Дундич»; наконец, он был «отцом-героем»: вырастил семь сыновей и три дочери (это хотя бы отчасти «оправдывает» его долги. Так что Симонов вряд ли был прав в своем гневе. – Ст. К.) – с 1934 года числился драматургом. В соавторстве с другим лицом написал одну поставленную в театре пьесу и несколько сценариев. С 1946 года Ржешевский с новыми печатными (или поставленными в театре, или кино) литературно-художественными произведениями не выступает, целиком перейдя на «иждивение» Литфонда, ВУОАПа» да и некоторых театров. Заключенные договоры с театрами Ржешевский не выполнял, направив свою деятельность, главным образом, на получение авансов, попрошайничество и другие, недостойные советского писателя, способы «заработка». К моменту исключения из Союза общая задолженность Ржевского Литфонду, ВУОАПу и др. организациям достигла 150 тыс. рублей.

Д. М. ХАИТ – был принят в Союз Писателей в 1944 году. Последний раз выступил в печати в 1943 году с антихудожественными рассказами. Исключался в 1944 г. из Союза на один год за дискредитацию звания советского писателя. Исключен из Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний за неэтическое поведение и выступления с халтурными лекциями. Ко времени исключения из Союза писателей (1953 г.) остался должен Литературному Фонду 11,5 тыс. руб.

М. ШОЛОК – был принят в Союз писателей в 1934 году, на основании одной пьесы, написанной для цыганского театра. После этого вплоть до своего исключения из Союза не написано ни одного художественного произведения. Вел себя, как авантюрист: при поездке по стране пытался выдавать себя за писателя М. А. Шолохова.

Из числа еще не исключенных из Союза:

Т. Л. ДУБИНСКАЯ – состоит в Союзе писателей с 1934 года. До 1939 года написала несколько рассказов и две повести на весьма невысоком художественном уровне. С 1934 года не напечатала ни одной строчки. Разъезжая по стране с чтением неполноценных лекций, пыталась вымогать деньги у различных местных организаций. В течение ряда лет получала пособия от Литфонда: только за последние два года получила пособий на сумму в 6 тыс. рублей.

М. С. ХЕНКИНА – принята в Союз писателей в 1934 году. В 1929 и 1936 гг. выпустила две книжки стихов на еврейском языке. С тех пор нигде не печаталась. Рукописи, которые она представляла за последние годы в Союз писателей, не имеют никакой художественной ценности. Ничего не создавая и нигде не работая все эти годы, осаждает Союз требованиями материальной помощи.

Д. Ш. ХОРОЛ – принята в Союз писателей в 1935 году, будучи автором нескольких стихотворений для детей, опубликованных в еврейских журналах. С тех пор ее произведения нигде не публиковались. (Здесь Константин Михайлович снова дал маху: книги Двойры Хорол издавались в 1928, 1939, 1940 и др. годах. – Ст. К.) Нигде не служа и не работая, только за последние два года получила из Литфонда пособий на сумму 7.679 рублей.

Б. В. Бобович – кандидат в члены Союза писателей с 1934 года; принят на основании нескольких эстрадных скетчей, написанных для «Синей блузы». Ничего не напечатал с 1941 года. За последние два года получил из Литфонда в виде всякого рода пособий – 11.200 рублей.

Приведенные примеры характерны в той или иной мере для всего балласта, составляющего в московской организации, как отмечалось выше, более 150 человек.

Значительную часть этого балласта составляют лица еврейской национальности и, в том числе, члены бывшего «Еврейского литературного объединения» (Московской секции еврейских писателей), распущенного в 1949 году.

Из 1102 членов московской организации Союза писателей русских – 662 чел. (60%), евреев – 329 чел. (29,8%), украинцев – 23 чел., армян 21 чел., других национальностей – 67 чел.

При создании Союза советских писателей в 1934 году – в московскую организацию было принято 351 чел., из них – писателей еврейской национальности 124 чел. (35,3%). В 1935 – 1940 гг. принято 244 человек, из них писателей еврейской национальности – 85 человек (34,8 %); в 1941 – 1946 гг. принято 265 чел., – из них писателей еврейской национальности 75 человек (28,4 %). В 1947 – 1952 гг. принято 241 чел., из них писателей еврейской национальности – 49 чел. (20,3 %).

Такой искусственно завышенный прием в Союз писателей лиц еврейской национальности объясняется тем, что многие из них принимались не по их литературным заслугам, а в результате сниженных требований, приятельских отношений, а в ряде случаев и в результате замаскированных проявлений националистической семейственности (особенно в период существования в Союзе писателей еврейского литературного объединения, часть представителей которого входила в состав руководящих органов ССП СССР).

Следует особо сказать о членах и кандидатах в члены Союза писателей, состоявших в бывшем еврейском литературном объединении. Все руководство этого объединения и значительная часть его членов были в свое время репрессированы органами МГБ. После ликвидации объединения и прекращения изданий на еврейском языке, входившие ранее в это объединение, занялись литературной работой и эпизодически выступают в печати на русском языке. Остальные – являются балластом в Московской организации Союза писателей. Среди них есть отдельные лица, вообще изменившие свою профессию (например, О. Дриз, уже несколько лет работающий гранильщиком в одной из строительных организаций).

Приводя изложенные выше факты по Московской писательской организации, руководство ССП СССР располагает сведениями, что близкое к этому положение существует в Ленинградской организации. Не вполне благополучно обстоит дело с состоянием творческих кадров и в Союзе писателей Украины.

Полностью сознавая свою ответственность за такое положение с творческими кадрами, – руководство Союза советских писателей СССР считает необходимым, путем систематического и пристального изучения членов и кандидатов в члены Союза писателей, последовательно и неуклонно освобождать Союз писателей от балласта.

Руководство Союза писателей считает, что было бы политически неправильным проводить это мероприятие в порядке «чистки» или «перерегистрации». Эта работа должна проводиться постепенно, опираясь на пристальное изучение кадров. Вместе с тем мы считаем необходимым добиться того, чтобы в течение 1953 – 52 годов существующее ненормальное положение с составом творческих кадров писателей было бы решительно исправлено.

За последнее время Секретариат и президиум Союза советских писателей СССР приняли первые меры в этом направлении. За ряд месяцев Президиумом Правления ССП СССР исключено из Союза писателей 11 чел.; Секретариатом ССП внесена в Президиум рекомендация – исключить еще 11 человек. Работа эта будет продолжаться.

Мы считаем необходимым довести до сведения ЦК КПСС об этих мероприятиях, учитывая, в частности, и то обстоятельство, что исключенные будут обращаться с жалобами в руководящие партийные и советские организации.

Генеральный секретарь Союза советских писателей СССР

А. Фадеев

Заместители Генерального секретаря Союза советских писателей СССР

А. Сурков

К. Симонов

Советское еврейство конечно же знало об этом «антисемитском» служебном письме К. Симонова. Но, тем не менее, все еврейские идеологи и историки литературы, а также всяческие мемуаристы сделали вид, что ничего не ведают об этом документе. Им было выгодно выставить на общественное порицание в 50 – 70-е годы русских писателей и драматургов – А. Софронова, Н. Грибачева, В. Кочетова, но никоим образом не Симонова, который пользовался громадной популярностью в еврейских кругах, у которого все жены были еврейками, который был вхож во все властные кабинеты сталинской и послесталинской эпохи. Слишком он был нужен еврейскому лобби, и потому оно всеми силами защищало репутацию знаменитого поэта, шестикратного лауреата Сталинской премии и одного из главных деятелей хрущевской оттепели. Прагматизм евреев в такого рода ситуациях не имеет пределов. Поистине «цель оправдывает средства».

В партбюро ССП[17]

Партийное бюро ССП поручило мне дать отзыв о творчестве еврейского поэта М. Штурмана[18].

Откровенно говоря, это поручение поставило меня в затруднительное положение.

Что писать о Штурмане? Что писать о поэте, который на протяжении многих лет не функционирует в печатной литературе, а известен лишь тем, что ревностно посещает Дом литераторов?

Правда, Штурман сейчас пытается объяснить свои неудачи плохим отношением к нему со стороны врагов народа, ранее стоявших во главе еврейской литературы. Но это – спекуляция. Если бы еврейская литература не была засорена врагами Советского народа, она, конечно, не дошла бы до нынешнего состояния полного идейного и художественного падения. Но что касается лично таких «писателей», как Штурман, Альбирт и пр., то я осмелюсь сказать, что они не стали бы от этого талантливыми. Фефер, Гофштейн и др. не только всячески защищали буржуазных националистов в еврейской литературе, но и засоряли ее неудачниками, случайными людьми, графоманами – и тем самым подрывали ее жизненные силы.

Я не говорю, что Штурман вообще плохой человек, но я вполне уверен в том, что он в годы своей молодости напрасно возомнил себя писателем и таким образом на протяжении двух десятков лет приучал себя к жизни паразита, не приносящего обществу никакой пользы и имеющего только чувствительные претензии к издательству и к Литфонду. Действительно, неужели удачный сотрудник многотиражки, или, скажем, удачный электромонтер менее удачен, чем неудачный писатель? Мне говорят, что я проявляю чрезмерную строгость, советуя таким, как Штурман, оставить писательское ремесло и приняться за посильное дело. Но такая постановка вопроса кажется мне единственно справедливой, ибо она обеспечивает, как чистоту литературных рядов, так и полезность каждого советского человека в жизни общества. Ведь подумать только, что здоровый нормальный человек каждое утро – и так на протяжении двадцати с лишним лет – встает с постели не для того, чтобы приняться за какое-нибудь дело, а лишь для того, чтобы сходить в клуб писателей, отнести туда сплетню, побывать на собрании. И это «право» он за собой утверждает, пользуясь тем, что когда-то ему по ошибке выдали членский билет ССП! При этом он забывает, что писатель имеет право на свое высокое звание только благодаря своим произведениям.

Что же касается произведений, то Штурман читал мне, начиная с 1945 года, примерно 20-30 своих ненапечатанных стихов на еврейском языке. При этом он жаловался, что его «затирают», что «можно отобрать сборничек», что «нельзя забывать о его тяжелом материальном положении» и т. д. Но я, к сожалению, не мог согласиться со Штурманом. Его стихи не имеют искры поэзии, они написаны не поэтом, а человеком с выражением местечкового уровня развития, научившимся посредственно рифмовать строчки. Лучшие из них имеют логический смысл, но ведь этого недостаточно, чтобы считать их поэзией. Что же касается материального положения, то кому не известно, что забота о его устройстве не должна быть положена в основу писательской деятельности?

К сказанному о Штурмане мне остается добавить следующее. Несмотря на настояния секретаря партбюро, я бы не согласился написать эти строки, ибо, повторяю, писать о писателе-неудачнике, только изредка добивавшемся у слабонервных редакторов напечатания какого-нибудь случайного и малозначительного, к тому же целиком переделанного редактором стихотворения – задача неприятная и неблагодарная. Я бы не стал писать о Штурмане эти строки, если бы не следующее обстоятельство.

Известно, что за прошедший год еврейская литература пережила потрясающий по силе кризис. Положение работающих ныне еврейских писателей усугубляется тем, что не мы, еврейские писатели, а органы Госбезопасности первые обратили внимание на орудовавшую в еврейской литературе кучку активных буржуазных националистов, врагов Советского народа. Эту свою тяжкую вину еврейские писатели переносят с понятной болью, перед которой материальные трудности, связанные с полным отсутствием печатных органов на еврейском языке, вопросы престижа и другие подобные вопросы совершенно теряют какое-либо значение. Остается одно желание – не жалея сил – трудиться и трудиться; неустанно работая над собой, учитывая уроки последнего года, достигнуть во что бы то ни стало той ясной высоты, когда человек совершенно освобождается от теснившей его на протяжение многих лет душной и нездоровой атмосферы, полностью переоценить все прежние понятия в еврейской литературе, стряхнуть с себя даже воспоминания о мерзавцах, доведших еврейскую литературу до ничтожества – и новыми произведениями, написанными в упорном трудовом усилии всей воли, снова занять место среди советских писателей.

Такое чувство владеет сейчас честными еврейскими писателями. Но есть и такие еврейские «литераторы», жизнь которых стала поразительно легкой и веселой именно в связи с тяжелым кризисом в еврейской литературе. Это – спекулянты. Меня охватывает чувство стыда, когда я узнаю о похождениях проходимца Альбирта. Под благовидным предлогом помочь «бедным евреям» не только русские поэты «переводят» совершеннейший бред Альбирта и поэтический лепет Штурмана, не считаясь даже с еврейским текстом и создавая новые, не имеющие адекватного с оригиналом, стихотворения. Таким образом получается, что Альбирт, например, который в своем творчестве на еврейском языке является воплощением стопроцентного графоманства, в настоящее время имеет 30-40 переводов на русский язык, и эти переводы далеко не лишены элементарных качеств поэзии. Если к этому добавить, что хорошие еврейские поэты сейчас почти не переводятся, что возникает комическая, но печальная перспектива, что именно Альбирт, Штурман и пр. в силу своего «организаторского таланта» будут в какой-то степени говорить от имени еврейской поэзии. Мне кажется, сказать товарищам, переводящим графоманов из побуждения «помочь бедным евреям», что эта уродливая форма как раз и придумана заядлыми еврейскими буржуазными националистами в литературе, и что она глубоко оскорбительна для достоинства советских людей, советских писателей. Суровая товарищеская критика – вот что сейчас крайне необходимо еврейским писателям.

Я воспользуюсь настоящей, хотя и очень затянувшейся, запиской для того, чтобы, далее, высказать некоторые соображения общего характера. Кажется, чрезвычайно важным разобраться в порочных особенностях еврейской литературы вообще, в тех причинах, которые привели еврейскую литературу к ее сегодняшнему состоянию.

Не претендуя на всестороннее и исчерпывающее освещение этого сложного вопроса, я мог бы указать, по крайней мере, на три основные порочные особенности еврейской литературы.

Первой порочной особенностью еврейской литературы является то, что она за тридцать лет существования в качестве еврейской советской литературы, развиваясь на благодатной почве советской действительности, не смогла стать подлинно советской литературой. Старшее поколение еврейских писателей, составлявшее на протяжении всех тридцати лет основной костяк литературы на еврейском языке, ушло своими корнями в прошлое, бережно оберегало традиции мелкобуржуазного, мелкоместечкового прошлого. Начав свою литературную деятельность еще в дореволюционные годы, такие еврейские писатели, как Гофштейн, Дер Нистор, Бергельсон, Маркиш[19] вошли в литературу как носители буржуазных и националистических идей. Еврейская литературная общественность глубоко повинна в том, что она легко простила этим писателям их бегство от революции, их белоэмигрантскую деятельность за границей[20] в самые тяжелые для советской власти годы. Националист и сионист Гофштейн, бежав из Советской России, совершил демонстративную пропагандистскую поездку в Палестину, Маркиш, находясь в эмиграции, писал националистические и анархические пасквили, Бергельсон выступал на страницах херстовского американского листка «Форвертс» со злостными антисоветскими статейками. Вернувшись в СССР, эта группа долгие годы всячески раздувала так называемые «трудности перестройки», «перестраиваясь», наносила тяжелые удары советской литературе, сдерживала развитие еврейской советской литературы. Эти люди всячески восхваляли свои собственные произведения, создавали себе дутую славу, объявляли себя «живыми классиками» и т. п. Второе и третье поколение еврейских советских писателей, пришедших в литературу в 30 – 40 годы, должны были в интересах своего творческого роста, творческого и идейного роста всей литературы, сорвать грим с этих людей, разоблачить их перед читателями и перед руководством всесоюзной литературы. Мы этого не сделали своевременно, и поэтому Бергельсон, Маркиш, Нистор, Гофштейн, Добрушин и иже с ними до последнего дня претендовали на роль законодателей в современной литературе, поэтому еврейская литература на протяжении всего послевоенного периода не оказалась способной создать хотя бы одно сколько-нибудь значительное послевоенное произведение о советской действительности, отстала от жизни на десятилетия и, следовательно, отсутствовала в хоре многонациональной советской литературы.

Второй порочной особенностью еврейской литературы является то, что она, развиваясь в семье братских советских литератур, рядом с литературой великого русского народа, тем не менее, жила национально-обособленной, национально-ограниченной жизнью. Отсюда ее в основном националистическая суть. В самом деле, перелистав книжную продукцию еврейских писателей за последние тридцать лет, особенно книжную продукцию старшего поколения еврейских писателей, приходишь к выводу, что еврейская литература отображала советскую действительность по принципу «евреи и советская действительность». Еврейская литература понимала свои задачи узко-националистически. Не широкий и правдивый показ советской действительности, а изображение исключительно роли еврейского народа в этой действительности, недостойная возня с разными надуманными и давно отпавшими в нашей стране «еврейскими проблемами». Если кто-нибудь пожелает составить себе представление о жизни и борьбе советского народа по еврейской литературе – я ему это не советую – то он подумает, в СССР строили социализм в основном только люди еврейской национальности[21]. В таком именно духе написаны книги Маркиша, Бергельсона о гражданской войне, книга Альбертона о Донбассе, поэма Фефера о Днепрострое, поэмы Маркиша о восстановительном процессе, книга Стельмаха об Урале, произведения Нистора, Персова, Ошеровича, Гофштейна и др. о периоде Отечественной войны. Оголтелый сионист Гофштейн наводнял еврейскую литературу националистическими и псевдофилософскими творениями. Именно он уже в годы войны выдвинул омерзительно-декадентскую теорию о целебных свойствах плесени, плесени, разумеется, идеологической. Маркиш начал свое шествие по советской литературе грубо-националистической и декадентской поэмой о погромах «Куча» и пасквилем на советскую действительность «Товарищи кустари». Уже в последние годы, в годы войны и после войны, Маркиш, все еще «перестраиваясь», написал декадентско-националистический цикл о разбитом зеркале, отождествляющий еврейский народ во время войны разбитому зеркалу. Почитайте последний «труд» Маркиша, 25.000 строк его поэмы «Война» – если, конечно, у вас хватит для этого терпения. Опять старая националистическая тенденция: основы событий Великой войны проходят в основном только через еврейский типаж. Это – ложь, поклеп на действительность, бесстыдное издевательство над элементарными фактами. Конечно, еврейский народ, как и все народы Советского союза, принимал активное участие в Великой Отечественной войне. Но можно ли написать эпическое произведение о войне 1941 – 1945 г., не уделив девяносто девять процентов труда и вдохновения великим подвигам и организующей силе великого русского народа и Коммунистической партии?

Третьей порочной особенностью еврейской литературы является то, что она за тридцать лет существования в качестве еврейской советской литературы, получая всемерную помощь со стороны советского народа, не оправдала его доверия и в основном – я опять говорю преимущественно о творчестве старшего поколения писателей – ориентировалась на зарубежного читателя, являясь таким образом литературой космополитической, раболепствующей перед иностранщиной.

Национализм и космополитизм не противоречат друг другу, а друг другу сопутствуют. Националист И. Кипнис окольным путем напечатал свой пошлый рассказ в иностранной еврейской газете. Дер Нистор, все творчество и весь моральный облик которого, были как бы перенесены искусственно в советскую жизнь из другого века, из глубин еврейской «черты оседлости», еврейского гетто, Дер Нистор существовал как «крупный писатель», его националистический бред печатался и восхвалялся – только в угоду американским почитателям «искусства для искусства», которые обожествляли Нистора и с помощью Еврейского антифашистского комитета издавали его произведения, порочащие имя советского писателя раньше, чем они издавались издательством «Дер Эмес». Перец Маркиш и Давид Бергельсон никогда не порывали своих преступных связей с антисоветскими писателями Лейвиком, Апатошу и др., проживающими в США. Они с ними переписывались и всячески их восхваляли как «выдающихся писателей еврейского народа». Они восхваляли Лейвика и Апатошу, этих опустившихся людей, людей без рода и племени, без чести и совести, оторвавшихся от своего народа и давно уже переставших быть писателями. Впрочем, долг платежом красен. Лейвик и Апатошу в свою очередь восхваляли в своих листках Бергельсона, Маркиша, Нистора, Гофштейна и др., объявляя их «единственными еврейскими писателями в СССР, которые заслуживают внимания». Это единство еврейских буржуазных националистов было только одним из многочисленных проявлений их основного космополитического и антинародного принципа «всемирного единства еврейского народа», принципа, которым они руководствовались в своей литературной и общественной деятельности и который, кстати, был лейтмотивом в работе Еврейского антифашистского комитета.

Мне кажется, что всякие второстепенные и малозначительные вопросы, как-то вопрос о Штурмане, об Альбирте, вопросы навязчивые в такой же степени, в какой сами Штурман и Альберт назойливы, должны решаться быстро и без лишней траты энергии. Основное внимание должно быть уделено на полное раскрытие причин нынешнего положения в еврейской литературе, на беспощадное разоблачение всех ее пороков, на ликвидацию идеологического и политического вреда, нанесенного ей многочисленной агентурой врага и на оказание помощи честным еврейским писателям в деле их скорейшего включения в созидательную жизнь советской литературы.

А. Вергелис

16/XII.1949

А вот этот сюжет с письмом А. Вергелиса, на мой взгляд, куда более любопытен, нежели сюжет симоновский. Во-первых, Вергелис, в отличие от Константина Симонова, стопроцентный еврей. Во-вторых, в его письме-доносе много конкретной правды, много точных характеристик, немало любопытных оценок и сведений о творчестве своих, в основном, бесталанных современников… И, конечно же, после 1956 года или после августовского переворота в 1991 году Вергелис должен был подвергнуться осуждению и отлучению со стороны еврейских либералов…

В 1949-м году в разгар борьбы с космополитизмом молодой, еще малоизвестный поэт, пишущий на идише выступает против евреев, добавляет масла в «антисемитский» сталинский костер – да кому бы это сошло с рук в дальнейшем? Никому. А Вергелису – сошло… Ибо он показал такие способности к перевоплощению, к смене убеждений, к идеологическому хамелеонству, что евреи, читавшие изданную в 1979 году его книгу «16 стран, включая Монако» – думаю, что аплодировали ему. Все дело в том, что объехавший полмира Арон Вергелис в конце семидесятых годов, будучи уже главным редактором еврейского литературного журнала «Советише Хаймланд», продемонстрировал в своих путевых очерках такую любовь к мировому еврейству, такое восхищение его успехами в политике и бизнесе, такое воспевание своих соплеменников – сильных мира сего, что трудно было поверить: неужели это тот же самый Арон тридцать лет тому назад выступавший как профессиональный обличитель и гонитель своих литературных противников?!

Вот несколько отрывков из книги Арона Вергелиса «16 стран, включая Монако». («Сов. писатель», 1979 г.)

«Когда же пресс-конференция, которая велась на английском и на русском языках, закончилась, чуть ли не половина корреспондентов неожиданно заговорила на еврейском.

– О, – воскликнул я, – уважаемые, вы еще не забыли язык ваших прабабушек?!»

…Слово берет профессор Мостовец.

– Просто уму непостижимо, – говорит он, – как в определенных кругах не желают прислушаться к фактам. А факты таковы, что в Советском Союзе евреи играют большую роль в экономике, в науке, в литературе и искусстве, в медицине. Посудите сами: возможно ли это в стране, где официальная политика – антисемитизм? Возможно ли в таком государстве, чтобы евреи, занимающие одиннадцатое место по численности среди других народов, были на третьем месте по количеству студентов в высших учебных заведениях. На третьем месте среди ученых… Возможно ли было бы, чтобы евреи, составляющие немногим более одного процента населения страны, составили четырнадцать процентов врачей и писателей, двадцать три процента музыкантов и так далее?

Вечером в гости к нами пришел известный американский писатель Альберт Кан, Альберт Кан отвозит нас в своей машине на ферму богатого адвоката и дельца Галона, подвергающегося за непокорность бойкоту со стороны местных реакционных кругов.

Майкл Голд, знаменитый американский писатель, смотрит на меня, а я смотрю на него, мы обнимаемся, как старые друзья, хотя лично не знакомы. И разговор у нас идет такой, словно он начался давно:

Недавно московская «Литературная газета» сообщила…

…что я пишу вторую книгу моего романа «Евреи без денег», – продолжает он.

Значит можно ожидать, что «Советише Хаймланд»…

…получит тот кусок романа, который журналу подойдет.

Так мы несколько минут ведем наш деловой разговор…

Второй мой приезд в Париж был связан с приглашением Ицхока Шнеерсона. Года полтора назад советский генерал Драгунский рассказал мне интересную историю об этом богатом парижском фабриканте, который до революции был казенным раввином города Чернигова. Драгунский тоже по приглашению Шнеерсона ездил в Париж на открытие мемориального музея в честь евреев – жертв фашизма – и евреев-участников Сопротивления. Президент и основатель Мемориала – восьмидесятилетний Ицхок Шнеерсон.

Входишь в здание Мемориала, опускаешься по ступенькам в полуподвал и попадаешь в зал, где возложен камень на символической могиле шести миллионов мучеников. Шесть прожекторов рассекают тьму над шестью углами шестиугольного камня… На белой, ярко освещенной стене надпись на древнееврейском языке: «Смотрите и вы увидите, есть ли еще такая боль, как моя боль. Млад и стар, мои дочери и сыновья пали от этого меча».

«Здесь, в крохотной комнате, размером не больше каюты на старом речном пароходе, Владимир Ильич Ленин редактировал в 1902 – 1903 годах большевистскую «Искру». Семнадцать номеров вышли именно здесь.

– Вы должны это знать: из семнадцати номеров шестнадцать набрали еврейские наборщики, – говорит Эндрью Ротштейн и внимательно насмотрит, какое впечатление произведут на меня его слова.

Думаю о том, как бесхозяйственна у нас, евреев, историческая наука.

Узнаю, что соратники Ленина печатали некоторые свои статьи в Еврейском «Векере» («Будильнике») и что сам Владимир Ильич – его конспиративное имя здесь было Якоб Рихтер – в 1903 году выступил с речью о Парижской коммуне на собрании еврейских рабочих в «Рабочем союзе».

«Подсчитано, что десять миллионов евреев, уцелевших после Второй мировой войны, превратились в четырнадцать миллионов тридцать восемь тысяч на сегодняшний день», (через 23 года после окончания войны?! Или рождаемость у них была, как у таджиков, или с цифрами о холокосте что-то напутали… – Ст. К.).

* * *

Конечно же не только идеологические вожди еврейства, но и широкие круги еврейской интеллигенции и в Советском Союзе и в Америке не могли не знать о политическом доносе Вергелиса на еврейских писателей в 1949 году. Но почему же тогда через 20 лет после выхода книги «16 стран включая Монако» никто его не упрекнул в ренегатстве и фарисействе, а во время перестройки и гласности никто (как и в случае с Симоновым) не вспомнил его погромной антисемитской декларации? Предполагаю, что здесь все дело в одной уникальной особенности еврейского менталитета. Евреи могут простить ради тактических соображений своим соплеменникам все – политические наветы, антисемитские выпады, объединение с властью во время «борьбы с космополитизмом». Все кроме одного. Они не прощают соплеменникам, когда те покушаются на «святая святых» еврейской истории – на сакральную сущность еврейства, на ветхозаветную или талмудическую сущность еврейского бытия. Простить Симонова, Вергелиса, Паперного, Эльсберга, Дымщица и других евреев, стоявших во время борьбы с космополитизмом в одном ряду с Софроновым и Грибачевым, еврейству не представляло никаких сложностей. Забыли, как по приказу свыше, – и все. Но простить предателей веры вроде еврея выкреста Якова Брафмана, написавшего в XIX веке «Книгу Кагала» – о темных сакральных тайнах еврейства – этого евреи ни забыть, ни простить не могут вот уже полтора века. Недавно в России вышла книга американского (бывшего советского) журналиста Семена Резника, «Вместе или врозь?». Заметки на полях книги А. И. Солженицына, в которой автор пишет о Брафмане и ему подобным, как о предателях еврейства, которым никогда и ни за что не может быть никакого прощенья:

«Крещения по конъюнктурным соображениям вряд ли можно было считать морально безупречным поступком; тем не менее таких выкрестов не следует ставить на одну доску с выкрестами другого рядатеми, кто порвав с еврейством, превращался в злобных юдофобов, снабжавших врагов породившего их народа клеветническими «знаниями» о еврейской жизни, религии, Талмуде и т. п.». Вот так-то. У них даже выкресты свои, особенные.

II. Из архива А. В. Софронова

8.V.48.

На бланке журнала «Знамя»

Москва.

Ан. Софронову

Дорогой Анатолий Владимирович!

Привет! – С днем Победы… (В этот день я из Берлина прилетел в Москву.) Начинаю от маеты последнего десятилетия – приходить в некую норму… Читаю и думаю только об искусстве. Никуда не лечу; никого не бомблю; не срываюсь ночью с койки…

Данный текст является ознакомительным фрагментом.