Адаптация иностранных идей

Адаптация иностранных идей

Адаптация заимствований — известный российский феномен. Марксистская революция была заимствована извне. Результат изумил бы самого Маркса. Несомненно, то же самое испытал бы Толкин, узнай он, что стало с его замыслом в России. Говоря о русском национальном характере, П. Я. Чаадаев писал: «Самой глубокой чертой нашего исторического облика является отсутствие свободного почина в нашем социальном развитии. Присмотритесь хорошенько, и вы увидите, что каждый важный факт нашей истории пришел извне, каждая новая идея почти всегда заимствована»[24]. Однако русская культурная мысль не просто поглощает эти новые идеи, она еще их и переваривает. Еще Дидро (1713–1784) в беседе с русской императрицей Екатериной Второй заметил: «Идеи, перенесенные из Парижа в Санкт-Петербург, приобретают иной оттенок»[25].

Художественный домысел 3. Бобырь — Серебряный Венец, привезенный Пришельцами из-за Моря, из ее сокращенного самиздатовского перевода ВК вот хороший пример того, во что могут вылиться идеи, попавшие на русскую почву. Других примеров предостаточно в классической детской литературе. Пересказ книжки «Пиноккио» Карло Коллоди (1826–1890), который сделал Алексей Толстой (1883–1945), завершается не тем, что Пиноккио заслуживает право стать живым мальчиком, из плоти и крови, а тем, что Буратино находит свой настоящий дом, где живут такие же, как он, ожившие куклы.

Одна из переводчиц Толкина, — Мария Каменкович подробно анализирует суть причин этого явления. В интервью газете «Смена»[26] она говорит:

В России проявилась своя специфика восприятия Толкина, не имеющая аналогов на западе. Лучшее, с чем это можно сравнить, — хрестоматийный мальчик у Достоевского, которому вечером дали звездную карту, а утром он вернул ее со своими пометками. И к Толкину отношение не без высокомерия и чувства превосходства. Ну англичанин, что он мог написать? Вот мы знаем, что такое жизнь. При этом у молодых читателей возникает желание «разоблачить» Толкина, низвести его до своего уровня. Общелюбимая ситуация на играх — Галадриэль сидит у костра и сушит мокрые носки. Впрочем, такое отношение идет от переводов, в которых эльфы нередко говорят, как грубые подростки. Это уже советское наследие в чистом виде — неприятие аристократизма. И, как бы мы ни открещивались от того времени, дух его все еще жив. Вот почему в большинстве переводов у Фродо и Сэма отношения запанибратские. А в подлиннике — это отношения слуги и хозяина. Поэтому Толкин просто необходим нам сегодня, если мы действительно желаем излечить приверженность ко всеобщему опрощению. Он — лекарство, которое надо давать по ложечке.

Наталья Семенова, занимающаяся исследованием творчества Толкина, говорит, что в ответ на ее критику перевода М&К нередко слышит: «зато классно написано». По ее словам, иногда из дальнейших объяснений можно понять, что имелось в виду: «гораздо лучше, чем Толкин»[27].

Сочинение стихов, пародий и рассказов на толкиновские темы, несущие несомненный отпечаток специфически русского взгляда на жизнь, чрезвычайно популярно в России. Интервью для журнала «МК-Бульвар»[28] Ника Перумова, одного из самых известных (а, по мнению некоторых русских толкинистов, печально известных) подражателей Толкину, являет собой великолепную иллюстрацию к упоминавшимся выше словам Марии Каменкович: «англичанин, что он мог написать? Вот мы знаем, что такое жизнь…». Перумов известен в России как человек, который дописал Толкина. Его роман «Кольцо Тьмы» начинается через 300 лет после завершения Третьей эпохи[29]. Роман наделал много шума. Перумов писал, что его роман — это реакция на описание Толкином Второй мировой войны.

— За державу обидно. 45-й год. Война в Европе кончается. Русские солдаты штурмуют Берлин, американцы трепыхаются на Рейне, немцы на восточном фронте дерутся насмерть. В тихой, мирной Англии господин Толкиен сидит в Оксфорде и пишет «Властелин Колец». Как ни открещивается Профессор от того, что «Властелин» — это не аналогия, что не имеет никакого отношения к войне, это рвалось, рвалось. Лезло. Для того чтобы после войны изображать Зло, идущее в бой под красным флагом, нужно было очень сильно его ненавидеть. Потому что тогда это было больше, чем просто боевое знамя, чем даже флаг страны, это было Знамя Победы. Эта одна из многих, многих причин… [по которым я решил завершить начатое Толкиеном].

Упоминание красного флага, на котором так акцентирует внимание Перумов, находится в четвертой главе третьего тома («Осада Гондора»), где «шеренги огней превратилась в стремительный поток: бесчисленные ряды орков несли горящие факелы, а дикие южаки под красными знаменами, хрипло крича, мчались вперед, истребляя отступающих» (R.113).

Действительно, красное знамя — слишком заряженный термин в советском контексте. Оно символизировало революцию. Орден Боевого Красного Знамени был военной наградой, а соответствующей гражданской — Орден Трудового Красного Знамени. Затем этот символ революции также стал национальным флагом СССР. Советский аналог легендарной фотографии Иводзима[30] — картина «Егоров и Кантария водружают Знамя Победы над Рейхстагом» в Берлине в 1945 году. Несмотря на то, что общепринятой переводческой практикой является стремление не создавать у читателя перевода нежелательных ассоциаций, ни один из переводчиков не уклонился от использования «красного знамени» в этом предложении, хотя многие сделали подобные замены в других местах. «Красная Книга Вестмарча» (см. главу «The Red Book of Westmarch»), например, превращалась в «Алую книгу Западного Края», а Дурин (см. главу «Durin») становился Дьюрином.

Если Перумов и мог обвинять Толкина в использовании красного знамени в главе «Осада Гондора», то ответственность за использование этого слова в шестой главе третьего тома «Битва на полях Пеленнора» он мог бы возложить исключительно на переводчиков. Там предводитель харадрим атаковал, «исполнившись лютой злобы, он с громким криком развернул свой штандарт черного змея на алом поле» (R.I 39). Между штандартом и знаменем, и между алым и красным существуют тонкие смысловые различия, достаточные, чтобы нарушилась связь с советским красным знаменем. Часть переводчиков, однако, намеренно проигнорировали их с целью создать нечто более антисоветское. В сокращенном пересказе Бобырь (Уманского) красное знамя в четвертой главе было опущено (Б.365; У IV.708), но в шестой главе, ее предводитель харадрим «поднял знамя с черным змеем на красном поле» и атаковал (Б.389; У IV. 728). В версии Г&Г эта фраза повторяется дословно (Г&Г ВК.113). У ВАМ и в постсоветском (1994–1995) академическом переводе К&К формулировки поразительно похожи. Их предводитель харадрим разворачивал знамя с Черным змеем на кроваво-красном поле (ВАМ ВК.124; К&К ВК.150). Такая специфическая цветовая комбинация для читателя советских времен немедленно ассоциируется с тем периодом советской истории, который С. П. Мельгунов назвал «Красным террором»[31]: за это время были уничтожены миллионы людей. Новый (2000 г.) перевод Волковского уже целиком избежал этой цветовой ассоциации. М&К упустили возможность еще одной политической декларации и сделали знамя алым, идя вслед за Толкином. В ранних версиях перевода Грузберга, который не предпринимал никаких усилий следовать политической конъюнктуре, знамя также было алым. В издании перевода Грузберга на CD-ROM (2000 г.), его редактор Е. Ю. Александрова сумела даже избежать политически заряженного слова знамя, вернувшись к аполитичному толкиновскому алому штандарту.

Перумов — относительно молодой писатель, родившийся после Второй мировой войны. Его комментарии — типичный образец трюизма советологии: для многих русских, в равной степени молодых и старых, Вторая мировая война закончилась лишь вчера. Сам Перумов, однако, — не типичный представитель молодых русских толкинистов, которые считают себя совершенно аполитичными и избегают любой политической интерпретации оригиналов Толкина. Однако восприятие Толкина русскими читателями находится под сильным влиянием русского менталитета, столь, казалось бы, хорошо знакомого Западу, и, тем не менее, способного постоянно преподносить сюрпризы.

Цвет флага наверняка не был Толкину безразличен. Гимн Британской Лейбористской партии, который традиционно исполняется на каждой ее конференции — «Красный флаг», с припевом[32]:

Наш алый стяг поднимем ввысь!

Под ним красна и смерть, и жизнь,

Трус, бойся; скалься, тайный враг

Здесь нами поднят красный флаг[33].

Песня стала неотъемлемой частью культуры британского пролетариата настолько, что британские дети часто с удивлением обнаруживали, что мелодия, на которую она поется, была гораздо известнее за пределами Великобритании как «Oh, Tannenbaum» или «О, Рождественская елка». Стихи были написаны в 1889 году Джимом Коннеллом (1852–1929), видным деятелем британского рабочего движения. Его вдохновила проходившая тогда забастовка лондонских докеров, деятельность Ирландской земельной лиги, Парижской Коммуны, российских нигилистов и чикагских анархистов. Песня быстро стала гимном международного рабочего движения. После «холодной войной» и падения коммунизма, нынешний премьер-министр от Лейбористской партии, Тони Блэр, отказался от этого гимна, который скорее ассоциируется с духом Парижской Коммуны, чем с современной европейской социал-демократией.

Перумов, возможно, был прав, говоря, что на выбор Толкином цвета вражеского флага повлияла политическая подоплека. Но, скорее всего, он ошибался, ассоциируя его исключительно с русскими и Красным флагом Победы. Для Толкина этот образ, несомненно, имел более раннее происхождение.

Еще один видный, и не менее спорный автор русской толкинистики известна как Ниэннах. Ее псевдоним восходит к толкиновской королеве Валар, одной из Аратар, чей удел — оплакивать и страдать, дарить не безысходное горе, но жалость, надежду и стойкость духа. Книга русской Ниенны называется «Черная книга Арды»[34]. Исходя из предпосылки, что общепринятая история написана победителями, она выворачивает ее наизнанку. Это история Средиземья с точки зрения побежденного. Это историческая хроника, написанная с позиции не Илуватара, а Мелкора. Ниеннизм обрел в России немало последователей.

Ирина Шрейнер исследовала восприятие русскими читателями «Черной книги Арды» в своем докладе («Феномен ниеннизма»)[35], представленном на Круглом Столе «Профессор Толкин и его наследие», который проводился 22 апреля 2000 года в Российском государственном гуманитарном университете в Москве. Подход Ниенны к Толкину «дает куда как больший простор, чем, ну, традиционный Толкинизм для написания каких-то собственных апокрифов. В рамках Толкинизма дописывать и переписывать нечего. Книги Толкина отличаются этим изумительным свойством английской литературы: они закончены. Завершены. Совершенно равновесны внутри себя». Кроме того, и для русских это чрезвычайно привлекательно, «идея правильности и праведности, правости другой стороны». Шрейнер считает, что «возможно, исток этого стоит искать еще и в том, что для людей 20-го века, людей, живущих в современном обществе, для кого-то на сознательном, для кого-то — на подсознательном уровне оказывается очень мучительной мысль, чувство, назовите это как угодно, о собственной полной невозможности влиять на события и процессы, даже не происходящие в окружающем мире, а — формирующие окружающий мир. Возможно, в этом стоит видеть и одну из основ Толкинизма в целом, но ниеннизм дает опять-таки больший простор как взгляд, предполагающий правоту не большинства, а меньшинства».

Формулировка ее утверждения слишком политически заряжена для постсоветской эпохи. Фальсифицированная победа большевиков над меньшевиками в ходе Октябрьской революции 1917 года заложила основу для прихода Ленина к власти и учреждения коммунистического государства.

Шрейнер заканчивает свой доклад утверждением, что «Черная книга Арды» — глубоко либеральная книга, «ибо именно либерализм одной из основных и первейших ценностей называет свободу личности, ставя ей едва ли не единственное ограничение: «свобода личности ограничена только свободой другой личности». Приложите эту максиму к «Черной книге», и посмотрите, что получится. Потому что пятое, и, наконец, самое главное, что оказывается в ней привлекательно для людей и делает их «ниеннистами», это то, что «Черная книга» — книга о праве человека на свободу быть самим собой».