Глава IV. «ОСТАВЬ НАДЕЖДУ…»

Глава IV. «ОСТАВЬ НАДЕЖДУ…»

Оставь надежду, всяк сюда входящий.

Данте Алигьери (1265–1321)

Ад, песнь третья.

Надежда — ключевое понятие христианства — играет ведущую роль в толкиновском повествовании. Это основополагающий структурный элемент его мировоззрения. «Я — христианин (что можно вывести из моих историй)», писал Толкин в одном из писем читателю (L.288). Вся миссия Фродо основана на надежде. Толкин ясно указывает на это в восьмой главе второй книги «Братства Кольца», где в беседе с Гимли Галадриэль говорит:

Я не предсказываю, ибо любое предсказание теперь тщетно: по одну сторону лежит тьма, по другую — лишь надежда. Но если надежда не обманет, то я скажу вам, Гимли, сын Глоина, пусть по рукам вашим будет струиться золото, но золото не будет над вами властно (F.487).

Однако не все переводчики, похоже, осознали это и у многих из них возникли проблемы с переводом слова надежда. Изменения, которые они вносили в те эпизоды, где речь идет о надежде, коренным образом изменили восприятие философии Толкина русскими читателями. У М&К Галадриэль, оставляет всякую надежду:

— Я ничего не хочу предрекать, ибо на Средиземье надвигается Тьма и мы не знаем, что ждет нас в будущем. Но если Тьме суждено развеяться, ты сумеешь добыть немало золота — однако не станешь его рабом (М&К Х1982.300, Х1988.463).

Мало того, что в версии М&К вообще нет дважды повторенного в оригинале слова надежда, использование слова суждено в толкиновской конструкции «если… то» придает их взгляду на будущее оттенок фатализма. М&К придерживаются этой точки зрения повсеместно в тексте, что является одной из причин, обуславливающих типично русский характер их версии повествования.

Бобырь в своем сокращенном пересказе также полностью отказывается от надежды, оставляя исключительно пожелание богатства и золота.

— Пусть ваши руки струятся золотом, — сказала она, — и пусть над вами золото не имеет власти (Б.121; У II.444).

Несмотря на то, что эта трактовка сохраняет толкиновскую фразу об искуплении вины гномов, поддавшихся злой власти золота, полное отсутствие в ней надежды значительно обедняет идейное содержание предсказания Галадриэли. В своей версии Яхнин отказывается и от надежды, и от искупления вины гномов (Я Хр.303).

Все остальные переводчики сохранили надежду на своем месте в пожелании Галадриэли Гимли, но не все сделали это одинаково изящно. Грузберг привлек мое внимание близостью к оригиналу.

— Я не предсказываю, потому что любые предсказания теперь напрасны; на одной ладони лежит Тьма, на другой — лишь надежда. Но если надежда не обманет, то я скажу вам, Гимли, сын Глойна: что ваши руки наполнятся золотом, но золото не будет иметь над вами власти (Грузберг-В).

Немирова дважды повторяет надежду, но ее перевод не достигает желаемой цели, поскольку выбранный ею вариант для слова vain (тщетно) содержит в себе корень слова надежда. Она говорит, что «предсказания ненадежны», создавая в результате неудачную тавтологию, которая сводит на нет эффект хорошо сформулированного продолжения фразы.

— Я не стану пророчествовать, предсказания ныне ненадежны, ибо с одной стороны у нас тьма, а с другой — только надежда. Но если надежда не подведет <...> (Н ХК.441).

У Немировой конструкция «если… то» употребляется вполне изящно, чего нельзя сказать об остальных переводчиках.

В версии ВАМ надежда присутствует, но из-за способа, при помощи которого она выстраивает конструкцию «если… то», все же создается оттенок восприятия, аналогичный переводу М&К.

— <...> с одной стороны на нас надвигается Тьма, а с другой — мы вооружены только надеждой. Но если надежде суждено сбыться <...>(ВАМ СК. 430).

Ее перевод конструкции «если… то», точно так же как и у М&К, базируется на вариации слова судьба — суждено.

Волковский следует за ВАМ. Его версия начинается относительно неплохо, но по существу использует тот же самый вариант конструкции «если… то», что ВАМ и М&К. Он говорит: «если нашим надеждам суждено оправдаться» (В ДК.519).

К&К лучше всех переводят конструкцию «если… то», но к сожалению, допускают философскую неточность, добавляя к надежде определение единственная.

— <...> по одну сторону — тьма, по другую — единственная надежда. Но если надежда наша оправдается <...> (К&К СК.552).

Их сужение смысла с лишь надежды до единственной надежды поддерживается сюжетной линией. Уничтожение Кольца — единственная надежда на успех. Однако внесенное изменение конкретизирует надежду, выкрадывая из высказывания Галадриэли универсальность, снижая его уровень с философского утверждения до простой констатации факта. У остальных переводчиков, сохранивших надежду, не возникло проблем с формулировкой этой части конструкции.

В отличие от многих других переводчиков, вместо стандартного словарного перевода[95] словосочетания on the one hand… on the other hand Г&Г используют чрезвычайно изящную, хотя и несколько многословную формулировку, которая вызывает в памяти образ весов правосудия, определяющих торжество добра или зла.

— Я не предсказываю, — молвила она, — ибо напрасны предсказания в наши дни, когда на одной чаше весов лежит Тьма, а на другой — лишь надежда. Но если наша надежда не обманчива, я скажу тебе, Гимли, сын Глойна: золото будет само течь тебе в руки, но над сердцем твоим власти не будет иметь никогда (Г&Г БК.444).

Ранее в повествовании надежда тоже появляется, хотя на первый взгляд лишь мельком, в разговоре между Гэндальфом и Бильбо об отказе от Кольца. Там Гэндальф говорит: «Выполняй свой план — весь план целиком — и, я надеюсь, все обернется к лучшему и для тебя, и для всех нас» (F.49).

Гэндальф, подобно Галадриэли, не может предсказывать результат их действий. Он может лишь надеяться, что они совершают правильный выбор.

Только К&К, Александрова и Волковский использовали слово надежда в этом диалоге Гэндальфа с Бильбо. Исчезнувшая из ответа Гэндальфа надежда ослабляет толкиновскую многослойную структуру данного понятия и изменяет философскую перспективу повествования. Из-за того, что слово надежда здесь опущено, роль ее снижена, а Гэндальф кажется более уверенным в себе, чем это есть на самом деле.

У Грузберга Гэндальф вполне уверен в результате. Он говорит: «это будет к лучшему для тебя и для всех нас». В книжной версии сделаны небольшие стилистические изменения, но они по-прежнему столь же «безнадежны» (Гр ТК.46). Александрова проясняет этот абзац и возвращает надежду на ее законное место. Ее Гэндальф говорит: «и, надеюсь, все закончится хорошо и для тебя, и для всех нас». Гэндальф у Немировой высказывается примерно так же: «и все обернется к лучшему и для тебя, и для всех нас» (Н ХК.35).

У М&К Гэндальф одновременно и уверен, и не уверен в себе. Он говорит: «тебе же будет лучше, а может, и не только тебе» (М&К Х1982.14; Х1988.57). Это подразумевает, что Гэндальф в силах точно предсказать будущее Бильбо, но он не способен столь же ясно видеть и будущее остальных. Результат — в переводе возникает логическая нестыковка, которой, конечно же, нет у Толкина. Кроме того, в варианте М&К есть еще одно тонкое отличие. Оно касается вопроса, на кого повлияет решение Бильбо. Формулировка М&К «а может, и не только тебе» может подразумевать одного человека (или хоббита), а может, десять или тысячу. Она не настолько всеобъемлющая, как определение Толкина: кого затронут возможные перемены? — «всех нас». Толкиновская формулировка связывает не только судьбу Гэндальфа с действием, которое может предпринять или не предпринять Бильбо. До некоторой степени, с этим связана и судьба читателя, потому что подсознательно читатель стремится ощутить свою сопричастность любой группе, определяемой словом мы.

Г&Г присоединились к М&К, заменив слово нас на слово других, и обошли надежду выражением, типичным для беседы взрослого с ребенком, которого он пытается в чем-то убедить: «глядишь, еще и обойдется все».

— Только уж делай, как задумал, глядишь, еще и обойдется все, и для тебя, и для других тоже (Г&Г БК.35).

В своем переводе ВАМ также отказывается от надежды, но формулировкой «как мне кажется» передает ощущение неуверенности в результате действий Бильбо:

— Делай, что задумал, — только учти, делай все до конца! — мне кажется, всем будет лучше и тебе, и нам (ВАМ СК.39).

Ее описание той группы, на которую повлияет решение Бильбо намного лучше, чем у М&К и Г&Г.

Фраза Яхнина туманна, и он отказывается одновременно и от надежды, и в целом от комментария о том, на кого повлияет решение Бильбо. Его Гэндальф «загадочно добавил: — Может, это и к лучшему» (Я Хр.17).

В эпизоде с советом Эльронда Толкин возводит решение отказаться от Кольца на более высокий уровень. Это уже не просто попытка отдельно взятого хоббита отказаться от Кольца, это борьба всего Средиземья. Спор между Гэндальфом и Эрестором — ключ к пониманию взглядов Толкина на надежду и предсказание. Эрестор называет план уничтожения Кольца «дорогой отчаяния. Или безумия, сказал бы я, если бы меня не удерживала глубокая мудрость Эльронда». Отвечая Эрестору, Гэндальф опровергает логическую посылку его аргументов.

— Отчаяние или безумие? — сказал Гэндальф. — Это не отчаяние — лишь тот отчаивается, кто видит неизбежный конец за пределами всех сомнений. К нам это не относится. Мудрость заключается в том, чтобы признать необходимость, когда взвешены все другие пути, хотя тем, кто лелеет ложную надежду, эта мудрость может показаться безумием <...> (F.352).

Использование отчаяния в качестве противоположного полюса надежды превращает этот спор в религиозный диспут, поскольку в таком контексте надежда и отчаяние являются антонимами. В словарной статье «Надежда» «Энциклопедия религии» определяет ее как оборотную сторону отчаяния, и сообщает, что отчаяние возникает там, «где все возможности, кажется, уже исчерпаны»[96].

Утверждение Гэндальфа, что они не видят неизбежного конца за пределами всех сомнений, находит отражение во взглядах Галадриэли на предсказания: «любое предсказание теперь тщетно». Мир меняется: «по одну сторону лежит тьма, по другую — лишь надежда» (F.487). Отвергая ложную надежду тех, кто рассчитывал использовать Кольцо, Гэндальф подразумевает существование надежды истинной. Согласно религиозным доводам, надежда обречена на провал, когда становится чрезмерной и переходит в разряд вожделения. Толкин видит, что именно это быстро произошло бы и с Кольцом, и поэтому участники спора не могут надеяться управлять его мощью.

К&К, переводя фразу «видит неизбежный конец за пределами всех сомнений», оказываются по другую сторону философского смещения. У них Гэндальф возражает на аргумент Эрестора:

— Так безнадежность или безумие? — переспросил Гэндальф. — О безнадежности речи нет: отчаиваются и теряют надежду только те, чей конец уже предрешен. А наш — нет (К&К СК.403).

Философское смещение, разделяющее К&К и Толкина — это различие между предопределением и предвидением. Толкин не отклоняет полностью возможность предсказания. Утверждение Галадриэли: «любое предсказание теперь тщетно» подразумевает, что в другое время предсказание возможно и полезно. Толкин еще раньше, в беседе между Галадриэлью и Фродо, утверждает это недвусмысленно. Там Галадриэль говорит: «Я не стану вам советовать, говорить, поступайте так или иначе. Не в деяниях или замыслах, не в выборе того или иного пути могу я быть полезна, но лишь в знании прошлого и настоящего и отчасти будущего тоже» (F.462).

Гэндальф также не отвергает полностью способность прогнозировать возможный исход событий, а только степень уверенности, с которой члены Совета могут рассчитывать на результат предвидения. «Это не отчаяние — лишь тот отчаивается, кто видит неизбежный конец за пределами всех сомнений. К нам это не относится» (F.352). Именно предопределение является «концом за пределами всех сомнений», но не о нем говорит Толкин. Для него будущее может изменяться в зависимости от сделанного ими выбора.

Для Гэндальфа Толкина предстоящее решение — это интеллектуальная задача, решать которую нужно, опираясь на мудрость, а не полагаясь на судьбу: «Мудрость заключается в том, чтобы признать необходимость, когда взвешены все другие пути, хотя тем, кто лелеет ложную надежду, эта мудрость может показаться безумием» (F.352). К&К начинают свою версию этой строки с несколько переделанной формулировки в духе Сократа, которая дает определение истинной мудрости, зато необходимость в их интерпретации остается не у дел.

— В чем истинная мудрость?* В том, чтобы, взвесив все возможные пути, выбрать среди них единственный. Может быть, тем, кто тешит себя ложными надеждами, это и впрямь покажется безумием (К&К СК.403).

В их версии приукрашивание определения мудрости состоит не только в добавлении слова истинная, которое является «заряженным» словом в любом русском философском споре, но и в сопровождающем текст пространном комментарии, который подкрепляется использованием предрешенности в словах Гэндальфа строчкой выше в диалоге: «те, чей конец уже предрешен». К&К трактуют истинную мудрость как синоним теории «северного мужества», которую Толкин развивает в «Чудовищах и Критиках»[97]. Как пишут К&К, «необходимо бороться до конца, даже если на победу рассчитывать не приходится, бороться, зная, что высшие силы сражаются на твоей стороне и тоже могут в конечном итоге потерпеть поражение <...>» (К&К СК.685).

Интерпретируя «истинную мудрость» в примечании, К&К подкрепляют свои слова двумя цитатами из толкиновского эссе, где тот говорит, что автор «Беовульфа» «и его слушатели мыслили себя обитателями eormensrund, великого материка, окаймленного garsecg — безбрежным морем, под недостижимой крышей небес; и вот на этой-то земле, в небольшом круге света, окружавшем их жилища, мужественные люди… вступают в битву с враждебным миром и исчадиями тьмы, в битву, которая для всех, даже королей и героев, кончается поражением. То, что эта «география», когда-то считавшаяся материальным фактом, теперь может классифицироваться лишь как обыкновенная сказка, ничуть не умаляет ее ценности. Она превосходит астрономию. Да и астрономия не очень-то способствовала тому, чтобы этот остров стал казаться более безопасным, а внешнее море — менее устрашающим и величественным» (ЧиК, с.18). И далее: «северное мужество — особая теория мужества, которая является великим вкладом ранней северной литературы в мировую… Я имею в виду ту центральную позицию, какую всегда занимала на Севере вера в непреклонную волю». «Северные боги, — цитирует далее Толкин одного исследователя, — похожи… более на Титанов, чем на Олимпийцев; правда, в отличие от Титанов, они сражаются на правой стороне, хотя эта сторона и не побеждает. Побеждают Хаос и Иррациональное… Но и побеждаемые, боги не считают поражение свидетельством своей неправоты». В этой войне люди избранные союзники богов, и если они герои, то они могут иметь свою долю в этом «абсолютном сопротивлении, совершенном, ибо безнадежном» (ЧиК, с.20)».

Ключевое отличие философии «Беовульфа» от ВК заключается в последнем слове этой толкиновской цитаты в изложении К&К: это слово надежда. В «Беовульфе» представлено то, что Толкин называет «старая догма, отчаяние по поводу события в сочетании с верой в ценность обреченного сопротивления»[98]. Победа христианства над язычеством вытеснила рок в качестве независимой или высшей силы мироздания и утвердила вместо этого надежду. Толкиновский Гэндальф отвергает отчаяние — прислужника рока — и избирает надежду. «—Это не отчаяние — лишь тот отчаивается, кто видит неизбежный конец за пределами всех сомнений. К нам это не относится. Мудрость заключается в том, чтобы признать необходимость, когда взвешены все другие пути, хотя тем, кто лелеет ложную надежду, эта мудрость может показаться безумием» (Р. 352). У Гэндальфа есть надежда, но не ложная надежда на возможность использования Кольца, нет, это надежда Галадриэли на то, что они смогут преодолеть Тьму («по одну сторону лежит тьма, по другую — лишь надежда» (F.487). Надежда Эльронда в том, что они смогут победить, если выберут «трудный путь, путь непредсказуемый» (F.350). К&К вычитывают в ВК чересчур много от «старой догмы» «Беовульфа», где предопределение является данностью — в виде Рагнарёка.

М&К предлагают, по существу, ту же самую — чисто русскую интерпретацию спора. В своих крайне многословных аргументах Эрестор у М&К также ничуть не сомневается в том, каков финал предложенного Гэндальфом пути — всеобщее поражение.

— Элронд мудр, мы все это знаем, и единственную дорогу, ведущую к победе, никто не назовет дорогой безрассудства… но вместе с тем она неодолима, и нас неминуемо ждет поражение (М&К Х1982.201, X1988.333).

И это также философия Рагнарёка, которая обрекает богов на неминуемое поражение в битве с воинством зла, после которой мир будет обновлен. Толкин вовсе не говорит о неминуемом поражении, и это то самое главное отличие от философии северных преданий, которую Толкин, несомненно, использовал в своей эпопее, но переосмыслил и привел в соответствие со своим замыслом.

Текст М&К в целом более фаталистичен и мрачен, чем у Толкина. В восьмой главе четвертой книги («Лестницы Крит Унгол»), например, рассказчик описывает, как Фродо, Сэм и Голлум «думали, что это их последняя трапеза перед спуском в Неназываемую землю, и возможно, вообще последняя совместная трапеза» (Т.406). Все остальные переводчики точно уловили суть идеи, что это «возможно, вообще последняя совместная трапеза», и только М&К придали иной оборот этой фразе: «может, и последнюю [трапезу] в жизни» (М&К ДТ.378).

Ответ толкиновского Гэндальфа Эрестору отвергает предопределенность Рагнарёка. Логика его аргументов основана на неспособности участников спора ясно предвидеть будущее — и при этом на надежде. Они сопровождаются утверждением, которое ненавязчиво повторяет изречение Энгельса о том, что свобода — это осознанная необходимость, изречение, безусловно, знакомое образованным советским читателям, таким как М&К, для которых изучение марксизма-ленинизма являлось обязательным. «Мудрость заключается в том, чтобы признать необходимость, когда взвешены все другие пути» (F.352).

У М&К Гэндальф вместо этого отвечает Эрестору аргументами в терминах храбрости и мужества.

— Поражение неминуемо ждет лишь того, кто отчаялся заранее, возразил Гэндальф… — Признать неизбежность опасного пути, когда все другие дороги отрезаны, — это и есть истинная мудрость (М&К Х1982.201, Х1988.333).

Для Гэндальфа М&К иного выбора не существует. Он между молотом и наковальней. Таким же был выбор у бойцов русских штрафных батальонов (штрафбатов) времен Второй мировой войны. Их посылали в атаку на хорошо укрепленные немецкие позиции, где вероятность гибели была предельно высока, и альтернативой этому мог быть только расстрел на месте. Для них выбор ограничивался по определению. Перед Гэндальфом Толкина стоит совсем иной выбор. Он сам определяет проблему и стремится опередить противника. Гэндальф у М&К принимает тяжесть положения как данность и реагирует соответствующим образом. У М&К Гэндальф — фаталист. Другого выбора нет, поэтому нам следует храбро действовать, как велит судьба. Гэндальф Толкина верит, что у него есть возможность своими действиями влиять на ход событий. Философская дистанция между ними предельно широка.

Волковский своей многословной формулировкой этого отрывка составил компанию М&К, он тоже определяет проблему в терминах победы и поражения. Использование в эпизоде военной терминологии переводит жанр в разряд приключенческого — роман меча и магии — чего сам Толкин здесь как раз тщательно избегал. Текст Волковского для русского читателя отдает привкусом литературы Второй мировой войны.

— Путь в Мордор — это тропа отчаяния! Да что там, лишь ведомая всем мудрость Элронда не позволяет мне сказать — тропа безумия!

— По-твоему выходит — отчаяние или безумие? — возвысил голос Гэндальф. — Но так ли это? Отчаяние — удел тех, кто уже потерпел поражение или не видит возможности победы. Но мы не побеждены, и знаем, что нам следует делать. Рассмотреть все возможности и выбрать из них единственно осуществимую, сколь бы ни была она опасна, — не безумие, а мудрость. Безумным такое решение может показаться лишь тем, кто обольщается ложными надеждами (В ДК.374).

Дж. Р. Р. Т.: — Это дорога отчаяния. Или безумия, сказал бы я, если бы меня не удерживала глубокая — мудрость Эльронда.

— Отчаяние или безумие? — сказал Гэндальф. — Это не отчаяние — лишь тот отчаивается, кто видит неизбежный конец за пределами всех сомнений. К нам это не относится. Мудрость заключается в том, чтобы признать необходимость, когда взвешены все другие пути, хотя тем, кто лелеет ложную надежду, эта мудрость может показаться безумием (F.352).

Несмотря на его воинственный тон в этом эпизоде, трактовка надежды у Волковского по сути верна.

Яхнин аналогично придает сцене военный колорит, но полностью устраняет Эрестора, отчаяние, безумие и надежду из своей переработки выступления Гэндальфа на совете.

— Не знаю, что случится с миром в далеком будущем, — медленно проговорил он, — но мы, живущие сегодня, должны избавить Средиземье от угрозы замогильного Мрака и всепоглощающей Тьмы. Да, дорога в Мордор смертельно опасна, и все же это единственный путь к победе (Я Хр.205).

Яхнин рисует эту сцену с леденящим душу мастерством, демонстрируя свой талант рассказчика, но при этом от философской аргументации Толкина практически ничего не остается.

Лучше всех, с точки зрения передачи смысла, спор между Гэндальфом и Эрестором перевел Грузберг. У него нет ни одного из перечисленных выше философских отклонений, хотя литературный стиль оставляет желать лучшего.

— Это путь отчаяния. Или безумия, сказал бы я, если бы не мудрость Эльронда.

— Отчаяние или безумие? — спросил Гандалв. — Это не отчаяние: отчаиваются лишь те, кто видит свой неизбежный конец. Мы не отчаиваемся. Мудрость заключается в том, чтобы признать необходимость, когда взвешены все другие пути. Хотя тем, кто лелеет лживую надежду, эта мудрость может показаться безумием.

В версию Грузберга на CD-ROM, отредактированную Александровой и в изданную книгу под редакцией Аркадия Застырца (Гр ТК.358) внесены лишь небольшие стилистические изменения, которые не затрагивали смысла.

Немирова блеснула изяществом перевода этого эпизода, который от ее приукрашивания почти не пострадал.

— Этот замысел отчаянный, я даже назвал бы его безумным, если бы не помнил о копившейся веками мудрости Элронда!

— Отчаянный, безумный? — повторил Гэндальф. — Нет, об отчаянии стоит говорить, лишь когда приходит несомненный конец всему. Но этого пока не случилось. Мудрость заключается в том, чтобы распознать необходимое, когда все прочие средства отпали, сколь безумно ни выглядело бы оно в глазах тех, кто тешится ложными надеждами (Н ХК.316).

Версия Г&Г представляет собой несколько многословный пересказ, но и она очень близка к философской идее Толкина.

— Первый же шаг к Ородруину — шаг отчаяния. Я бы даже осмелился назвать это глупостью, и только известная всем мудрость правителя Элронда останавливает меня.

— Значит, ты считаешь — отчаяние или глупость? — усмехнулся Гэндальф. — Но отчаяние существует для того, кто увидел несомненный крах своих устремлений. Где он? Мы взвесили все пути, мы увидели всего лишь несомненную необходимость одного из них и выбираем его — это мудрость. Глупостью она может показаться обольщающемуся ложными надеждами (Г&Г БК.321),

Вариант Бобырь, несмотря на лаконичность, верен в том, что касается предопределения и способности предвидеть будущее. Главная ошибка ее перевода — пропуск надежды, что превращает версию Бобырь из философской беседы с религиозным подтекстом в приключенческий рассказ, который мог бы быть приемлем для советских цензоров.

— Мне кажется, это путь отчаяния; я сказал бы даже — безумия, если бы мудрость Эльронда не останавливала меня.

— Отчаяния? — повторил Гандальф. — Отчаяние — это удел тех, ето видит впереди несомненную гибель. Мы ее не видим. Когда все возможности взвешены, то примирение с необходимостью — это мудрость, хотя со стороны оно может показаться безумием (Б.62),

Уманский восстановил опущенную у Бобырь надежду.

— Это путь отчаяния. Я сказал бы — путь безумия, если бы глубокая мудрость Эльронда не удерживала меня.

— Отчаяния или безумия? — сказал Гандальф. — Это [не][99] отчаяние, потому что отчаиваются только те, кто види[т за] всеми трудностями лишь печальный конец. Мудро — сог[лаша]ться с необходимостью, когда все другие возможности [уже] взвешены, хотя это и может показаться безумным тем, [кто] цепляется за ложную надежду (У II.391).

Несмотря на семантические промахи, формулировка Бобырь была значительно изящнее.

Несмотря на то, что у ВАМ в переводе беседы Гэндальфа с Бильбо надежда отсутствует, она лишний раз неожиданно появляется в версии спора Гэндальфа с Эрестором. Даже при том, что перевод спора, возможно, несколько вольный, он, однако, достаточно хорошо передает суть, а добавление надежды в начале усиливает повторное появление надежды в конце, способствуя концентрации внимания читателя на важности надежды.

— Это путь без надежды. Если бы меня не сдерживала вера в мудрость Элронда, я бы сказал, что это отчаянное безрассудство!

— Отчаяние или безрассудство? — сказал Гэндальф. — Это не отчаяние, ибо отчаиваются те, кто видит поражение и неизбежный конец. Мы его пока не видим. Понимание неизбежности риска, когда рассмотрены все возможные пути, — есть проявление мудрости. Безрассудством это может показаться тем, кто тешит себя ложными надеждами (ВАМ СК.308–309).

Ее добавление к неизбежности слова риск («неизбежности риска») также вполне согласуется с общей линией повествования, прямо выражая то, что Толкин лишь подразумевал, и делая текст более доступным для восприятия русскими читателями.

Намеки Толкина на то, что теория «северного мужества» по-прежнему является частью мировоззрения гномов, присутствуют в диалоге Эльронда с посланником короля гномов Дайна II на Совете. Эльронд говорит:

Сегодня вы услышите достаточно, чтобы понять цели Врага. Вам не остается иного выбора, кроме как сопротивляться — с надеждой или без нее. Но вы не одиноки (F.317).

Сопротивление без надежды — это и есть теория «северного мужества», которая имеет с гномами общую литературную родословную. Большинство имен толкиновских гномов — включая Даина — заимствованы из «Старшей Эдды» и «Младшей Эдды». Однако это не исключительно северная философия, но в равной мере и любая иная дохристианская. В «Илиаде» (написанной приблизительно за 800 лет до н. э.) говорится: «Одну они силу черпают из чаяния, и из отчаяния» («like strength is felt from hope&from despair.»)[100]. Напротив, Гёте (1749–1832), стоящий по другую сторону языческо-христианского рубежа, писал: «Во всех случаях лучше надеяться, чем отчаиваться». Толкиновское противопоставление «с надеждой или без нее», подчеркивает отличие языческой теории «северного мужества» от христианской надежды, которую Толкин и стремился выразить.

Бобырь полностью отказывается от надежды, выкрадывая из утверждения Эльронда всякий философский смысл.

— Вы можете только защищаться — больше ничего (Б.55; У II.369).

Уманский ничего не исправил в этом отрывке.

Яхнин избегает любого философского намека, целиком устраняя этот отрывок.

Грузберг (Александрова и Застырец), ВАМ и Г&Г верно передали идейное содержание фразы «сопротивляться — с надеждой или без нее», в то время как другие переводчики заложили в формулу новые идеи. Лучшей является версия Грузберга, поскольку она наиболее точна.

— Вам ничего не остается делать, кроме как сопротивляться — с надеждой на победу или без нее (Гр ТК.322).

Версия Г&Г несколько излишне велеречива, но при этом почти не меняет заложенной в текст философии Толкина.

— Но выхода нет, и не только у гномов. С надеждой или без нее, вам придется противостоять Темной Стране (Г&Г БК.289).

А вот многословное перефразирование у ВАМ ведет к философскому искажению. Ее Эльронд говорил гному:

— Единственное, что вы сможете сделать, — это сопротивляться до последнего, пока есть надежда, и даже если ее не станет (ВАМ CK1990.275, CK2003.428).

В версии ВАМ отправная точка — это надежда, и сопротивление должно продолжаться, даже когда надежда пропадет. Эльронд у Толкина, с другой стороны, предлагает две возможные отправные точки: сопротивление, основанное на надежде и обреченное сопротивление без надежды, то есть теория «северного мужества».

Другие переводчики отказываются от противопоставления «с надеждой или без нее», что делает утверждение Эльронда однобоким. Эльронд у Немировой намекает на противопоставление, но этому намеку недостает убедительности утверждения у Толкина:

— Вам остается только сопротивляться — пусть даже без всякой надежды (Н ХК.282).

К&К следуют той же самой линии рассуждений. Их Эльронд говорит, что имеющаяся у гномов надежда слаба. Возможно, так оно и есть, но при этом устраняется выбор, который Эльронд Толкина предоставляет гномам.

— Гномам остается только стоять насмерть и надеяться на лучшее, хотя надежда эта будет слабой (К&К СК.362).

Такая формулировка придает совету Эльронда зловещий подтекст задолго до того, как сам Толкин готов был это сделать. Вариант М&К, как всегда, исполнен обреченности и уныния.

— Ты поймешь, что у вас нет иного выхода, кроме битвы с Врагом не на жизнь, а на смерть — даже без надежды победить в этой битве (M&KХ1982.172; Х1988.297).

Версия М&К отказывается от надежды на победу, в их изложении теория «северного мужества» эксплицитна и применима ко всем, в то время как Толкин предназначал ее лишь для гномов. Борьба с Врагом вплоть до всеобщей гибели в конце мира без надежды на победу — такова сущность теории «северного мужества». И она четко укладывается в версию «Властелина Колец» в трактовке М&К.

Волковский, как обычно, в этом эпизоде следует за М&К. Его Эльронд также говорит гномам, что они должны бороться «даже без надежды на победу» (В ДК.ЗЗЗ), в соответствии с его — и М&К — определением проблемы в терминах победы или поражения.

Покорность судьбе — ключ к разгадке стойкости русских людей перед лицом всех тяжелых испытаний, выпадающих им на долю. Склонность русских к фатализму и предопределению отметил еще Петр Яковлевич Чаадаев[101], описывая русский национальный характер. «Самой глубокой чертой нашего исторического облика является отсутствие свободного почина в нашем социальном развитии. Присмотритесь хорошенько, и вы видите что каждый важный факт нашей истории пришел извне, каждая новая идея почти всегда заимствована»[102]. Эта покорность усиливалась тем, что православная церковь всегда видела в безропотном принятии земного страдания путь к божественному искуплению. Русские «заимствовали» именно эту христианскую традицию. Такой взгляд на жизнь уравновешивает отчаяние смирением и покорностью.

Чаадаев рассматривает этот выбор как ошибочный. «В то время, когда среди борьбы между исполненном силы варварством народов Севера и возвышенной мыслью религии воздвигалось здание современной цивилизации, что делали мы? По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету глубокого презрения этих народов. <...> Выдающиеся качества, которыми религия одарила современные народы и которые в глазах здравого смысла ставят их настолько выше древних, насколько последние выше готтентотов или лопарей; эти новые силы, которыми она обогатила человеческий ум; эти нравы, которые под влиянием подчинения безоружной власти стали столь же мягкими, как ранее они были жестоки, — все это прошло мимо нас. <...> Сколько ярких лучей тогда уже вспыхнуло среди кажущегося мрака, покрывающего Европу. <...> обращаясь назад к языческой древности, мир христианский снова обрел формат прекрасного, которых ему еще недоставало. До нас же, замкнувшихся в нашем расколе, ничего из происходившего в Европе не доходило»[103].

Философскую границу между православной и католической церковью можно наблюдать на карте Европы как разделение алфавитов, отмечающих, которая из церквей появилась на этой территории первой. Православие принесло кириллицу, а католичество латиницу. Русские, белорусы, украинцы, болгары и сербы пользуются кириллицей. Поляки, чехи и словаки используют латиницу.

Чаадаев был прав в том, что Россия заимствует приходящие извне идеи: на смену язычеству из Византии пришло христианство, которое в свою очередь сменил заимствованный коммунизм, впоследствии замененный импортом рыночного капитализма. Единственное, что он не учел — это факт, что заимствование всегда адаптируется к российской почве, на которой произрастает. Еще Дидро (1713–1784) в беседе с русской императрицей Екатериной Второй заметил: «Идеи, перенесенные из Парижа в Санкт-Петербург, приобретают иной оттенок»[104]. Перевод М&К — хороший тому пример. Фатализм, предопределенность и мрачность — вот какие оттенки они добавляют к Толкину. И это всегда было характерной чертой русской литературы.

М&К — представители «старой гвардии». Другие переводчики в своих менее политизированных версиях представляют новый уклад жизни, заимствуя из-за границы более свежие идеи. Если какой-то христианский писатель и открыл заново красоту языческой старины, то это был Толкин, а новые переводчики преодолевают раскол, описанный Чаадаевым, из-за которого идеи Европы оставались за пределами России.

Ясно, что такие идеи все же пробиваются. В своей вступительной статье[105] к русскому изданию К. С. Льюиса «За пределы безмолвной планеты» и «Переландра» Яков Кротов суммирует роль надежды во «Властелине Колец»:

Льюис выбрал первый путь, путь положительного богословия; Толкин второй. Мир Средиземья, который он создал в фантастической трилогии «Повелитель колец», на первый взгляд близок к миру языческому, к миру рыцарских романов. Но и язычники, и рыцари были отнюдь не внерелигиозны и не безрелигиозны. Язычники знали очень даже много богов, а рыцари могли поклоняться Христу, Перуну, Одину, Аллаху, Фортуне или, на худой конец, собственной силе. Герои Толкина удерживаются от обращения к Богу, Удаче или своей мощи даже тогда, когда все их к этому подталкивает. Их мир начисто лишен тех религиозных субстанций, которые заполняли мировоззрение язычников или героических эпосов. Его герои переполнены надеждой — но надежда эта возложена на абсолютно не названное, не обозначенное пространство, на пустоту. И — держится! Вот эта огромная пустота, совершенно гениально не названная — и есть Бог, более того — Бог Библии, Бог Льюиса, Бог Церкви.

В главе «Белый всадник» сцена воскрешения Гэндальфа перекликается с Преображением Христа на горе Фавор (Матфей 17:1–9, Марк 9:2–9 и Лука 9:28–36). Трое оставшихся членов Братства — Арагорн, Леголас и Гимли, испытывая одновременно восторг, изумление и страх, не находят слов (Т. 125). Когда Арагорн вновь обретает дар речи, он говорит, что Гэндальф вернулся к ним «паче всякого чаяния». Это высказывание перекликается с Католическим Катехизисом о последних словах Христа на кресте. Там они воспринимаются как молитва для всего человечества, на которую Святой Отец отвечает «паче всякого чаяния» Воскрешением своего Сына (2606). Фраза толкиновского Арагорна. перекликается с этой строкой Библии: «Паче всякого чаяния, вы вернулись к нам в час крайней нужды!» (Т. 125). В таком контексте слово чаяние настолько сильно отражает — сознательно или подсознательно — христианство Толкина, что переводчики, которые в этом месте отказываются от надежды, отнимают у читателей ключевой момент его философии.

Не удивительно, что Яхнин — один из тех, кто здесь оставляет «всякую надежду» (ЯДБ.82). Более неожиданно, однако, что Немирова, а не Бобырь составила ему компанию по безнадежности (Н ДТ.98). Бобырь, по-видимому, распознала ключевой характер этого эпизода, и ее перевод фразы Арагорна вполне адекватный, только без слов из библейского языкового пласта (Б.161; У III.517). Грузберг (Гр ДК.116) и ВАМ (ВАМ ДТ2003.667) тоже правильно передали фразу, и тоже упустили возвышенность стиля. Г&Г и Волковский почти одинаково мрачно оценили ситуацию, поскольку у них Гэндальф вернулся: «когда мы уже стали терять надежду» (В ДТ.142; Г&Г ДК.89).

К&К удалось справиться и со смыслом, и со стилем. У них Арагорн говорит, что Гэндальф возвратился «паче всякого чаяния» (К&К ЛБ. 130). Их успех дополняется сноской, в которой они указывают на параллели между библейским Преображением Христа на горе Фавор в присутствии трех Апостолов и явлением воскресшего Гэндальфа трем членам Братства (К&К ДБ.506).

Вариант перевода М&К ключевой фразы «паче всякого чаяния» указывает на близкую лингвистическую связь между чаянием (надеждой) и отчаянием. У М&К Арагорн говорит: «Ты ли это возвратился в час нашего отчаяния.» (М&К ДТ.110). Они употребляют здесь слово отчаяние, в отличие от К&К, которые используют слово чаяние. Эти два варианта разделяет только приставка от-, добавление которой придает противоположный смысл корню слова.

Употребляя здесь слово отчаяние, М&К возвращают читателя к Совету Эльронда и к спору Гэндальфа с Эрестором, где Эрестор называет план уничтожения Кольца «дорогой отчаяния. Или безумия, сказал бы я, если бы меня не удерживала глубокая мудрость Эльронда» (F.352) Хотя слова надежда/чаяние и отчаяние определяют полюсы религиозного диспута, толкиновская фраза «паче всякого чаяния» не является синонимом отчаяния. В контексте, который Толкин вложил в этот отрывок, значение слова чаяние аналогично тому, в котором оно употребляется в Католическом Катехизисе. Это метафора неправдоподобного, абсолютно невероятного, на что нет смысла надеяться воскресения Гэндальфа из мертвых. В этом контексте, фраза «паче всякого чаяния» не выступает синонимом отсутствия надежды или отчаяния у трех оставшихся членов Братства, а лишь описанием их безграничного удивления самим фактом возвращения Гэндальфа к жизни, то есть событием, на которое, с точки зрения логики, не было никакой надежды. Введя слово отчаяние в эту сцену, М&К возвращаются к своему определению отчаяния в споре на Совете Эльронда, что, в терминах М&К, неумолимо ведет к поражению (М&К Х1982.201, Х1988.333). Отзвук отчаяния из спора придает переводу М&К оттенок роковой предрешенности и мрачности, которого нет у самого Толкина, но который прекрасно вписывается в мироощущение М&К.