Хамелеон Множество жизней Фредерика Бурдена

Хамелеон

Множество жизней Фредерика Бурдена

3 мая 2005 года во Франции какой-то человек позвонил по горячей линии, служащей для сообщений о пропавших и подвергшихся насилию детях. Он — турист, сообщил этот человек, и, проезжая через Ортез поблизости от Западных Пиренеев, видел там на железнодорожной станции пятнадцатилетнего мальчика — одного и явно испуганного. Звонок с тем же сообщением поступил и по другой горячей линии, а вскоре и сам мальчик добрался до местного отделения социальной защиты детей.

Невысокий и худенький, с бледной кожей и дрожащими руками, нижняя часть лица закутана шарфом, глаз толком не разглядеть из-под козырька бейсболки. Денег и вещей у подростка при себе не было, но имелся мобильный телефон и удостоверение личности на имя Франсиско Эрнандеса Фернандеса, родившегося 13 декабря 1989 года в Качересе (Испания). Мальчик казался напуганным и поначалу отмалчивался, но постепенно из него удалось вытащить основные сведения: его родители и младший брат погибли в автокатастрофе, сам он пролежал несколько дней в коме, а когда пришел в себя, его отправили жить к дяде. Тот дурно с ним обращался, поэтому он удрал во Францию, откуда родом была его мать.

Франсиско поместили в приют Сен-Винсент-де-Поль в соседнем городе По. В этом учреждении содержалось около тридцати мальчиков и девочек, или брошенных родителями, или изъятых из неблагополучных семей. Приют представлял собой старинное обветшавшее каменное здание, на крыше которого находилось изваяние святого Винсента, держащего на руках ребенка.

Франсиско предоставили отдельную комнату. Он очень обрадовался возможности переодеться и вымыться в одиночестве, поскольку, как он пояснил, после аварии все его тело изуродовано ожогами и шрамами.

Паренька определили в коллеж Жана Моне, где училось примерно четыреста детей, по большей части из бедных районов и неблагополучных семей. У коллежа была репутация сурового заведения; впрочем, кое в чем новенькому пошли навстречу: хотя ученикам запрещалось надевать головные уборы, директриса Клэр Шадурн сделала исключение для Франсиско и разрешила ему носить его бейсболку — прикрывать шрамы на голове, чтобы его не дразнили.

Как и многие другие социальные работники и педагоги, Клэр Шадурн, за плечами у которой было более тридцати лет преподавательского стажа, чувствовала щемящую жалость к этому пареньку, казавшемуся таким несчастным, и старалась по возможности его защитить. Он выглядел как типичный глубоко травмированный подросток. Говорил тихим голосом, глядя себе под ноги, и отшатывался в испуге, если кто-то пытался дотронуться до него. Он ни за что не хотел переодеваться в присутствии кого бы то ни было, даже членов своей же спортивной команды, отказывался от медицинского осмотра.

Понемногу Франсиско привык и прижился. Он начал общаться с другими ребятами на переменах и даже отвечать на уроках. Поскольку в школу он поступил уже под конец учебного года, преподаватель по литературе поручил другому мальчику, Рафаэлю Пессоа де Альмейде, подтянуть новенького, но вскоре роли переменились и, наоборот, Франсиско начал помогал Рафаэлю. Рафаэль только удивлялся: «Надо же, какой способный, как быстро он учится».

Как-то раз после занятий Рафаэль пригласил Франсиско покататься на коньках, после чего они окончательно сдружились, играли в видеоигры и даже делились семейными секретами. Например, Рафаэль признался, что иногда раздражается на младшего брата, но Франсиско сказал ему, что и сам иногда плохо обращался со своим младшим братом и теперь, когда уже ничего не поправишь, очень об этом жалеет. «Старайся любить брата, быть с ним поближе», — посоветовал он.

Однажды Рафаэль взял попользоваться мобильник Франсиско и был очень удивлен, обнаружив, что его приятель заблокировал доступ к контактам и списку звонков. Получив от Рафаэля обратно свой телефон, Франсиско показал ему фотографию на дисплее: мальчик помоложе, точная копия Франсиско.

— Мой брат, — коротко пояснил он.

Франсиско быстро завоевал популярность среди учеников своими разнообразными способностями: к примеру, он разбирался в музыке, знал американский сленг. Кроме того, он умел как-то ловко улаживать конфликты между враждующими группировками школьников.

— Ученики его любили, — подтверждал учитель. — Я бы сказал, он обладал некой харизмой.

Учительница музыки, отбиравшая ребят для самодеятельности, предложила и Франсиско попробовать.

Парень вручил преподавателю диск с музыкой и отошел в дальний угол комнаты. Потом, дождавшись вступления, лихо сдвинул набекрень бейсболку и пустился в пляс под песню Майкла Джексона. Он в точности повторял движения поп-звезды, извиваясь всем телом в такт его песне: «Ты не поверишь, ты не поймешь, ты не поймаешь меня, я недоступен». Все так рты и поразевали.

— Он был не просто похож, — вспоминала потом учительница музыки. — Он превратился в Майкла Джексона.

А вскоре на уроке информатики Франсиско показал Рафаэлю в Интернете изображение маленькой рептилии с длинным высунутым языком.

— Кто это? — удивился Рафаэль.

— Хамелеон, — ответил Франсиско.

8 июля в кабинет директора ворвалась взволнованная завуч и объявила, что накануне вечером видела по телевизору передачу о самом известном мошеннике, обладающем даром перевоплощения, — о Фредерике Бурдене, тридцатилетием французе, который многократно выдавал себя за подростка.

— Богом клянусь, Франсиско Эрнандес Фернандес — точная копия этого Бурдена, — восклицала завуч.

Но Шадурн никак не могла поверить: неужели ее воспитаннику тридцать лет? Да некоторые учителя в школе были моложе. Она тут же задала в Интернете поиск на слова «Фредерик Бурден», и открылись сотни ссылок о «короле всех мошенников» и «мастере перевоплощений», который, словно сказочный Питер Пэн, отказывался взрослеть. На фотографии Бурден и впрямь походил на Франсиско — тот же выпирающий подбородок и такие же редкие передние зубы. Шадурн позвонила в полицию.

— Вы уверены, что это он? — спросил полицейский.

— Полной уверенности у меня нет, но все это как-то странно…

Приехали полицейские. Шадурн послала секретаря в класс за Франсиско. Едва он переступил порог директорского кабинета, как полицейские грубо схватили его. Директор запаниковала: что, если столь жестокому обращению подвергся беззащитный сирота? Но в тот момент, когда на Бурдена надевали наручники, с него слетела бейсболка: никаких шрамов на голове не было, а волосы уже редели.

— Мне нужен адвокат, — заявил арестованный; голос его сразу сделался ниже — голосом мужчины.

В полицейском участке он признался, что действительно его имя Фредерик Бурден и что за последние пятнадцать лет он перевоплощался в десятки человек более чем в пятнадцати странах, говорящих на пяти языках.

В газетах писали даже, что он изображал укротителя тигров и священника, но на самом деле Бурден почти всегда играл одну и ту же роль: брошенного или обиженного ребенка. С необычайным искусством он приноравливался к этой роли, даже менял внешность — постоянно ликвидировал отрастающие бороду и усы, худел, менял походку и даже повадки.

«Я могу стать тем, кем захочу», — утверждал он. В 2004 году, когда он в Гренобле прикидывался четырнадцатилетним мальчиком-французом, по поручению властей его обследовал врач и подтвердил, что это действительно подросток. Капитан полиции в По отмечал:

— Говоря по-испански, он превращался в испанца, переходил на французский — и становился французом.

Клэр Шадурн отзывалась о нем не без восхищения:

— Конечно, он лгал, но какой актер!

Год из года Бурден проникал в приюты, в сиротские дома, в приемные семьи, в старшие классы школ и в детские больницы. В разных обличьях он исходил Испанию, Германию, Бельгию, Англию, Ирландию, Италию, Люксембург, Швейцарию, Боснию, Португалию, Австрию, Словакию, Францию, Швецию, Данию и даже Америку. Госдепартамент США опубликовал предупреждение, назвав его «исключительно ловким человеком», выдающим себя за несчастного ребенка, чтобы «завоевать симпатию»; французский прокурор высказался о нем так: это «потрясающий фокусник, чья извращенность может сравниться лишь с его изобретательностью». Сам Бурден называл себя «манипулятором»: «Я — манипулятор… Мое призвание — манипулировать людьми».

В По начали очередное расследование, чтобы понять, с какой целью тридцатилетний мужчина выдавал себя за сироту-подростка. Не обнаружилось ничего — ни сексуальной патологии, ни финансовых мотивов.

— За двадцать два года работы мне ни разу не попадалось подобное дело, — рассказывал мне следователь Эрик Морель. — Обычно мошеннику нужны деньги, но цель этого типа заключалась лишь в моральном удовлетворении.

На правом предплечье Бурдена красовалась татуировка сат?l?оп nantais — «хамелеон из Нанта».

— Мистер Гранн. — Бурден любезно протянул мне руку.

Мы встретились с ним осенним утром в центре По. На этот раз он выглядел вполне взрослым мужчиной, даже синева проступала на его небритых щеках. Одет он был несколько вызывающе: белые брюки, белая рубашка, клетчатый жилет, белые ботинки, синий шелковый галстук-бабочка и пижонская шляпа. Только щелочка между передними зубами напоминала о навеки исчезнувшем Франсиско Эрнандесе Фернандесе. После того как его разоблачили в По, Бурден перебрался в деревню в Пиренеях в сорока километрах от города.

— Хотелось удрать от всей этой шумихи, — пояснил он.

Как и в прежних случаях, суд не мог подобрать для Бурдена статью закона и соответствующее наказание. Его действия не подпадали под уголовное законодательство. Психиатры признали его здоровым. В конце концов Бурдену предъявили обвинение в использовании подложных документов и приговорили к шести месяцам условно.

Местный репортер Ксавьер Сота рассказал мне, что после этого Бурден время от времени появлялся в По каждый раз в новом обличье. То он «примерял» усы, то бородку, то коротко стриг волосы, а потом вдруг отпускал их до плеч. Иногда он одевался как рэпер, в другой раз — как бизнесмен.

— Он как будто искал для себя новую роль, — рассуждал Сота.

Мы с Бурденом присели на скамью возле железнодорожной станции. Сыпал мелкий дождь. Мимо проехала машина, чуть притормозила, и парочка, опустив окно, уставилась на нас. Я слышал, как один пассажир сказал другому:

— Хамелеон!

— Во Франции я сделался знаменит, — вздохнул Бурден. — Чересчур знаменит.

Во время разговора взгляд его больших темных глаз не отрывался от меня. Он меня как будто оценивал.

К моему изумлению, Бурден заранее выяснил, где я работаю и где работал прежде, где родился, как зовут мою жену, он знал даже, кто мои брат и сестра.

— Предпочитаю иметь представление, с кем имею дело, — скромно пояснил он.

Уж он-то хорошо знал, как легко обмануть доверчивого собеседника, и принимал меры, чтобы самому не стать жертвой обмана. «Я никому не доверяю», — твердил он.

Его считали «профессиональным лжецом», однако, решившись рассказать мне свою биографию, он не упускал ни одной детали.

— Ничего не выдумывайте, не делайте из меня другого человека, — настаивал он. — Моя история хороша и сама по себе, без прикрас.

Я знал, что Бурден вырос в окрестностях Нанта, и я спросил его насчет татуировки. С какой стати человек, стремившийся отделаться от прежней своей личности, оставил ее след на своем собственном теле? Бурден потер руку в том месте, где была надпись «хамелеон из Нанта», и пообещал:

— Я расскажу вам всю правду.

Прежде чем стать Бенджамином Кентом, Микеланджело Мартини и всеми другими, за кого он себя выдавал, прежде чем сделаться сыном английского судьи или итальянского дипломата, он был попросту Фредерик Пьер Бурден, внебрачный сын Гислен Бурден, бедной восемнадцатилетней девушки, родившей своего первенца в пригороде Парижа 13 июня 1974 года.

В официальной анкете Фредерика в графе «отец» стоит X, то есть отец неизвестен. Но Гислен, принявшая меня в своем маленьком деревенском домике на западе Франции, призналась, что этот X был двадцатипятилетний иммигрант из Алжира по имени Каси, с которым она вместе работала на фабрике по производству маргарина. Она помнила только имя, а фамилию алжирца так и не узнала. Когда она забеременела, выяснилось, что Каси уже женат, поэтому Гислен бросила работу и уехала, не признавшись ему, что ждет от него ребенка.

До двух с половиной лет мать растила Фредерика сама. «Он ничем не отличался от других детей, совершенно обычный ребенок», — вспоминала она. Затем ее родители обратились в органы опеки. Один из родственников пояснил:

— Она любила выпить и потанцевать, задерживалась допоздна. Ребенок ей был ни к чему.

Гислен пыталась отстоять свои права: мол, она уже и работу на фабрике получила, и вполне справляется с ребенком, но судья постановил передать Фредерика на воспитание дедушке с бабушкой. Спустя много лет Гислен написала Фредерику письмо с такими словами: «Ты мой сын, а они отняли тебя у меня. Они сделали все, чтобы разлучить нас, и мы стали чужими друг другу».

Фредерик говорил, что его мать отчаянно нуждалась во внимании. При их нечастых свиданиях она прикидывалась больной, умирающей. «Она пугала меня, и это доставляло ей удовольствие», — вспоминал он. От таких обвинений Гислен открещивалась, но признавалась, что однажды в присутствии сына покушалась на самоубийство и тот кинулся звать на помощь.

Когда Фредерику исполнилось пять, дед и бабушка перевезли его в Мушамп, деревушку к юго-востоку от Нанта. Сын алжирца, безотцовщина, одетый в обноски из католического благотворительного фонда, в деревне был изгоем, поэтому, когда пошел в школу, принялся сочинять и рассказывать о себе невероятные истории. Он выдумывал, будто его отец «британский тайный агент» и потому не живет с семьей. Один из учителей начальной школы, Ивон Бургейль, запомнил Бурдена как мальчика не по годам развитого и умевшего завоевывать симпатию. Он был наделен необыкновенным воображением, в особенности зрительным, рисовал потрясающие комиксы.

— У него была удивительная способность устанавливать контакт с людьми, привязывать их к себе, — рассказывал Бургейль.

Но тогда же учитель стал подмечать в нем и признаки душевного расстройства. Однажды Фредерик заявил бабушке с дедушкой, будто к нему приставал сосед, но в сплоченной деревенской общине, где все знали друг друга, никто даже и не подумал обратить внимание на подобные выдумки.

На одном из рисунков Фредерик изобразил себя тонущим в реке. Он вел себя все хуже, паясничал в классе, начал воровать у соседей. В двенадцать лет его отправили в Ле-Грезильер — частное учебное заведение в Нанте.

Там его «маленькие драмы», как назвал выдумки Бурдена один из учителей, сделались более изощренными. Он то и дело прикидывался человеком, потерявшим память, заблудившимся на улице. В 1990 году, когда Фредерику исполнилось шестнадцать, его принудительно перевели в другую школу, но вскоре он оттуда сбежал. Автостопом добрался до Парижа, и там, изголодавшийся, напуганный, впервые попытался разыграть другую личность: обратился к полицейскому и заявил, что он потерявшийся подросток родом из Англии, Джимми Сейл.

— Я мечтал, чтобы меня отправили в Англию, мне всегда казалось, что вот там жизнь так жизнь, — рассказывал он.

Но полицейские быстро убедились, что мальчишка не знает почти ни слова по-английски, его обман разоблачили и вернули парня в интернат. После этого Фредерик стал разрабатывать свою «технику» (его собственное выражение) и пустился странствовать по Европе, меняя приемные семьи и сиротские дома в поисках «идеального приюта».

В 1991 году его подобрали на вокзале в Лангре, Франция. Он притворился больным, и его поместили в детскую больницу в Сент-Дизье. В медицинской карте записано: «Неизвестно, кто он и откуда». Он отвечал на вопросы только письменно, назвался Фредериком Кассисом — обыграв имя своего отца, Каси. Лечащий врач Фредерика, Жан-Поль Миланезе, обратился к судье по социальной защите несовершеннолетних: «У нас в больнице находится убежавший из дома подросток, который отказывается рассказывать о себе и желает полностью порвать со своей прошлой жизнью». На листке бумаги Бурден написал свою единственную просьбу: «Дом и школа, больше ничего не надо».

Однако через несколько месяцев, когда врачи все-таки попытались выяснить его прошлое, Бурден сознался в обмане и выписался из больницы. «Лучше уж уйти самому, чем дожидаться, пока тебя вышвырнут», — рассуждал он.

Вообще, в своей «карьере» Бурден часто добровольно сознавался в мошенничестве: очевидно, сама игра, всеобщее внимание и изумление служили для него источником удовлетворения.

13 июня 1992 года (к тому времени он сыграл роли уже более дюжины вымышленных детей и подростков) Бурден отпраздновал восемнадцатилетие и по закону сделался совершеннолетним.

— Большую часть жизни я провел в интернатах и приемных семьях, и вдруг мне говорят: «Все, выметайся», — рассказывал он. — Как мог я вдруг стать кем-то таким, кого я представить себе не мог?

В ноябре 1993 года он решил изобразить немого подростка и улегся посреди улицы французского города Оша. Его подобрал пожарный и опять отвез в больницу. Местная газета «Депеш дю миди» опубликовала статью о найденыше, задав вопрос: «Немой подросток… Откуда он пришел?» На следующий день газета поместила продолжение под заголовком: «Немой подросток, явившийся из ниоткуда, так и не назвал себя».

Из больницы Бурден сбежал, но вскоре попался поблизости от города: он вновь попытался разыграть тот же трюк, но на этот раз был разоблачен и назвал свое подлинное имя. К тому времени Фредерик успел уже многому научиться. «Немой из Оша говорит на четырех языках!» — сообщила «Депеш дю миди».

По мере того как Бурден учился принимать все новые личины, он старался окончательно уничтожить в себе прежнего Бурдена. Однажды мэру Мушампа позвонили якобы из «немецкой полиции» с сообщением, будто тело Бурдена найдено в Мюнхене. Печальное известие сообщили матери Фредерика. «Мое сердце будто остановилось», — вспоминала она. Родственники Бурдена ждали доставки гроба, но покойник так и не прибыл.

— Фредерик устроил свой очередной жестокий розыгрыш, — сказала мать.

К середине 90-х за Бурденом тянулся уже изрядный хвост ложных показаний в полиции и перед магистратами, к его поискам подключился Интерпол. Не остались его «подвиги» не замеченными прессой и телевидением. В 1995 году продюсеры популярного французского телешоу под названием «Возможно все» пригласили Фредерика на передачу. Когда Бурден, бледный, совсем юный на вид, вышел на сцену, ведущий программы обратился к публике с провокационным вопросом: «Как зовут этого мальчика — Мишель, Юрген, Кевин или Педро? Сколько ему лет — тринадцать, четырнадцать, пятнадцать?»

На вопрос о мотивах его поведения Бурден в очередной раз повторил, что хотел лишь найти любовь и семью. Он всегда прибегал к этому оправданию и потому, в отличие от большинства мошенников, вызывал у обманутых им людей не столько гнев, сколько сочувствие. Правда, его мать трактовала поступки сына не столь снисходительно и по поводу его объяснений отзывалась так: «Он хочет лишь оправдаться».

На руководителей программы «Возможно все» история Бурдена произвела такое впечатление, что они предложили ему работу, но он вскоре ушел от них и, по выражению одного из продюсеров, занялся созданием новых «внутренних превращений».

Кое-кто находил в поступках Бурдена даже некий экзистенциальный смысл; один из его поклонников во Франции создал веб-сайт, посвященный оборотню, и прославлял его как «актера, творящего жизнь по собственному замыслу, апостола нового учения об индивидуальности и идентичности».

В одной из бесед со мной Бурден подробно описал, каким образом он превращал себя в ребенка. Подражая мошенникам из кинофильмов, например из знаменитого фильма «Поймай меня, если сможешь», он хотел довести свою способность к перевоплощениям до уровня «искусства». По словам Бурдена, он начинал с того, что представлял себе парня, которого собирался изобразить, затем тщательно выстраивал все подробности его биографии — культурную среду, семью, привычки, даже бессознательные манеры и жесты.

«Суть в том, чтобы лгать не во всем, — пояснял Бурден, — иначе сам запутаешься». Он придерживался принципов «чем проще, тем лучше» и «умелому лжецу правда только на пользу». При выборе имен он предпочитал те, которые имели бы для него некий личный смысл, пробуждали ассоциации — таким условиям отвечала фамилия «Кассис», образованная от имени отца. «Уж свое имя-то забывать никак не годится», — усмехался он.

Свою деятельность Бурден сравнивал с работой шпиона: меняется оболочка, а «суть» человека остается прежней. При таком подходе ему было гораздо проще водить за нос простодушных и даже не очень простодушных людей, а главное — он как бы сохранял «ядро» своей личности и даже какое-то самоуважение. «Жесток я бывал, но не собирался превращаться в чудовище», — подчеркивал он.

Придумав себе очередную личность, Фредерик принимался за подготовку: тщательно выщипывал брови, запасался кремом для эпиляции. В роли подростка он предпочитал носить мешковатые штаны и рубашки с длинными рукавами, в которых прятались кисти рук, — так он казался более хрупким, маленьким. Загримировавшись и нарядившись соответствующим образом, Фредерик становился перед зеркалом и спрашивал себя, увидят ли все в нем того, за кого он хочет себя выдать. «Главное — не лгать себе самому» — таков был еще один принцип этого великого мошенника.

Для того чтобы войти в роль, Фредерику требовалось отыскать некие внутренние точки соприкосновения с очередным своим персонажем — прием, хорошо известный в актерской среде.

— Все мне твердили: «Почему бы тебе не стать актером?» — похвастался передо мной Фредерик. — Я мог бы стать прекрасным актером, не хуже Арнольда Шварценеггера или Сильвестра Сталлоне, вот только я не хочу никого изображать, я хочу быть кем-то.

Еще одна хитрость: чтобы стать кем-то в реальном мире, Фредерик Бурден старался заранее убедить местные власти в подлинном существовании своего вымышленного персонажа. Он часто поступал так же, как в Ортезе: звонил «взрослым» голосом на горячую линию и сообщал о подростке, находящемся в опасности. Естественно, никто не склонен был подвергать чересчур суровому допросу ребенка, оказавшегося в тяжелом положении, а если кто-то и замечал, что Бурден выглядит чересчур взрослым для того возраста, который он указывал, «подросток» и не спорил. «Любой тинейджер мечтает выглядеть старше, — пояснял он. — Я принимал это за комплимент».

Своим хитроумием Бурден гордился, однако не заносился и признавал истину, которая известна любому мошеннику, хотя большинство из них не желает высказывать ее вслух: в сущности, обманывать людей не так уж сложно. Такие люди, как Бурден, легко подмечают слабости своего собеседника — тщеславие, алчность, одиночество — и умело пользуются этим, чтобы внушить к себе доверие. Задним числом в большинстве «идеальных афер» обнаруживаются такие логические ошибки и даже абсурд, что становится даже неловко за поддавшихся на обман людей.

Бурден по большей части старался использовать лучшие стороны человека — его готовность сочувствовать и делать добро. Он и сам это подтвердил:

— Никому и в голову не придет, чтобы несчастный, страдающий ребенок мог солгать.

Далее Бурден рассказал мне, как в октябре 1997 года он оказался в приюте для подростков в Линаресе, в Испании. Судья по делам несовершеннолетних, которая вела его дело, потребовала, чтобы он представил доказательства своей личности и возраста, в противном случае она собиралась взять у него отпечатки пальцев и передать их в Интерпол. Бурден прекрасно знал, что в полиции давно имеются его отпечатки пальцев и другие сведения о нем и что, если в нем узнают совершеннолетнего человека с криминальным прошлым, его ждет тюрьма. Из этого испанского приюта он уже однажды попытался сбежать, но был пойман, и теперь персонал не спускал с него глаз. И тогда Бурден совершил нечто выходящее за пределы нормального человеческого воображения — тут уж он, пожалуй, мог превратиться в «монстра», чего он, по его словам, ни за что не хотел. Он не стал придумывать себе очередную личину, но присвоил чужую — личность шестнадцатилетнего мальчика из Техаса, числившегося в списках пропавших детей. Бурдену тогда исполнилось уже двадцать три года, и ему предстояло убедить испанские власти в том, что он американский подросток. Более того, ему необходимо было убедить родственников пропавшего мальчика в том, что он их сын, брат и внук.

По словам Бурдена, план сам собой зародился в его мозгу во время бессонной ночи: если он проведет судью и его примут за американца, его отпустят. Утром Бурден попросил разрешения воспользоваться телефоном в офисе приюта и позвонил оттуда в Национальный центр пропавших и подвергшихся насилию детей в Александрии, штат Виргиния: он искал новую маску. Обратившись к служащей центра по-английски (он довольно основательно освоил язык за время своих путешествий), Бурден назвался Ионатаном Дюреаном, директором приюта в Линаресе, и сообщил, что в приюте появился напуганный подросток, который отказывается назвать свое имя, но говорит по-английски с американским акцентом. Он описал самого себя — невысокого роста, худой, выдающийся подбородок, темные волосы, щель между передними зубами — и поинтересовался, не числится ли похожий ребенок в списках разыскиваемых детей.

Женщина из Национального центра перебрала картотеку и ответила, что это может быть Николас Баркли, пропавший в Сан-Антонио 13 июня 1994 года в возрасте 13 лет. Согласно заявлению родственников, в последний раз Баркли был одет в «белую футболку, лиловые штаны, черные кеды и у него был с собой розовый рюкзак». Дюреан-Бурден довольно скептическим тоном сказал, что особых надежд не питает, но, возможно, центр мог бы предоставить дополнительную информацию по этому Баркли. Служащая пообещала немедленно отправить факсом основные документы по делу Баркли, а все остальное выслать по почте. Бурден продиктовал ей номер того самого факса, которым ему разрешили воспользоваться, положил трубку и стал ждать. Выглянул осторожно за дверь, проверить, не идет ли кто. В коридоре было темно и тихо; где-то вдалеке слышались шаги.

Но вот уже принтер печатает — печать бледная, большую часть текста не разобрать, но фотография вышла неплохо. Сходство с пропавшим мальчиком показалось Бурдену достаточным. «У меня получится», — решил он, перезвонил в американский Центр пропавших детей и заявил доверчивой служащей:

— У меня прекрасные новости! Николас Баркли стоит прямо тут, возле меня.

Женщина обрадовалась и попросила «директора» позвонить в полицейский участок Сан-Антонио следователю, который вел дело об исчезновении Николаса.

Бурден в очередной раз сменил маску — теперь он превратился в испанского полицейского, — позвонил американскому «коллеге» и, пользуясь только что полученной информацией, включая «розовый рюкзак», заявил, что пропавший подросток найден. Полицейский на том конце провода пообещал связаться с ФБР и посольством США в Мадриде. Пожалуй, это было уже чересчур, однако давать задний ход было поздно.

На следующий день в приюте в Линаресе Бурден ухитрился перехватить бандероль из американского Национального центра, занимающегося пропавшими и подвергшимися насилию детьми, адресованную Ионатану Дюреану. Он вскрыл конверт: внутри оказалось то же объявление об исчезновении Николаса Баркли, но уже с четко напечатанным текстом и цветной фотографией. Мальчик на фотографии был невысокого роста, светлокожий, голубоглазый, очень светлый шатен, почти русый. В объявлении перечислялись особые приметы, в том числе татуировка в виде креста между большим и указательным пальцами правой руки.

Посмотрев на фотографию, Бурден пришел в отчаяние. «Мне конец!» — решил он. И дело было не только в отсутствии татуировки: Бурден был совсем другой масти, чем тот парень, у него были темные волосы и карие глаза.

Для начала он сжег объявление, висевшее во дворе приюта, затем поспешил в ванную и достаточно ловко перекрасил волосы. Приятель согласился сделать ему временную татуировку с помощью иголки и обыкновенных чернил. Но как быть с цветом глаз? Бурден лихорадочно пытался изобрести сюжет, который объяснил бы перемены в его внешности: так, допустим, его похитила мафия, занимающаяся детской проституцией. Его переправили в Европу, там пытали, насиловали, проводили на нем жестокие эксперименты… Допустим, на это можно списать изменение цвета радужной оболочки: похитители вводили ему какое-то вещество в глаза. Техасский акцент можно было утратить за три года неволи — ему запрещали говорить по-английски…

И вот однажды, когда охранник зазевался, «Николас Баркли» ускользнул из дома, где он содержался, и тут только узнал, что находится в Испании. Все превращалось в невероятный сюжет, нарушавший основное правило Бурдена «чем проще, тем лучше», но деваться было некуда. Он вернулся в офис приюта. Вскоре там зазвонил телефон, и вновь Бурден снял трубку. Звонила сводная сестра Николаса Баркли, она была намного старше брата, ей уже исполнился тридцать один год.

— Господи, Ники, неужели это ты? — всхлипывала в трубку Кэри Гибсон.

Он растерялся, не знал, что отвечать. Откашлялся и кое-как промямлил:

— Да, это я.

Затем трубку взяла мать Николаса, Беверли. Это была простоватая женщина. Много лет она работала в ночную смену в «Данкин донат» в Сан-Антонио, семь дней в неделю без выходных. С отцом Николаса она в браке не состояла и растила мальчика с помощью своих старших детей, Кэри и Джейсона. С отцом Кэри и Джейсона она развелась, но сохранила полученную в браке фамилию Доллархайд.

Эта женщина много лет пыталась побороть героиновую зависимость, и ей это удалось, когда Николас подрастал. Однако, лишившись младшего сына, она снова подсела на наркотики и теперь перешла на метадон. Тем не менее Кэри не считала Беверли плохой матерью.

— Для наркоманки она была на редкость собранной, социально адаптированной. Мы никогда не оставались без еды, жили в приличной квартире, у нас были хорошие вещи.

Чтобы жизнь не превратилась в хаос, Беверли строго придерживалась раз навсегда установленного режима: с 10 вечера до 5 утра работала, продавая пончики, затем заходила в «Мейк Май Дей Лонж» сыграть партию на бильярде и выпить пивка, а вернувшись домой, укладывалась спать.

Выглядела она не слишком привлекательно — побитая жизнью женщина с сиплым от курения голосом. Но друзья ценили ее за доброту и щедрость. Закончив ночную смену, Беверли отвозила оставшиеся пончики в приют для бездомных.

И вот теперь она, прижав к уху трубку, слышит голос сына, который просит поскорее забрать его домой. Она мне потом рассказывала: «Я онемела, меня прямо-таки сшибло с ног».

Кэри была замужем и растила двух собственных детей, но когда у Беверли начинались проблемы с наркотиками, заботы о младших также ложились на ее плечи. Мать и Джейсон так и не оправились после исчезновения Николаса, и Кэри ни о чем так не мечтала, как о воссоединении семьи, чтобы все стало по-прежнему. Она вызвалась поехать в Испанию за братом, и компания, в которой она работала, оплатила ей дорожные расходы.

Через несколько дней Кэри появилась в приюте в сопровождении представителя американского посольства. Бурден заперся в комнате и не хотел выходить. Задним числом он готов был согласиться, что поступил не лучшим образом, но тогда моральные соображения беспокоили его меньше всего. Нацепив солнечные очки и шляпу и обмотав пол-лица шарфом, он выполз наконец на белый свет в полной уверенности, что Кэри сразу же разоблачит его. Но молодая женщина подбежала к нему и крепко обняла. Кэри была идеальной жертвой для мошенника.

— Моя дочь — добрейшее на свете существо, ею так легко манипулировать, — вздыхала Беверли.

За пределы Соединенных Штатов Беверли выезжала разве что в Тихуану, об Испании ничего не знала, в акцентах не разбиралась. После исчезновения Николаса она часто смотрела телепрограммы о похищенных детях и была готова к самому неожиданному и страшному.

На Кэри же давило бремя ответственности: мало того что компания оплатила ее поездку, семья надеялась, что она вернется домой с их ненаглядным Николасом. И вот, хотя Бурден называл ее «Кэри», а не «сестрицей», как Николас, хотя в его английской речи явственно слышался французский акцент, Кэри ни на минуту не усомнилась в том, что перед ней ее брат. Тем более все нестыковки «Николас» мог списать на годы мучений. И нос его — точная копия носа дядюшки Пэта; и татуировка с крестом на том же месте, что у Николаса, и он все-все знал про «свою» семью, о каждом из родных спросил поименно.

— Он сразу покорил мое сердце, я хотела ему верить, — вспоминала Кэри.

Она показала Бурдену семейные фотографии, и тот всех «узнал»: вот мама, вот единоутробный брат, а вот и дедушка. Ни американские власти, ни испанские не задали никаких вопросов, стоило только Кэри узнать брата. Николас пропадал три года и, ко всеобщей радости, нашелся. ФБР не привыкло относиться с подозрением к пропавшим и найденным детям.

Позднее представитель агентства говорил мне, что случая, подобного делу Бурдена, у них никогда прежде не было. Кэри присягнула перед испанскими властями в том, что этот мальчик — ее брат и гражданин США. Ему в ускоренном порядке выдали американский паспорт, и уже на следующий день он летел в Сан-Антонио.

Поначалу Бурден размяк и принялся мечтать о том, что у него теперь будет «настоящая семья». Но уже на полпути ему, по выражению Кэри, «поплохело», он дрожал и заливался потом. Она попыталась успокоить «брата», но тот знай твердил, что самолет непременно разобьется. Потом уж он признавался, что мечтал об авиакатастрофе, не видя иного выхода из созданной им же самим безнадежной ситуации.

18 октября 1997 года самолет приземлился на территории США; все родные Николаса ждали его в аэропорту. По фотографиям, которые Кэри захватила с собой в Испанию, Бурден узнал всех: Беверли, мать Николаса; Брайана Гибсона, тогдашнего мужа Кэри; Коди, четырнадцатилетнего сына Брайана и Кэри, и их десятилетнюю дочь Шантель.

На семейной встрече отсутствовал только сводный брат Николаса Джейсон — он жил в Сан-Антонио и проходил там программу излечения от наркотической зависимости. Друг семьи заснял радостное свидание: Бурден, весь закутанный, шляпа надвинута на лоб, карие глаза скрыты за солнечными очками, на руках перчатки — самодельная татуировка успела поблекнуть. Мошенник был уверен, что родственники Николаса тут же его линчуют, а они кинулись обнимать его, приговаривая, как по нему стосковались.

— Мы все прямо чуть не рехнулись от переживаний, — вспоминал потом Коди.

Только мать Николаса держалась в стороне. «Она почему-то не возбудилась», — рассказывала мне Шантель. Вела себя совсем не так, как следовало бы матери, «которая только что обрела сына».

Неужели Беверли разгадала его? Бурден занервничал, но наконец мать все-таки тоже обняла его, все уселись в «линкольн» Кэри и поехали в «Макдоналдс» за чизбургерами и картофелем фри. Встреча прошла успешно.

— Он сел между нашей мамой и моим сыном, — рассказывала Кэри, — и говорил, как соскучился по школе, про Джейсона спрашивал, когда же, мол, они увидятся с братом.

На семейном совете постановили, что жить мальчик будет не с матерью, а с Кэри и Брайаном.

— Я работала по ночам и боялась оставлять его одного, — пояснила Беверли.

Кэри и Брайан повезли «Николаса» в свой трейлер в безлюдной лесистой местности Спринг-Бранч, в шестидесяти километрах к северу от Сан-Антонио. Бурден все время глядел в окно, проезжая по грязной, избитой дороге мимо брошенных ржавых грузовиков, бетонных построек, бродячих собак, с лаем бросавшихся на проезжавшие машины.

— У нас там не было ни Интернета, ничего такого, — рассказывал Коди. — Чтобы подключиться, нужно было ехать в Сан-Антонио, не ближе.

Тесный трейлер не очень-то соответствовал американской мечте Бурдена, которой он столько раз любовался в кино. Ему пришлось жить в одной комнате с Коди, спать на полу на пенном матрасе. Работы у него было по горло: чтобы действительно «стать» Николасом и прижиться в семье, ему требовалось собрать как можно больше информации, и Бурден принялся умело выпытывать любые подробности. Он листал альбомы с фотографиями, смотрел видеозаписи семейных праздников, а порой даже тайком залезал в ящики с документами и письмами. Стоило ему заполучить какие-то полезные сведения от кого-то из членов семьи, он тут же пересказывал их другому родственнику, выдавая это за собственные воспоминания. Так, в разговоре он как-то «припомнил» случай, когда столкнул Коди с дерева и Брайан, его отец, страшно разозлился на него.

— Он знал этот случай. — Коди и поныне изумляется тому, как много Бурден успел разузнать о его семье.

Беверли подметила, что Бурден предпочитает смотреть телевизор стоя на коленках — так обычно устраивался и Николас. Члены семьи говорили мне, что порой Бурден держался более отчужденно, чем прежний Николас, иногда в его речи прорывался непривычный акцент, однако они все это списывали на три года ужасных мучений в руках похитителей.

Бурден все более вживался в роль Николаса. Настолько, что ему это даже начинало казаться какой-то мистикой. Оба они принадлежали к небогатым и неблагополучным семьям; Николас почти не общался с отцом — тот долгое время и не подозревал, что ребенок от него. Мальчик рос одиноким и вспыльчивым; ему недоставало внимания. В школе он то и дело наживал неприятности. Как-то раз Николас украл пару кедов, его уличили, и мать пригрозила поместить его в исправительное заведение.

— Я не могла справиться с ним, — твердила Беверли. — Мне не удавалось его контролировать.

С детства Николас был ярым поклонником Майкла Джексона, собирал все его записи и даже приобрел красную кожаную куртку, как у Джексона в клипе «Триллер».

Беверли замечала, как быстро «Николас» адаптируется. Он поступил в старший класс школы, ежедневно выполнял домашние задания и отчитывал Коди, если «племянник» ленился. В свободное время мальчики играли, а по вечерам вся семья усаживалась смотреть телевизор. Каждый раз, когда в гости приезжала Беверли, «Николас» горячо обнимал ее: «Привет, ма!» По воскресеньям иногда все вместе ходили в церковь.

— Он был такой милый, — вздыхает Шантель. — Всех нас любил.

Как-то раз Кэри взяла камеру, чтобы заснять «брата» с другими членами семьи, и спросила, как ему нравится запись.

— Так здорово снова быть дома, с родными! — откликнулся он.

Вскоре после того, как Бурден поселился в своем новом доме, 1 ноября того же года, частный детектив Чарли Паркер сидел в своей конторе в Сан-Антонио. Это была настоящая контора сыщика: со всех сторон Паркера окружали его любимые «игрушки» — микрокамеры, без которых он не мог обходиться в работе. Одна камера пряталась в оправе очков, другая — в авторучке, третья — в руле велосипеда. Стену украшала одна из наиболее удачных фотографий, сделанных «за работой»: замужняя женщина и ее любовник выглядывают из окна съемной квартиры. Паркер, получивший деньги от супруга изменницы, именовал эту фотографию «банковским чеком».

Зазвонил телефон. К Паркеру обратился телеведущий популярного шоу «Прямым текстом» — он прослышал о чудесном возвращении шестнадцатилетнего подростка и хотел нанять Паркера для расследования обстоятельств похищения. Детектив подумал и согласился взяться за это дело.

Паркеру в ту пору вскоре должно уже было стукнуть шестьдесят. Хриплый, с седой шевелюрой, словно прямиком явившийся из дешевых боевиков. Он купил себе ярко-красную «тойоту» и поддразнивал друзей: «Неплохо для старика, что скажете?» Он издавна мечтал сделаться частным детективом, но свое заветное желание смог осуществить лишь недавно, а до того тридцать лет торговал строительными материалами.

В 1994 году Паркер познакомился в Сан-Антонио с супружеской парой, чью тридцатилетнюю дочь изнасиловали и зарезали. Дело осталось нераскрытым, и Паркер, увлекшись, стал заниматься им по вечерам, каждый день после работы. Он выяснил, что по соседству от жертвы поселился досрочно выпущенный из тюрьмы убийца, сел подозреваемому «на хвост» и вечерами и ночами следил за его домом из своего белого фургона, нацепив инфракрасные очки ночного видения. Вскоре этот человек был арестован и уличен в преступлении.

Теперь уж Паркера ничто не могло остановить. Он организовал «клуб убийств» для расследования подобных случаев. Членами клуба состояли психолог из университета, юрист и кухарка из ресторана быстрого питания. За считаные месяцы клубу удалось собрать улики, с помощью которых был пойман и осужден летчик, задушивший четырнадцатилетнюю девочку. В 1995 году Паркер оформил лицензию частного детектива, и с жизнью торговца строительными материалами было покончено навсегда.

Поговорив с менеджером телепрограммы, Паркер отправился на встречу с Николасом Баркли и 6 ноября в сопровождении съемочной группы подкатил к трейлеру Кэри и Брайана. Семья отнюдь не пришла в восторг. Кэри отказалась от интервью.

— Я не публичный человек, — сказала она.

Однако Бурден, который к тому времени прожил в Америке около трех недель, согласился поговорить.

— В то время я больше всего жаждал привлечь к себе внимание, — пояснял он позже. — Это была непреодолимая психологическая потребность. Теперь я не стал бы этого делать.

Паркер стоял чуть в стороне, внимательно прислушиваясь к тому, как молодой человек излагает интервьюеру свою историю.

— Холодный как огурец. — Это образное техасское выражение точно передает ощущения Паркера от той сцены. — Ни глаз не потупит, ни жеста лишнего не сделает. Мимика, жесты — ноль.

Единственное, на что обратил внимание Паркер, — это необычный акцент. В доме Паркер обнаружил фотографию Николаса Баркли в более юном возрасте и все поглядывал то на нее, то на теперешнего Баркли, пытаясь сообразить, что же тут не сходится. Ему приходилось где-то читать, что форма ушной раковины у каждого человека столь же индивидуальна, как и отпечатки пальцев. Припомнив это, Паркер шепнул оператору на ухо:

— Сними его уши крупным планом. Как можно ближе.

Фотографию мальчика Паркер потихоньку сунул себе в карман и после съемок отправился в свою контору, чтобы сканировать фото в компьютер и сравнить его с кадрами видеосъемки. Он выделил на снимке и на кадрах, полученных от оператора, ушные раковины и принялся скрупулезно их изучать. «Сходство имеется, но до полного совпадения далеко», — пришел он к выводу.

После этого Паркер обзвонил нескольких окулистов и каждому задал один и тот же вопрос: можно ли с помощью инъекций изменить цвет глаз с голубого на коричневый? Врачи единодушно отвечали, что такое невозможно. Далее Паркер позвонил специалисту по диалектам из Университета Тринити (Сан-Антонио) и выяснил, что даже после трехлетнего плена по возвращении в родную среду привычный акцент быстро восстанавливается.

Тогда Паркер решил поделиться своими подозрениями с властями, но к тому времени полиция Сан-Антонио уже вынесла вердикт: «Мальчик, именующий себя Николасом Баркли, несомненно является Николасом Баркли».

Но Паркеру не давала покоя мысль, что самозванец, проникший в семью Николаса, может оказаться опасным. Он решил позвонить Беверли и сообщить ей все, что ему стало известно. Он припоминает, как повторял в трубку снова и снова:

— Мэм, это не он. Это не он.

— То есть как это не он? — спросила Беверли.

Паркер рассказал про глаза, уши и акцент, а закончив разговор, отметил в деле: «Родственники обеспокоены, однако продолжают считать его Николасом».

Через несколько дней Паркеру позвонил рассерженный Бурден. Сам Бурден позже отрицал, что звонил, но в «деле», которое завел Паркер, осталась запись разговора. Звонивший кричал в трубку: «Ты кто такой?!» Когда Паркер заявил, что считает его самозванцем, а не Николасом Баркли, его собеседник взорвался:

— Иммиграционные власти признали меня! Родные признали меня!

На этом Паркер готов был поставить точку. Он сообщил о своих подозрениях властям, а контракт с телевидением был выполнен. У него хватало и других дел. В конце концов, если уж мать признала в парне своего сына… Однако этот странный акцент, французский или даже арабско-французский… Если это и впрямь какой-то самозванец из Франции, зачем ему понадобилось внедряться в глухую техасскую провинцию, поселиться в трейлере?

— Богом клянусь, я боялся, что он террорист, — говорит Паркер.

Тем временем Беверли сняла скромную квартирку в трущобах Сан-Антонио, и сын регулярно навещал ее там. Паркер принялся следить за ним во время этих визитов.

— Я ждал, когда он выйдет, — вспоминал Паркер. — Он выходил, шел оттуда пешком на остановку, в ушах наушники, и знай себе приплясывает, как Майкл Джексон.

Играть роль Бурдену становилось все труднее. Жизнь с Кэри и Беверли вызывала у него, как он говорил, «клаустрофобию». Ему гораздо больше нравилось просто бродить в одиночестве по улицам.

— Я не привык жить в семье, — пояснял он. — Я не был готов к этому.

Однажды Кэри достала с антресолей картонный ящик и торжественно вручила его «брату». Там хранились вещи Николаса — бейсбольные карточки, которые он собирал, записи, некоторые сувениры и письма. Бурден неуверенно вынимал один предмет за другим, пока не наткнулся на письмо от одной из подружек Николаса. Он прочел его и понял: «Этот мальчик — не я. Он другой».

Через два месяца жизни в Соединенных Штатах психика Бурдена начала буквально «разваливаться». Он страдал резкими перепадами настроения, перестал общаться, «выключился», по выражению Коди; стал прогуливать занятия, особенно после того, как кто-то из ребят обратил внимание на его акцент и стал дразнить его «скандинавом»; за прогулы его временно отчислили из школы.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.