ЗНАЧИТЕЛЬНОЕ ОСЛАБЛЕНИЕ ПОЛИТИКО-МОРАЛЬНОГО СОСТОЯНИЯ ЛИЧНОГО СОСТАВА РККА

ЗНАЧИТЕЛЬНОЕ ОСЛАБЛЕНИЕ ПОЛИТИКО-МОРАЛЬНОГО СОСТОЯНИЯ ЛИЧНОГО СОСТАВА РККА

Очевидно, можно довольно определенно утверждать, что одной из сознательно поставленных высшим партийным руководством целей в развязанной и направляемой им охватившей всю страну кампании по борьбе с «врагами народа» и беспощадному их уничтожению было стремление погрузить страну в пучину страха. Уже в «Манифесте Коммунистической партии» Маркс и Энгельс не посчитали нужным скрывать свою позицию: «…Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией»94. Через много лет Энгельс снова вернулся к этой проблеме и совершенно однозначно заявил, что «…победившая партия по необходимости бывает вынуждена удерживать свое господство посредством страха, который внушает реакционерам ее оружие»95.

Своими практическими властными действиями большевики доказали, что они являются прилежными учениками отцов-основателей нового учения. В годы Гражданской войны, ожесточенной классовой борьбы в 20-е годы, и особенно с началом массовой насильственной коллективизации жители городов и сел необъятного Союза натерпелись страха немало. Казалось, что этого хватит и им и их детям «на всю оставшуюся жизнь». Все современники могли видеть это невооруженным глазом. И совершенно не случайно известный немецкий писатель Эмиль Людвиг пытался обсудить эту проблему со Сталиным. Во время беседы с ним 13 декабря 1931 г. он прямо заявил: «Мне кажется, что значительная часть населения Советского Союза испытывает чувство страха, боязни перед Советской властью, и что на этом чувстве страха в определенной мере покоится устойчивость Советской власти»96. Сталин сказал Людвигу, что он ошибается. «Ваша ошибка – ошибка многих». Признав, что политика устрашения в арсенале советской власти действительно существует, он заверил, что применяется она только по отношению к остаткам умирающих, ликвидируемых классов, а не менее 90 % населения поддерживают советский строй потому, что он «обслуживает коренные интересы рабочих и крестьян»97.

Однако совсем по-другому эта проблема ставилась в известной именно в начале 30-х гг. пьесе А.Н. Афиногенова «Страх». По сообщению Ю.Г. Фелыптинского, Сталин основательно поработал над ее рукописью, вписав целые тирады, направленные против разного рода уклонистов и потенциальных «врагов народа», но все же оставил место, в котором говорилось, что если обследовать сто граждан, то окажется, что 80 действуют под влиянием страха, и даже не выбросил знаменитый тогда монолог главного героя пьесы профессора Бородина: «Мы живем в эпоху великого страха. Страх заставляет талантливых интеллигентов отрекаться от матерей, подделывать социальное происхождение… Страх ходит за человеком. Человек становится недоверчивым, замкнутым, недобросовестным, неряшливым и беспринципным… Страх порождает прогулы, опоздание поездов, прорывы производства, общую бедность и голод. Никто ничего не делает без окрика, без занесения на черную доску, без угрозы посадить или выслать…»98

Беседа Сталина с Эмилем Людвигом была опубликована в апреле 1932 г. Сталин, следовательно, говорил здесь «на публику». В разрешенном же им монологе героя пьесы «Страх» отношение Сталина к этой проблеме отражалось, на мой взгляд, более адекватно. Об этом же свидетельствует и его недвусмысленное признание, сделанное 28 июня 1935 г. В этот день он принял широко известного французского писателя Ромена Роллана. Поскольку их разговор не предполагался к опубликованию (на русском языке он был напечатан лишь спустя 54 года), Сталин был до циничности откровенен. Судя по записи в дневнике Роллана, который прежде всего спросил «великого гуманиста», как понять постановление ЦИК СССР от 7 апреля 1935 г., разрешающее применение смертной казни к детям, начиная с 12-летнего возраста, Сталин заявил: «…необходимо внушить страх. Мы должны были принять этот репрессивный закон, грозящий смертной казнью детям-преступникам начиная с двенадцати лет и особенно их подстрекателям. На самом деле этот закон мы не применяем. Надеюсь, он и не будет применен. Естественно, публично мы этого признать не можем; потеряется нужный эффект, эффект устрашения»99.

Все это было уже к середине 30-х годов. А когда в недрах НКВД была состряпана фальшивка о крупном военно-политическом заговоре, поразившем чуть ли не всю страну, прямо-таки «животный страх» (термин Г.К. Жукова) охватил не только уже попавших в бездонную воронку людей и всех не арестованных, опасавшихся, что и их в любое мгновенье может постигнуть такая же печальная участь, но и самих верховных организаторов всенародной бойни, начиная от Сталина и его окружения. Адмирал И.С. Исаков вспоминал, как незадолго до войны Сталин пригласил членов Главного военного совета РККА после заседания посмотреть кинофильм. Путь в кинозал был зигзагообразным, и на каждом углу стоял вооруженный чекист. И вдруг Сталина прорвало и он сказал Исакову, что вот каждый раз, когда я здесь иду, все время думаю о том, кто именно из моих сторожей выстрелит мне в спину или в лицо100. Сохранилось также свидетельство Н.С. Хрущева, которому Сталин как-то горько сетовал: «Вот вы живете, как нормальные люди, а я всего на свете боюсь и от этого вечного страха нет мне никакого покоя»101.

В постоянном страхе находилось и ближайшее окружение диктатора. Когда на июньском (1957 г.) пленуме ЦК КПСС Ворошилов было закуражился, «что он-де «никогда не боялся правды ни перед Сталиным, ни перед Лениным», Хрущев с полным знанием дела осадил его: «И тебе не надо говорить, что не боялся Сталина. Все, кто не боялся, были уничтожены, они уже сгнили»102. Академик РАН В.Г. Трухановский вспоминает, что по его наблюдениям, будучи уже министром иностранных дел СССР, А.Я. Вышинский «страшно боялся Сталина… Мне казалось, что уезжая на аудиенцию к Сталину, он никогда не был уверен, что вернется с нее обратно»103.

Можно понять, чего боялись палачи. Они же были совсем не дураки и прекрасно понимали не только готовность каждого сподвижника убрать любого другого, но не могли не опасаться и возмездия за все учиненные ими злодеяния. У основной же массы населения превалировал страх жертвы, реальной или потенциальной. Леденели от страха сердца людей, за которыми с железным лязгом захлопывались двери казематов НКВД. Но невольно сжимались сердца и всех свидетелей ареста, и всех слышавших, знавших о них. Уже в декабре 1930 г. Осип Мандельштам написал:

…И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

А по свидетельству многих и многих, в 1937–1938 гг., когда аресты стали особенно массовыми, нередко чуть ли не высшей степенью счастья было слышать в ночи, что сапоги сотрудников НКВД прогрохотали мимо двери твоей квартиры (комнаты).

Как сейчас, 60 лет спустя, установить, измерить распространенность и градус страха, или точнее – «Госстраха», в ту пору? Некоторые авторы утверждают, что в пароксизме страха корчилось все население страны, от мала до велика. Конечно, туча зловещего страха нависала над всей страной. Но разные люди смотрели на нее по-разному. Многие просто недопонимали, какие капли из этой тучи могут пролиться. Необходимо учитывать и возрастные особенности. Я не говорю уже о детях, с радостным изумлением открывающих окружающий их мир, независимо от господствующего в стране политического режима. Но полагаю, что и юношество, и вообще подавляющее большинство молодежи чувство страха даже в 1937–1938 гг. не испытывали. В какой-то мере могу это и лично засвидетельствовать. В эти годы я закончил 3-й, а затем и 4-й курсы исторического факультета Ленинградского государственного университета. Помнятся они, как будто это было вчера. И честно скажу, что ни я сам, ни мои однокашники никакого такого страха вроде и не испытывали. (Разумеется, при абсолютном конформизме всех в словах и поступках.) У нас были свои молодежно-студенческие тревоги и заботы. Молодое думало о молодом. Не могла не действовать и искусная пропаганда: «НКВД не ошибается», «НКВД зря не берет». Каждый эгоистически думал: «А ведь это, наверное, правда. Вот меня-то не забрали». Не имели мы понятия и о масштабе арестов и расстрелов. Тем более что, насколько я знаю, с нашего курса «взяли» лишь одного студента Тришкина (как шепотом мне рассказали, он вместе с родителями жил на КВЖД и – «сам понимаешь»). И в чем-то прав Наум Коржавин: «Как мы жили, как прыгали весело карасями на сковородке».

Совершенно по-иному чувствовали себя старшие поколения. Это бросалось в глаза любому непредвзятому наблюдателю. Английский дипломат Фицрой Маклин приехал в Москву, когда там шли разгромные процессы. Он вспоминал позднее: «Атмосфера страха в Москве была ужасающая»104. Сохранились свидетельства о переживаниях и некоторых наших соотечественников, людей высочайшего интеллекта и дарования. Судя по воспоминаниям Ильи Эренбурга, популярнейший тогда нарком иностранных дел СССР М.М. Литвинов, начиная с 1937 г., клал на ночной столик револьвер – если позвонят ночью «дорогие гости», то уж не дожидаться последующего. По свидетельству Эдисона Денисова, Д.Д. Шостакович всю ночь рассказывал ему о себе и повторял, как рефрен: «Я всю жизнь был трусом»105. Это – один из великих композиторов XX века. Каждую минуту ждал ареста не нуждающийся в аттестации Корней Чуковский. Он же как-то вспоминал о «наваждении страха»106. С присущей великим поэтам лапидарностью, Марина Цветаева в рабочей тетради 1940 года записывает: «Страх. Всего» – и подчеркивает оба эти слова107.

Сам испытывающий этот страх Ф.Ф. Раскольников писал в августе 1939 г. в «Открытом письме Сталину»: «Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности. Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста. Никому нет пощады. Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик и беспартийный, колхозный крестьянин и полпред, народный комиссар и рабочий, интеллигент и маршал Советского Союза – все в равной степени подвержены ударам бича, все кружатся в дьявольской кровавой карусели».

При той необъяснимости широкозахватного террора никакой логикой опасаться за свою жизнь мог всякий. Широко известный в те годы писатель Борис Пильняк как-то в разговоре с французским журналистом Виктором Сержем вдруг заявил: «В этой стране нет ни одного мыслящего взрослого человека, который не задумывался бы о том, что его могут расстрелять»108. В Рабоче-крестьянской Красной армии командиры и политработники не просто задумывались, но твердо знали, что даже в мирное время их в любой момент и по любому поводу могут, выражаясь столь знакомым со времен Гражданской войны языком, «шлепнуть». Чего там говорить о взводных, ротных и иных не очень великого звания командирах, если под реальной угрозой расстрела в любую минуту жил и служил даже сам народный комиссар обороны СССР маршал и Герой Советского Союза С.К. Тимошенко. Когда уже накануне германского вторжения на одном из заседаний Политбюро ЦК ВКП(б) Тимошенко поддержал настойчивое предложение начальника Генштаба генерала армии Г.К. Жукова привести армию в состояние боевой готовности, Сталин возмутился и заявил буквально следующее: «Это все Тимошенко делает, он настраивает всех на войну, надо бы его расстрелять, но я его знаю как хорошего вояку еще с Гражданской войны…»109

По степени зараженности страхом предвоенный начсостав РККА можно, очевидно, распределить на три своеобразные группы. К первой группе я бы отнес примерно 13 тысяч человек начсостава, уволенных было из армии по разным причинам, а затем в последние предвоенные годы возвращенных в ее ряды. Cpeди них была какая-то частъ и побывавших под арестом, а то и в тюрьмах и исправительно-трудовых лагерях (например, Г.А. Ворожейкин, А.В. Горбатов, Л.Г. Петровский, К.К. Рокоссовский, К.П. Трубников и др. Это – наиболее известные). А сколько всего было таких лиц возвращено из-под стражи, да в строй, пока неизвестно. Одно можно сказать, что все они лично испытавшие методы работы особистов того времени и при освобождении давшие подписку «о неразглашении», молчали о своем пребывании там как рыбы, безусловно радовались, что «ушли от жестокой погони» и думали лишь о том, как бы снова не угодить в застенки НКВД. Ведь особисты и на фронте были всегда рядом с ними и уж они-то знали об этих командирах все – и что было, и чего не было. И, очевидно, в полной мере к этим командирам применимы слова Владислава Ходасевича:

…Но кто хоть раз был в жизни прахом.

Не сложит песни золотой.

Некоторые исключения (вроде Рокоссовского, Горбатова) лишь подтверждают правило.

Явно подавленным и в какой-то степени ущербным было душевное состояние и у другой довольно многочисленной группы начсостава РККА. В нее входили те командиры и начальники, которым все же удалось избежать ареста в предвоенные годы, но на которых в распоряжении особистов имелись показания других лиц, якобы изобличающие их как участников военно-фашистского заговора. Пока невозможно сказать, сколько именно таких лиц было в начсоставе Красной армии к началу войны. К настоящему времени удалось установить, что подобного рода показания имелись на таких уже тогда довольно известных в РККА командиров, как майор П.А. Ротмистров; полковники И.X. Баграмян, Р. Я. Малиновский, Е.А. Разин-Неклепов, К.К. Сверчевский; военинженер 1-го ранга М.П. Воробьев; комбриги П.И. Батов, Д.Н. Гусев, П.С. Кленов, С.А. Красовский, И.Н. Музыченко, И.Е. Петров, Ф.Я. Фалалеев, Н.М. Хлебников, И.Т. Шлемин; бритинженеры Б.Г. Вершинин, И.А. Лебедев; комдивы Н.А. Веревкин-Рахальский, Д.Т. Козлов, А.А. Коробков, И.Т. Коровников, В.Н. Курдюмов, М.Ф. Лукин, М.А. Рейтер, В.Д. Соколовский, Ф.И. Толбухин; комкоры И.Р. Апанасенко, Ф.И. Голиков, Е.И. Горячев, В.Д. Грендаль, М.Г. Ефремов, М.П. Ковалев, И.С. Конев, К.А. Мерецков, С.К. Тимошенко, М.С. Хозин; корпусной комиссар А.В. Хрулев; командармы 2-го ранга И.В. Тюленев и Г.М. Штерн; командармы 1-го ранга Г.И. Кулик и Б.М. Шапошников; маршал Советского Союза С.М. Буденный, флотоводцы И.С. Исаков, Л.М. Галлер, И.С. Юмашев…

Сейчас каждый мало-мальски грамотный человек знает, какую значительную роль в достижении нашей победы в Отечественной войне сыграли многие из перечисленных выше командиров. А тогда, накануне войны, все они находились «под колпаком». И каждый их показавшийся «неверным» шаг мог оказаться последним. Их судьба висела на волоске, еще более тонком, чем тот, на котором висел дамоклов меч.

Конечно, необходимо дополнительное исследование, чтобы сейчас, через 60 лет, установить, знали ли «подколпачные» о наличии смертельно опасных показаний против них. Известно, что Сталин испытывал своеобразное удовольствие от наблюдения за реакцией того или иного военачальника, когда он лично говорил ему: «А знаете ли вы, что на вас есть показания». Так он, например, «оглоушил» только что вернувшегося из Испании К.А. Мерецкова в начале июня 1937 г. На различного рода закрытых совещаниях начсостава в той или иной мере устно сообщалось о «вскрытии», а то и ликвидации различного рода «ответвлений военно-фашистского заговора» и их участников. Все это усиливало страх командиров самого высокого ранга за каждое даже самое обычное свое действие.

Но и у тех лиц начсостава РККА, коим повезло, «посчастливилось» избежать ареста и порочащих показаний, было немало оснований для страха. По заведенному порядку при выдвижении того или иного командира на него собирались характеристики. И вот дашь положительную характеристику на старого боевого товарища, а его завтра особисты НКВД арестуют и объявят «врагом народа». Да еще скажут, что он сам в этом признался. И сразу из НКВД летят запросы: кто давал ему характеристику, вышлите ее нам немедленно. А между строк читалось: все зависит от нас! Захотим – поверим характеристике и облегчим участь арестованного. Нет – привлечем и того, кто посмел дать положительную характеристику.

Поэтому многие начальники при составлении подобных характеристик старались зафиксировать малейшую червоточинку у того или иного командира. И нередко такая характеристика превращалась в своеобразный донос. В политхарактеристике от 3 июня 1938 г. на командира 46 сд комбрига Коломиец говорилось, что он «в работе проявляет чрезмерную осторожность, боится, как бы не обвинили во вредительстве. Проявляет чрезмерную самомнительность, ему кажется, что к нему придираются, ему не доверяют». Подписавший эту политхарактеристику военком дивизии полковой комиссар Гревенцов тут же пишет, что «Коломиец как коммунист и как командир больших сомнений пока не вызывает» (а «небольшие», значит, есть? – О. С.), но что касается его жены Алисы (в РККА с 1919 г., медсестра, член ВКП(б), но – немка(!)), то «по всем объективным признакам она вызывает сомнение, но данными пока никакими не располагаем»110.

При малейшем пятнышке на мундире того или иного подчиненного его начальники стремятся избавиться от такого сослуживца. Служил в Генштабе капитан П.А. Якубович. Рождения 1902 г., в РККА – с 1921 г. В этом же году 19-летним в партию вступил. Стал помощником начальника 1-го отделения 3-го отдела ГШ РККА. Но вот 27 апреля 1938 г. военком Генштаба бригадный комиссар И.В. Рогов настаивает на отчислении капитана Якубовича из Генерального штаба. Мотивы? Самые характерные, можно сказать, типичные для того времени: «Брат Якубовича, бывший преподаватель Военно-политической школы им. Энгельса арестован. – Якубовичу поставлено на вид за несвоевременную информацию парторганизации об исключении брата из членов ВКП(б)». Кроме того, военком ГШ посчитал криминалом и то обстоятельство, что в личной беседе Якубович сказал: «Мне бы хотелось, чтобы брата выпустили»111. Оказывается, и желать этого нельзя – «органы не ошибаются!».

Командиры далеко не робкого десятка стали бояться проявления самых элементарных человеческих чувств. В декабре 1938 г. застрелился командующий кавгруппой КОВО комкор Е.И. Горячев. Многие пришли проститься еще с одним безвременно ушедшим из жизни героем былых времен. Приехал и его непосредственный начальник и боевой друг – командующий войсками округа командарм 2-го ранга С.К. Тимошенко. И даже особист доносит с удивлением, что Тимошенко категорически отказался встать в почетный караул. Очевидно, он просто боялся – не знал, какую именно позицию займет Москва. Ведь – дело политическое!

Каждый смертельно боялся обвинения в каких-либо «бытовых» связях с «врагами народа». Начальник Управления связи РККА комкор Р.В. Лонгва был арестован 21 мая 1937 г. И вот 31 июля 1937 г. с явно выраженной целью самосохранения начальник 3-го отдела этого управления бригинженер А.Н. Кокадаев спешит обратиться к наркому обороны: «После ареста Лонгвы жена его заехала к моей жене, меня не было дома, пробыла несколько минут и ушла – жена ее приняла недружелюбно. Жена Лонгвы сказала, что заходила узнать фамилию врача, т. к. у нее болен ребенок. Весь разговор их был сообщен женою, и я передал его секретарю парторганизации Управления связи РККА т. Новоспасскому, и кроме того, моя жена изложила этот разговор в письменном виде, что я также передал тов. Новоспасскому»112.

Давно сказано: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Служил в САВО помощником командира полка по хозчасти интендант 2-го ранга Загрунский, поляк по национальности, родом из Западной Белоруссии, которая тогда считалась еще заграницей. Уже одно это вызывало настороженное отношение к нему. А тут еще случилось так, что все его родственники и родственники жены оказались арестованными как враги народа. И вот в разговоре с начальником штаба полка Борисовым в октябре 1938 г. он не выдержал: «Хотя бы посадили и меня! Надоело так жить»113.

Видя творящееся рядом беззаконие, когда без каких-либо элементарных доказательств клеймят позорным штампом «враг народа» вчера еще считавшихся честными воинами Красной армии, многие оставшиеся «на воле» терялись, приходили в полное недоумение, чувствовали свою абсолютную беспомощность перед слепой всесокрушающей машиной истребления. С июля 1936 г. начальником Военной академии механизации и моторизации РККА служил дивинженер И.А. Лебедев. До этого он шесть лет проработал начальником научно-технического отдела АБТУ. Считался знающим специалистом. Единственный из начальников всех военных академий РККА, избежавший ареста в 1937–1938 гг. Но вот что докладывает Ворошилову о нем военком академии дивизионный комиссар Антонов 16 апреля 1938 г.: «Я пришел к выводу, что Лебедева надо снимать по следующим причинам. После ареста Халепского Лебедев ходил как в воду опущенный. А после ареста Бокиса на нем лица не было, настолько растерялся, что ходил с видом: «скоро ли меня возьмут»? И до сих пор он страшно подавлен, в себя не может прийти… Сейчас он вышиблен вообще из равновесия, потерял работоспособность, за что ни возьмется, не клеится у него, ничего не доходит до конца… Я докладываю, что при сложившейся обстановке Лебедев с политической и деловой стороны превратился в труп (курсив мой. – О.С.). Надо его убрать»114. Резолюция наркома гласила: «Нужно наметить кандидата вместо Лебедева. Дать справки и все показания на Лебедева»115.

Даже самый краткий анализ воздействия террора на моральное состояние значительной части начсостава РККА подтверждает правоту слов такого наблюдательного очевидца всех этих процессов, как Г.К. Жуков. Уже после войны, вспоминая события 1937–1938 гг., он сказал К.М. Симонову: «Мало того, что армия, начиная с полков, была обезглавлена, она была еще разложена»116. Этот вывод подтверждается прежде всего тем, что значительная часть начсостава оказалась в плену страха. Он проявлялся прежде всего в страхе перед необоснованным арестом, а то и расстрелом, страхе за судьбу своих близких. Но не только. Многих до боли волновало опасение и за то, что их не включат в круг избранных, которым всецело доверяют (своеобразный страх за свою анкету: вдруг дедушка или бабушка, не говоря уже об отце и матери, что-то когда-то сказали или сделали что-то не то, или родились «не в той» семье).

Опасались буквально всего. Летом 1940 г. в течение 15 дней был в командировке «на Бессарабском направлении» широко известный тогда военный историк генерал-майор В.А. Меликов. В своей докладной записке на имя заместителя наркома армейского комиссара 1-го ранга Е.А. Щаденко он делится своими наблюдениями о настроениях высшего и старшего комсостава: «Нет твердой уверенности за свое положение и за то место, на которое он поставлен. «Все равно переведут на другую работу», так думают очень многие, отсюда малая заинтересованность, что крайне вредно для дела»117.

Под воздействием сложившейся в обществе и в армии атмосферы все более укоренялся страх многих командиров за принятие самостоятельного решения. Без умения и смелости командира действовать в соответствии с реально сложившейся обстановкой успех вообще невозможен. А в Красной армии накануне большой войны всякую самостоятельность командиров подрывали в корне не только существовавший до августа 1940 г. институт военных комиссаров, но и своеобразная самоцензура. Поступишь по-своему, не как велят сверху, да вдруг получится что-нибудь не так. Последствия могли быть смертельными для инициатора. Историки до сих пор удивляются: как это в середине XX века вермахту удалось осуществить внезапность нападения? Причин здесь много, но одна из существенных та, что по велению партийно-государственной системы и по собственным выводам из трагедии начсостава РККА в 1937–1938 гг. подавляющее большинство командиров Красной армии действовало, увы, по принципу, четко изложенному еще Владимиром Маяковским:

Что заглядывать далече?

Циркуляр – сиди и жди.

Нам, мол, с вами думать неча,

Коли думают вожди.

Основательно отбили у командиров и всякую охоту адекватно оценивать и хоть сколь-либо критически рассматривать даже самые несоответствующие реальной обстановке распоряжения, если только они исходят «сверху». Конечно, и в эти последние предвоенные годы нет-нет да и появлялись командиры не стандартные, пытавшиеся мыслить самостоятельно, по-своему. Но их быстро приводили «к общему знаменателю». Влияние царящей вокруг среды вообще огромно. Питирим Сорокин еще в 1923 г. заметил по этому поводу: «Прирожденный Ньютон, родившийся и выросший в среде готтентотов, будет выдающимся готтентотом, но не будет мировым Ньютоном»118.

В многообразном процессе заметного снижения уровня политико-морального состояния начсостава РККА особенно губительным было резкое падение его служебного и прежде всего политического авторитета.

После ознакомления личного состава с приказами НКО №№ 072 и 96 1937 г. о расстреле участников «военно-фашистского заговора» во главе с Тухачевским резко возросло недоверие красноармейской массы к комначсоставу вообще, к бывшим офицерам в особенности. Красноармеец 85-го артполка Васильев, например, заявил: «По-моему, всех бывших офицеров в армии надо заменить. Они политически неустойчивые элементы, и фашисты всегда будут вести работу с расчетом их подкупить». Аналогичным образом рассуждали и некоторые политработники. Например, военком подлодки Кондаков (КБФ): «Надо просмотреть всех старших офицеров и вообще бывших, которые сейчас служат во флоте и работают нечестно, хотя и имеют ордена. Ведь как волка ни корми, он все в лес смотрит».

С другой стороны, в связи с тем, что покончивший 31 мая 1937 г. самоубийством начальник Политуправления РККА армейский комиссар 1-го ранга Я.Б. Гамарник был посмертно объявлен врагом народа, среди части начсостава оживились и стали нарастать явно негативные настроения по отношению к политсоставу в целом. «Поскольку Гамарник возглавлял все в армии, – говорил старший лейтенант Сосулин (Каспийская флотилия), – надо взять под сомнение и директивы ПУРККА». А лейтенант Копьев прямо призывал: «Надо меньше верить политсоставу и больше слушать строевых командиров». Такая позиция командиров не могла не влиять и на красноармейцев и краснофлотцев, и те делали свои выводы. Беспартийный красноармеец Беляев (9-й артполк, ЗакВО) заявил: «Больше политзанятий я проходить не буду, – все, что на них говорят – неправда»119.

Информация об этих тревожных явлениях доходила и до высшего партийного руководства. На Всеармейском совещании политсостава в августе 1937 г. Сталин вдруг перебил выступавшего оратора – члена Военного совета СКВО корпусного комиссара А.П. Прокофьева. Начался диалог:

«Сталин: А как красноармейцы относятся к тому, что были командные (кадры. – О. С.), им доверяли, и вдруг их хлопнули, арестовали? Как они к этому относятся?

Прокофьев: Я докладывал, тов. Сталин, что в первый период у ряда красноармейцев были такие сомнения, причем они высказывали соображения, что такие люди, как Гамарник и Якир, которым партия доверяла на протяжении ряда лет большие посты, оказались предателями народа, предателями партии.

Сталин: Ну да, партия тут прозевала.

Прокофьев: Да, партия, мол, прозевала.

Сталин: Имеются ли тут факты потери авторитета партии, авторитета военного руководства? Скажет так: черт вас разберет, вы сегодня даете такого-то, потом арестовываете его. Бог вас разберет, кому верить?

Голос с места: Такие разговоры действительно были. И записки такие подавали»120.

Такая явно колеблющаяся позиция «вождя» несколько удивила некоторых участников совещания, приученных к постоянным рапортам о победах. Один из очередных ораторов заявил: «Товарищ Сталин здесь ставил вопрос относительно того, не подорван ли авторитет партии, авторитет армии. Я должен сказать, что нет». Сталин бросил реплику: «Немного подорван»121.

Начальник политуправления Тихоокеанского флота дивизионный комиссар Я.В. Волков счел необходимым снова вернуться к этой проблеме: «…И у нас были такие же разговоры, которые характерны для некоторых округов, о том, что теперь верить некому. Можно верить Сталину, Кагановичу, Ворошилову и Калинину. И недоверие к командному составу было»122. И тут Сталин решил уточнить свою позицию: «Это неплохо, пускай подтягиваются, доверие завоевывают»123.

Как же любили верховные партруководители из нужды делать добродетель! Ведь сами-то они прекрасно видели плоды действий рук своих. Ведь еще в июне 1937 г. когда только «вскрыли военный заговор», Ворошилов в заметках для себя записал: «Авторитет армии в стране поколеблен… Подорван авторитет начсостава… Это означает, что методы нашей работы, вся система управления армией, работа моя, как наркома, потерпели сокрушительный крах»124.

То, что понял нарком, но молчал об этом (это осталось в его блокноте), понимали и красноармейцы. Но, в отличие от наркома, они говорили об этом вслух.

Заместитель политрука Шарандин заявил 20 сентября 1938 г.: «Зачем нам знать состав Президиума Верховного Совета, когда там половина врагов народа». Ему буквально вторит красноармеец Белорусцев (7-я особая мотобронебригада): «Теперь, если заметишь или распознаешь врага, то заявить об этом некому, потому что чем выше начальник, тем скорее он является врагом народа. Возможно, Сталин и еще кто-нибудь не являются врагами народа, а вот вся головка армии: Тухачевский, Гамарник, Якир и другие остались врагами. Спрашивается, кому же верить и кому станешь докладывать. В органах НКВД был Ягода, тоже враг народа». Красноармеец С.Н. Францишко систематически выступал с обвинением газеты «Правда» во лжи. На возражения, что это же орган ЦК ВКП(б), он отвечал: «А откуда я знаю, может быть, и там вредители сидят». А на сообщения средств массовой информации об аресте врагов народа тот же неугомонный красноармеец реагировал буквально пророческими словами: «Еще не известно, кто вредитель, или тот, кого забирают, или тот, кто выявляет и арестовывает»125. Но поскольку, как известно, «несть пророка в своем отечестве», на этого «не по чину» самостоятельно мыслящего красноармейца особистами была запрошена санкция на арест126.

Но подобное стремление за все неприятности взваливать вину на врагов народа отмечалось и позднее. Осенью 1939 г. в связи с указом Президиума Верховного Совета СССР о мобилизации запасников красноармеец в/ч 4809 (ЛВО) Штылев бросил реплику: «Этот закон вредительский». На возражения присутствовавших Штылев сказал: «Враги народа – Тухачевский, Уборевич тоже подписывали разные приказы. Я этому указу не верю»127.

Осенью 1940 г. секретарь редакции газеты «Правда» переслал в Наркомат обороны СССР два анонимных письма, полученных из Перемышля. В одном из них, адресованном «в Политбюро ЦК, тт. Сталину и Ворошилову», содержались следующие положения: «Мы, группа комсостава Красной армии, обращаемся к Вам с двумя очень важными вопросами, от которых, считаем, в большинстве зависит боеспособность Красной армии:

1) Об авторитете комсостава Красной армии в государстве —…Авторитета комсостава в государстве нет. Это, конечно, незаметно высшему комсоставу… У нас командира можно оскорбить, унизить, насмеяться над ним, а в некоторых случаях и обругать… Комсостав материально обеспечен плохо, культурно еще хуже. Семейной жизни у него нет и даже совестно вспомнить насчет формы… Средний комсостав занимается не тем, чем следует, поэтому мы очень бескультурны… Войсками управлять не можем, требовать не можем с подчиненных, вести себя в обществе не можем, самолюбия своего не имеем и умирать с честью не умеем. Это мы особенно обнаружили, когда столкнулись с офицерами других армий. Сколько мы офицеров ни видели, и бескультурней, неграмотней, невежливей нашего нет.

…2) Патриотизма комсостав не имеет, командиры не гордятся, что они командиры, как это гордится офицер… Большинство командиров недовольны своей судьбой, они проклинают свое положение… Большинство комсостава ожидают только войну. Войну ждут, как какое-то загадочное счастье…»128.

В другом письме «в ЦК ВКП(б), т. Сталину» звучали те же мотивы: «Просим и требуем от Вас, чтобы Вы в государстве улучшили жизнь во всех отношениях комсостава, а также авторитет комсостава в государстве…. Красноармеец командира обругает, оскорбляет, бьет в лицо кулаком – на инспекторском смотре в 72 сд в 9 ап 20.10.40 г. красноармеец ударил лейтенанта в лицо кулаком за то, что тот начал его будить и хотел заставить оборудовать наблюдательный пункт»129.

В ходе и под влиянием процесса массового истребления военных кадров происходило снижение нравственного уровня значительной части личного состава РККА. Кстати, проблема нравственного облика командиров и бойцов Красной армии на различных исторических этапах ее существования еще не стала объектом научного исследования. Немногочисленные публикации носят в основном панегирический характер. В действительности же в нравственном опыте Красной армии было всякое – немало хорошего, но хватало и противоположного. Само отрицание общечеловеческой нравственности приводило к определенному моральному релятивизму, вплоть до революционного аморализма («ничто не грех»), а провозглашение интересов, блага пролетарской революции высшим принципом «новой» морали неизбежно доходило до фактического признания зловещего тезиса Никколо Макиавелли и Игнатия Лойолы «Цель оправдывает средства».

С первых дней прихода к государственной власти большевистское руководство абсолютно бесцеремонно относилось к соблюдению законов, в том числе и установленных им самим. Оно всегда считало, что ему все можно. Сохранилось свидетельство комиссара госбезопасности 2-го ранга Л.Г. Миронова, присутствовавшего при встрече группы членов Политбюро ЦК ВКП(б) с подследственными Каменевым и Зиновьевым летом 1936 г. Последние настаивали на каких-то гарантиях обещанного им сохранения жизни. Сталин назвал их за это обывателями: «Как будто мы не можем расстрелять их без всякого суда, если сочтем нужным»130. Вот таков менталитет «великого гуманиста»! На примере массовых расстрелов в 1937–1938 гг. многие сотни тысяч воинов РККА убедились, что да, действительно, с каждым из них начальство может поступить как только ему захочется.

В грохоте непрерывной пропагандистской трескотни многие люди не могли не расслышать звуков, заявлений фарисейских. Тогда «ложь подменила воздух» (Борис Чичибабин). Со всех перекрестков бесконечно повторяли слова Сталина о том, что с кадрами надо обращаться бережно, пестовать их, как садовник выращивает любимое дерево. А на встрече с выпускниками военных академий 5 мая 1941 г. Сталин похвалялся тем, что в Советском Союзе прямо-таки лелеют Красную армию и ее кадры. И многие, особенно молодые, искренне верили этому «госвранью». А что думали те, которые хоть что-то знали о многих тысячах военных, безвинно брошенных в казематы, а то и расстрелянных и зарытых неизвестно где? «Не скажет ни камень, ни крест, где легли…»

Как-то сморщилось, я бы сказал – скукожилось самое понятие о чести и достоинстве воина РККА, особенно ее командира. На деле подтвердилась правота слов одного из героев алдановского «Бегства»: «Честь и совесть вытравляются без особого труда, – лишь бы у вытравляющих была готовность идти решительно на все»131. А тогдашние высшие эшелоны власти были готовы абсолютно на все, лишь бы даже мысли о чести и достоинстве воина РККА задушить в самом зародыше. Чтобы вытравить даже память о некогда прославленных военачальниках, иногда уничтожали не только их самих, но и всех родных. Маршала Советского Союза М.Н. Тухачевского «именем Союза Советских Социалистических Республик» осудили и казнили в июне 1937 г., а в декабре приговорили к расстрелу его братьев – старшего, Николая, майора запаса, и младшего, Александра, военинженера 2-го ранга запаса. В октябре 1941 г. расстреляли вдову покойного маршала Нину Евгеньевну. Три младшие сестры и единственная дочь Светлана были брошены в лагеря; там же погибла и его престарелая мать. Как же невыразимо трудно было бороться за честь и достоинство лейтенанту и красноармейцу, если так поступали с маршалами?

Стало насаждаться и оказалось в чести угодничество, доходящее до холопства, нерассуждающая готовность к участию в устранении неугодных. Заместитель командующего войсками ЛВО пятидесятилетний беспартийный генерал-лейтенант артиллерии К.П. Пядышев говорил в июне 1941 г. (в узком кругу): «Теперь нетрудно стать комдивом, лови только шпионов да врагов народа, а больше ничего не надо…»132

Как именно воздействовала атмосфера полного беззакония и повальных расстрелов на психику некоторых представителей высшего комсостава, можно судить по письму комкора Д.Г. Павлова Ворошилову. В 1938 г. вместе с Куликом, Савченко и Аллилуевым он обратился к Сталину с настоятельным предложением прекратить репрессии относительно комсостава Красной армии, поскольку они могут совсем загубить армию. Эта четверка даже представила проект решения Политбюро ЦК ВКП(б) по этому вопросу. Но проект не был принят. И, очевидно, изверившись в возможности остановить беспредел в действиях особых отделов, он решил предложить наркому действовать такими же методами и на войне. 21 декабря 1939 г. он собственноручно пишет Ворошилову: «В отношении использования авиации осмеливаюсь сделать след. свои соображения:

1) Идет война, значит, надо к врагу быть беспощадным.

2) Надо потрести безпощадно всю Финляндию чтобы другим неповадно было. Я уверен что как кончим с Финляндией (независимо от применения средств и способов так про нее забудут и англичане и французы).

Выходя из этого считаю, что можно и должно подвергнуть полному разрушению все ж. д. узлы, гавани и административные центры управления страной. Разрушить военные заводы, посеять смертельный страх на дорогах днем и ночью. А для этого бросить всю авиацию страны (кроме Дальнего Востока) и дать ей полную нагрузку.

Я убежден, что если это будет сделано то мы убережем свою страну от будующей войны на более длительный срок и скорей кончим сдесь»133 (сохранены орфография и пунктуация подлинника. – О.С.). Вот до какого уровня готтентотства докатились далеко не худшие командиры.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.