Тетрадь XV 1941 г. 13 июня – 21 июля

Тетрадь XV

1941 г. 13 июня – 21 июля

13-го июня. Сегодня мы с Гуревичем решили сплавить с рук ненужные нам учебники, дабы иметь возможность получить нужные нам, для десятого класса. Мы совместными усилиями у окошка нашего школьного киоска отделались от учебников 9-го класса и на вырученные деньги обогатились «десятиклассными».

Это была, очевидно, моя последняя встреча со школой в это лето. Я зашел в канцелярию за нужной моей мамаше справкой о том, что я, мол, нахожусь в числе питомцев школы номер девятнадцать, и что, учась в ней, перешел в следующий класс пыток. Эта справка моей родительнице, кажется, нужна была для отдела народного обеспечения, где она получала пенсию за моего отца.

В канцелярии восседала рядом с секретаршей школы наша биологичка Труба – Анна Васильевна. Пока секретарша воевала с печатями, сооружая мне справку, Труба поинтересовалась у нас с Вовкой, где мы мечтаем провести лето. Не имея желания болтать встречному-поперечному о задуманном походе в Ленинград, я ответил ей, что, по всей вероятности, дескать, останусь в Москве.

Она как учительница, обладающая очень редким для большинства преподавателей чувством дружбы с учениками, предложила нам с Гурой съездить к ней в гор. Калинин, где мы можем провести неплохо хотя бы все лето, иной раз имея там дело даже и с походами.

На мой вежливый отказ она ответила, нужно сказать, очень метко и умно:

– Что же! Или вы, боясь трудностей, предпочитаете спокойную жизнь в городе? Хотя это и так, – добавила она иронически. – Без всяких преград на пути – безопаснее и беспечнее жить! Пусть, дескать, их преодолевают другие!

Это были, действительно, колкие, но замечательные слова; но разве я мог ей рассказать о нашей с Димкой тайне насчет добровольного проведения этого лета отнюдь не спокойным образом. Это бы, конечно, ей пришлось по душе, но я устоял против соблазна высказать истину и выдержал насмешку Анны Васильевны. Я только сказал, чтобы смягчить свой отказ от ее предложения, что, если я думаю о проведении лета в городе, то это совершенно не говорит о моем стремлении провести время бездельнически и беспечно; дело, и даже трудное, можно найти в любой точке земного шара.

Выходя на этот раз из школы, мы с Вовкой уже решили в это лето в нее уж не возвращаться.

14-го июня. Сегодня мы с Гурой, согласно договору, ездили к Димке, который встретил нас на станции. К моему неудовольствию, мы должны были пользоваться для этого Ленинградской дорогой, а ведь это наводило меня на ряд невеселых мыслей.

Деревня находилась в 3-х км от станции, и нам пришлось пересечь целые леса и поля по дороге к ней. День был нами проведен прекрасно. Мы ходили к реке, где Димка и Гура удивляли друг друга, а также и меня своими мудростями в овладении водными стихиями. Я, обычно имеющий дело с водой только в адски-жаркие времена, отказался от подобного удовольствия, хотя Димка клялся мне, что день сегодня на редкость жаркий. Я, правда, этого не слишком уж замечал: может быть, Димка просто хотел, чтобы я поплескался. Или же, может быть, жара на меня почему-то не действовала, но этим я не очень уж интересовался.

К вечеру грянул дождь, так что пока мы с Вовкой в сопровождении Димки добрались до станции, мы стали похожи на выходцев с того света, побывавших в водах каких-либо водоемов.

В поезде же я мало интересовался деятельностью водных запасов небес, так как я был от них уже надежно защищен.

Гура остался еще на пару дней у Димки, так что в Москву возвращался я один. Проведя эксплуатацию метрополитена, я достиг своего пристанища уже поздно вечером, ибо темнеть стало еще тогда, когда я еще был в пределах загорода.

17-го июня. В сей день я должен был во что бы то ни стало побывать в милиции, чтобы переметить паспорт. Не скрою: это я сделал.

По прошлым годам я помнил, что там вечно собираются целые оравы народа, и всегда поэтому приходится торчать в очереди по целым часам, теряя зря уйму времени. Это меня сильно тревожило, и так как перспектива потери времени в очереди меня не прельщала чрезвычайно сильно, то я решил смошенничать, проведя кого-нибудь за нос, чтобы поскорее отделаться от всей этой волынки.

Отправился я в милицию – как правило – пешком. Дорога была бы мало чем замечательной, если бы в одном из переулков я не нагнал бы двоих смертных, весьма подозрительной наружности, которые, находясь при своем положении, могли смело рассуждать о вращении Земли. Короче говоря, они опрокинули в свои глотки кое-какие чарки. Один из них был на диво разговорчивым парнем.

– Братец! А, братец! Ты мне друх али нет? – со спокойным видом спрашивал он другого вялым тоном.

– А я откуда знаю! – более твердым голосом произнес наименее налакавшийся.

– Нет, ты мне все-таки скажи, друх ты мне? – настаивал первый орел.

– Брось дурака-то валять! – серьезно произнес второй.

– Не-е! Ты скажи, а то будешь большой дурак!

Второй ничего не ответил.

– Ать, дьявол! – выругался первый. Тут он прибавил такое словцо для десерта, что я чуть было богу душу не отдал.

– А я те друх! Да! – уверенно проговорил первый. – Ну, вот… ну, вот хочешь… хочешь я это… как оно… хошь я рубашку разорву? А? Не, ты только скажи, хочешь?

– А зачем это мне? – вяло отозвался другой.

– Не, ты только скажи! – продолжал бушевать первый. – Ну, хочешь, я жену прогоню? Хочешь ей в морду дам?

Немного погодя он заговорил о более «хозяйственных» делах.

– Друх, а друх! Давай меняться! Ты мне дашь красенького, а я… Ну, хочешь мне дать красенького? А? Я те дам жену, а ты мне – красенького! Хочешь так меняться? Да не, ты скажи все же!

– Да нет у меня ничего, – раздраженно, но довольно флегматично ответил другой.

– А на лешего мне жена-то сдалась! – вдруг начал откровенничать наиболее нализавшийся орел. – Эка дурра! В морду, што ль ей треснуть! Тресну! Вот, ей-богу, тресну… – Тут они скрылись в каких-то воротах, и я так и не узнал, что же, собственно, думал этот субъект сотворить со своею супругой.

Вопреки ожиданиям, в милиции было мало народу, но я все же пролез без очереди, ввиду чего мне долго там торчать не пришлось.

18-го июня. Сегодняшний день был у меня пуст. Я, не зная на что убить время, решил пробездельничать целые сутки, так как мне ничего не лезло в голову, и поэтому я не имел никакой возможности что-нибудь сотворить на чью-либо пользу. Скоро будет половина месяца, как я отослал письмо в Ленинград… К несчастью, никаких опровержений моих подозрений об обиде моих ленинградцев еще не видать…

Под вечер позвонила Маргаритка. Чего она от меня, собственно говоря, хотела, я так толком и не понял. Скорее всего, она позвонила ради простого времяпрепровождения. Она что-то мне болтала о своей статье об «Аиде», говорила о каких-то вопросах, очень интересующих ее, которые она хотела задать мне, но которые она не решалась все же произнести вслух, так как ей будто бы кто-то там мешал…

Я терпеливо ждал, что будет, мало-помалу начиная выходить из себя.

– Ты, что, не в духе сегодня? – спросила она.

– Да не кричи ты так, боже мой! – с горькой усмешкой произнес я. – Я вижу, что ты уж что-то очень о многом желаешь меня спросить, но не решаешься! В таких случаях я советую вообще тогда и не разговаривать об этом. Я люблю всегда, начиная о чем-нибудь разговор, всегда кончать его.

– Это не всегда полезно, – возразила она.

– Как знать, – отозвался я. – Если бы я пожелал что-нибудь от тебя о чем-нибудь узнать, я бы не валял дурака, как ты! Но ввиду того, что я имею свою голову, то я и не думаю ни о чем тебя спрашивать.

Это была уже настоящая грубость, но мошенница-Маргаритка была ее достойна. По крайней мере, она не обиделась.

21 июня. Теперь, с началом конца этого месяца, я уже жду не только приятного письма из Ленинграда, но и беды для всей нашей страны – войны. Ведь теперь, по моим расчетам, если только действительно я был прав в своих рассуждениях, т. е. если Германия действительно готовится напасть на нас, война должна вспыхнуть именно в эти числа этого месяца или же в первые числа июля. То, что немцы захотят напасть на нас как можно раньше, я уверен: ведь они боятся нашей зимы и поэтому пожелают окончить войну еще до холодов.

Я чувствую тревожное биение сердца, когда подумаю, что вот-вот придет весть о вспышке новой гитлеровской авантюры. Откровенно говоря, теперь, в последние дни, просыпаясь по утрам, я спрашиваю себя: «А, может быть, в этот момент уже на границах грянули первые залпы?» Теперь нужно ожидать начала войны со дня на день. Если же пройдет первая половина июля, то можно уж тогда будет льстить себя надеждой, что войны в этом году уже не будет.

Эх, потеряем мы много территории! Хотя она все равно потом будет нами взята обратно, но это не утешение. Временные успехи германцев, конечно, зависят не только от точности и силы их военной машины, но также зависят и от нас самих. Я потому допускаю эти успехи, потому что знаю, что мы не слишком подготовлены к войне. Если бы мы вооружались как следует, тогда бы никакая сила немецкого военного механизма нас не страшила, и война поэтому сразу же обрела бы для нас наступательный характер, или же, по крайней мере, твердое стояние на месте и непропускание за нашу границу ни одного немецкого солдата.

А ведь мы с нашей территорией, с нашим народом, с его энтузиазмом, с нашими действительно не ограниченными ресурсами и природными богатствами, могли бы так вооружиться, что плевали бы даже на мировой поход капитализма и фашизма против нас. Ведь Германия так мала по сравнению с нами, так что нужно только вникнуть немного, чтобы понять, как бы мы могли окрепнуть, если бы обращали внимание на военную промышленность так же, как немцы.

Я вот что сказку: как-никак, но мы недооцениваем капиталистическое окружение. Нам нужно было бы, ведя мирную политику, одновременно вооружаться и вооружаться, укреплять свою оборону, так как капитализм ненадежный сосед. Почти все восемьдесят процентов наших возможностей в усилении всех промышленностей мы должны были бы отдавать обороне. А покончив с капиталистическим окружением, в битвах, навязанных нам врагами, мы бы смело уж тогда могли отдаваться роскоши.

Мы истратили уйму капиталов на дворцы, премии артистам и искусствоведам, между тем как об этом можно было бы позаботиться после устранения последней угрозы войны. А все эти миллионы могли бы так помочь государству.

Хотя я сейчас выражаюсь и чересчур откровенно и резко, но верьте мне, я говорю чисто патриотически, тревожась за спокойствие жизни нашей державы. Если грянет война, и когда мы, за неимением достаточных сил, вынуждены будем отступать, тогда можно будет пожалеть о миллионах, истраченных на предприятия, которым ничего бы плохого не было, если б они даже и подождали.

А ведь как было бы замечательно, если бы мы были настолько мощны и превосходны над любым врагом, что могли бы сразу же повести борьбу на вражеской территории, освобождая от ига палачей стонущие там братские нам народы.

Скоро придет время – мы будем раскаиваться в переоценке своих сил и недооценке капиталистического окружения, а тем более в недооценке того, что на свете существует вечно копящий военные силы и вечно ненавидящий нас фашизм![90]

22 июня. Сегодня я по обыкновению встал рано. Мамаша моя скоро ушла на работу, а я принялся просматривать дневник, чтобы поохотиться за его недочетами и ошибками в нем.

Неожиданный телефонный звонок прервал мои действия. Это звонила Буба.

– Лева! Ты слышал сейчас радио? – спросила она.

– Нет! Оно выключено.

– Так включи его! Значит, ты ничего не слышал?

– Нет, ничего.

– Война с Германией! – ответила моя тетушка.

Я сначала как-то не вник в эти слова и удивленно спросил:

– А чего это вдруг?

– Не знаю, – ответила она. – Так ты включи радио!

Когда я включился в радиосеть, я услыхал потоки бурных маршей, которые звучали один за другим, и уж одно это необычное чередование патриотически-бодрых произведений мне рассказало о многом.

Я был поражен совпадением моих мыслей с действительностью. Я уж не старался брать себя в руки, чтобы продолжить возиться с дневником: у меня из головы просто уже все вылетело. Я был сильно возбужден! Мои мысли были теперь обращены на зловещий запад!

Ведь я только вчера вечером в дневнике писал еще раз о предугадываемой мною войне; ведь я ждал ее день на день, и теперь это случилось.

Эта чудовищная правда, справедливость моих предположений были явно не по мне. Я бы хотел, чтобы лучше б я оказался не прав!

По радио сейчас же запорхали различные указы, приказы по городу, передачи об обязательной светомаскировке всей столицы, и я узнал из всего этого, что Москва со своей областью и целые ряды других районов европейской части СССР объявлены на «военном угрожаемом положении»[91]. Было объявлено о всеобщей мобилизации всех мужчин, родившихся в период 1902–1918 годов, которая распространялась на всю европейскую часть РСФСР, Украину, Белоруссию, Карело-Финскую республику, Прибалтику, Кавказ, Среднюю Азию и Сибирь. Дальний Восток был обойден. Я сразу же подумал, что он, очевидно, не тронут для гостинцев Японии, если та по примеру Германии, пожелает получить наши подарки.

Все эти вести по радио сильно действовали на меня, и я трагически думал о том, до чего дожила наша страна. И все это было из-за приведения в жизнь на наших границах одного лишь только слова – «война»!

23-го июня. Я с нетерпением ждал сводки по радио или в газетах! Ведь целые сутки прошли уже с начала военных действий, а за это время ведь кто-нибудь мог продвинуться, а кто-нибудь мог отступить. Кто?

Из речи Молотова, который вчера утром выступал по радио, я узнал, что немцы, не объявляя нам войны, вероломно напали на нас, подвергнув бомбардировкам такие города, как Киев, Каунас, Севастополь, Житомир и др. Нападение без объявления войны я как раз и ожидал от Германии.

Последние слова речи сильно подействовали на меня. Это были крепкие боевые слова: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!»[92]

Наконец-то я узнал из сводки, что «с рассветом 22-го июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими.

Нами было сбито 65 самолетов противника. На земле же немцы также понесли потери, захватив в Гродненском и Кристынопольском направлениях местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец, первые два в 15 км и последнее в 10 км от границы»[93].

Вот вам и первые шаги фашизма по нашей земле!..

Как я и думал еще раньше, Финляндия и Румыния также вступили в войну, играя роль транзитных государств для германских войск. Рано утром, с первыми раскатами рева моторов фашистских бомбовозов, ринувшихся к нашим городам, грянули залпы орудий финской и румынской сторон.

Страшно даже и подумать: теперь и нашей стране пришлось услыхать зловещий рев вражеских самолетов, увидать черную свастику на их крыльях и почувствовать смертоносные разрывы германских бомб.

Я раньше мало интересовался воздушной войной между англичанами и немцами, так как она очень пассивна и однообразна[94]; теперь же я возымел е ней некоторый интерес, ибо каждый сбитый фашистский аэроплан английскими самолетами и зенитными батареями – это уже помощь нам; тем меньше Германия сможет бросить на русский фронт своих летающих аппаратов-стервятников.

К вечеру к нам пришла Гага. Нам пришлось с мамой уговорить по телефону Бубу, чтобы та позволила своей дочке у нас переночевать, так как теперь Москва не зажигалась, и можно было бы легко свернуть себе шею где-нибудь в таких центральных, ранее кишевших полной жизнью частях Москвы, как улица Горького, Охотный ряд и Театральная площадь.

Я кончаю писать, а то уже темнеет… Окна мы еще не замаскировали, так что нам приходится отсиживаться уже второй вечер в темноте.

А Москва! Наша Москва, сияющая вечерами заревом миллионов огней, искрившимися вереницами освещенных окон!.. Где теперь ее краса?!

24-го июня. Эту ночь я никогда не забуду! Гага и мама улеглись на кровати, а я на своем обычном месте – на диване.

Я почувствовал, что меня кто-то тормошит за плечо. Я открыл глаза… Было дьявольски темно… еще была ночь…

Гага стояла возле дивана и каким-то странным голосом говорила:

– Вставай скорее! Тревога!!! Слышишь?!

Радио было включено, и я слышал ровный, спокойный, но душеубивающий, монотонный голос диктора, говорившего:

– Граждане, воздушная тревога! – Это было ужасно! Сквозь открытое окно с улицы доносились ревущие звуки заводских гудков и вой оглушительных сирен… Эти звуки я никогда не забуду… Это была какая-то душераздирающая бешеная гармония звуков, которая потрясала воздух над всем мрачным темнеющим городом…

У меня внутри что-то оборвалось… я быстро вскочил, но в темноте не мог своею быстротой угодить нетерпению мамы и Гаги.

– Скорее, ч-черт! Ну, чего ты возишься, как дурак! – торопила меня Гага, и я слышал в ее голосе испуг.

– Да, погоди ты, господи! – огрызнулся я, почему-то одеваясь довольно спокойным образом. На меня тревога подействовала лишь в первые моменты пробуждения; теперь же я быстро овладел собой, хотя у меня против воли яростно колотилось сердце…

«Боже! – подумал я. – Немцы под Москвой! Кто бы мог подумать?! Ну и времена!»

Самое трудное было нацепить сандалии, и я, в жгучей темноте, орудуя ими, злобно изрыгал все известные мне проклятия и ругательства.

С улицы и по радио неслись зловещие звуки сирен, которые так действовали на нервы, что я удивлялся, как только Луна от их дьявольского воя не перевернулась вверх «дном».

Во всем подъезде слышалось хлопанье дверей… Жильцы, заспанные и наспех одевшиеся, похожие на сборище бесов, катились на улицу в убежище.

Откуда-то издалека гулко прозвучали громоподобные залпы… Зенитки!!!

– Проклятие! – проскрежетал я. – Неужели они бьют по немецким самолетам? Не верю просто! Непостижимо!

Поток бегущих людей направлялся к заднему двору. Там, под 15 подъездом, находилось убежище, в двери которого исчезали испуганные толпы.

– Гага! – сказал я, улыбаясь. – Сенсация на весь мир! Первая бомбардировка Москвы! Что ты на это скажешь? А?

Она лишь в ответ проскрипела яростно зубами, но это обращалось не ко мне, а к тем, кто, толкаясь, лез вперед, задерживая всех остальных.

– Не бойся! Бомбардировки сейчас не будет! – сказал я ей. У меня в голове возникла осторожная мысль, что это учебная тревога[95].

В подвале была тьма народу; все толкались, пробиваясь вперед, вглубь, где-то ревел младенец, а какой-то дяденька обозвал своего соседа «идиотом».

Я пристально вглядывался в глаза людей… Они все были широко раскрыты, а на лицах было отпечатано чувство непривычной близости угрозы смерти.

Я, очевидно, имел такой же вид, хотя сам не замечал этого и хотя старался быть спокойнее… Но сердце так и толкало меня в грудь…

Наконец, поток остановился… Кругом стояли массы смертных, а некоторые забрались на груды кирпичей и пыльных ломаных стульев, которые не успели еще убрать из этого подвала. У стены стояло корыто с известкой, был насыпан песок, так что это подземелье никак нельзя было назвать бомбоубежищем.

Свыше часа мы толкались в этом аду, пока не дали по радио отбой. Это был сладостный момент!

А днем мы узнали, что ночная тревога, действительно, была учебная. Ну, значит, немцы еще вражеской столицы не видали!

Жизнь сразу перевернулась… Всех ребят и тому подобных работоспособных жителей нашего дома погнали на церковный двор, где мы все у стен знаменитой церквушки, как кроты, копали землю, ссыпали ее в мешки и таскали к окнам подвальных помещений дома, готовя более надежные убежища. Даже четырехлетние малыши и то носили землю и песок в своих игрушечных ведерках… Война объединила всех.

Тут были даже скрипящие старушенции, которые яростно воевали с землей, не замечая, как они сами покрывались ее слоями, бешено разбрасывая комья глины и мокрого песка.

Газета мне сегодня была подтверждением моих горьких мыслей о неизбежных временных успехах фашистской оравы: я прочел, что немцы заняли Брест-Литовск. Это было удручающее известие.

25-го июня. Что-то новое, необычное влилось в мою жизнь с этой войной! Какое-то необъяснимое чувство тревоги и любопытства стало преследовать меня по пятам, и я видел, что так случилось не только со мною, но и многими другими: жажда газет, стремление к радиопередачам, необычное сердцебиение все время напоминали всем, что это – война, война с самым лютым врагом, способным на всякие преступления, война опасная и тяжелая.

Газета сегодня показала, насколько коварны и опасны германские захватчики: оказывается, на специальных самолетах немцы перебрасывают в наши тылы диверсантов и шпионов – самых отъявленных фашистских убийц, которые замаскированы под наших советских людей одеждами и формами бойцов нашей армии, агентов НКВД и милиционеров.

Эта коварная уловка заставила меня здорово-таки подумать над тем, как трудна будет борьба с этими негодяями. И нужно быть только самыми отчаянными подлецами, чтобы иметь нахальство облачать своих диверсантов в формы различных органов вражеской страны. Только фашистская мразь способна на такое беззаконное подлое преступление.

С подобными двурушниками уже ведут борьбу специально сформированные истребительные батальоны, которые при активной помощи населения советских сел и городов вылавливают переодетых скорпионов[96].

Наши самолеты в ответ на внезапные бомбардировки наших городов германскими палачами ринулись за границы враждебных нам стран и послали свои разрушительные бомбы в военные и промышленные объекты Варшавы, Люблина, Сулина и Констанцы, на которых взлетели к небу языки пламени горящей нефти и взрывающихся заводов[97].

Воображаю, какой замечательный вид имели наши соколы со светлыми красными звездами на крыльях, когда они парили над логовищами врагов.

Далее я прочел, что Румыния и Финляндия полностью предоставили свои территории Германии для нападения на нашу страну; таким образом, я увидел, что финны настолько забывчивы, что уже успели выкинуть из памяти уроки финской войны; ничего, наша армия им напомнит. Или они возгордились, понадеявшись на силу фашистской Германии, думая, что СССР окажется слабее ее? Посмотрим!

С большой радостью прочел я в «Правде» о движении солидарности и дружбы по отношению к нашей стране, которое возникло в Англии и Соединенных штатах. Власти Америки даже пожелали снять секвестры на наши фонды, а народы этих двух держав требовали на многочисленных митингах активной помощи и поддержки России![98] Таким образом, мы обрели могущественных друзей и союзников в борьбе с немецкими полчищами.

26-го июня. Сегодня из газеты я опять узнал много нового: оказывается, для поддержания наступательного духа солдат офицеры перед атаками спаивали последних, так что все пленные и раненые германцы, попавшие к нам, оказались настолько звероподобными и пьяными, что походили на каких-то животных с красными мордами и рычащими голосами.

В Лондоне на днях выступил Иден[99], который, подчеркивая свое отрицательное отношение к коммунизму, все же горячо призывал к помощи и поддержке России, ибо, как он говорил, теперь у Англии и русских есть единый враг – фашистские варвары, которые грозят уничтожением и России, и Британии. Из этих слов я понял, что для английского правительства сейчас важно не то, с кем они союзничают, а то, против кого ведут союз с той или иной страной; короче говоря, Англия шла не на дружбу с социализмом и коммунизмом, а шла на борьбу против вражеской ей Германии вместе с русским государством. Это было для нее самое важное в данный момент.

В стране нашей вспыхнуло патриотическое движение за перевыполнение всех норм на заводах и предприятиях, работающих для армии и для тыла. Волна митингов, прокатившаяся по всем предприятиям страны, показала, насколько русский и другие народы, входящие в семью советских людей, жаждут скорейшего разгрома Германии. Удивительные дела стали твориться на заводах и фабриках. Люди начали перевыполнять задания на несколько сот процентов и добиваться таких героических успехов, о которых раньше и нельзя было мечтать. Я читал про это в газете и только удивлялся, до какой силы и роста взлетел дух советского народа.

Погода была сегодня превосходная, и я решил полюбоваться на Москву, и увидел, что в ее обычной жизни произошли перемены: на стенах домов то там, то здесь пестрели яркие плакаты и лозунги, призывающие к борьбе и труду на страх врагам, увеличились очереди за газетами, и на всех трамвайных, автобусных и троллейбусных остановках стояли смертные, яростно шелестя громадными газетными листами.

В городе все же продолжала протекать спокойная обычная жизнь – это меня радовало!

Мысль о войне с Германией меня тревожила еще в 1939 году, когда был подписан знаменательный пакт о так называемой «дружбе» России с германскими деспотами и когда наши части вступили в пределы Польши, играя роль освободителей и защитников польских бедняков.

Эта война меня тревожила до такой степени, что я думал о ней как о чудовищном бедствии для нашей страны. Она меня тревожила больше, чем, допустим, война с Америкой, Англией, Японией или война с какой-нибудь другой капиталистической державой мира. Дело в том, что я был уверен и сейчас уверен в том, что стычки между средними, близкими в некотором роде «классовыми единицами» никогда не доходят до катастрофических величин, но если встречаются единицы, представляющие по своей структуре полные противоположности, тогда развертываются схватки яростные, свирепые и жесточайшие. Та же система применима к войнам между различными странами земного шара. Центром этой системы может быть капитализм, который разделяется на две близкие единицы – капитализм с демократическими наклонностями и капитализм с агрессивными стремлениями. Первый способен породить социалистическое общество, а второй, в свою очередь, обратное – общество империалистов, то есть получается отдаление единиц по своим идеям и настроениям. Наконец, эти две единицы рождают совершенно противоположные по своим структурам величины: социализм переходит в коммунизм, построенный на правде, честности, равенстве, на свободе, а империализм способен перейти в свою острую фазу – фашизм, который воспевает рабство, потоки человеческой крови и слез, уничтожение целых народов и т. п. варварские преступления, перед которыми бледнеют ужасы инквизиции.

Если бы, например, начали между собою борьбу капиталистические страны или какая-нибудь капиталистическая страна с нашим государством, то эти войны не принимали бы чересчур яростного жестокого характера, но тут дело касается двух стран, административные деления которых представляют из себя полные противоположности по своим идеям: в войне стала участвовать наша социалистическая держава, защищающая интересы коммунизма, против фашистской Германии, следовательно, в эту войну возможно ожидать любых отклонений от военных законов, так как эта схватка будет самой чудовищной, какой еще не знало человечество, ибо это встреча антиподов. Может быть, после победы над фашизмом нам случится еще встретиться с последним врагом – капитализмом Америки и Англии, после чего восторжествует абсолютный коммунизм на всей земле, но эта схватка уже не должна и не может, все же, быть такой свирепой, как нынешняя наша схватка с фашистской Германией, ибо то будет встреча единиц более близких.

Я всегда с мрачным настроением думал о неизбежной нашей схватке с фашизмом, так как знал, что в ходе войны обычная ее так называемая физическая фаза обязательно перейдет в свирепые, нечеловеческие формы – фазы «химической» войны и войны «бактериологической».

В доказательство этого я могу напомнить Женевскую конференцию 192__г., на которой все страны мира даже такие незаконные этапы жизни человека, как война, и то решили вставить в рамки законов, где отвергались в войне применения химии, бактериологии и пыток военнопленных[100].

Воюя между собой или с нами, капиталистические страны, я думаю, придерживались бы этих законов, но то, что фашистское государство в борьбе с нами как с социалистическим или, вернее, с коммунистическим государством, будет обходить эти правила – в этом я уверен.

Короче говоря, нашей стране (кто знает? – может быть, и мне лично) придется испытать действие отравляющих веществ и эпидемий чумы или холеры…

Вообще можно сказать, что, если немцы имеют головы, то они, вообще не должны бы применять эти жестокие две формы войны, как химическая и бактериологическая, ибо это – палки о двух концах, особенно последняя, ибо и отравляющие вещества, и эпидемии острозаразных болезней вполне легко могут захватить и тех, кто их привел в действие. Так что здесь требуется дьявольская осторожность, особенно при применении бактериологии.

Очень прискорбно видеть, что в данное время силы науки работают на уничтожение человека, а не для завоевания побед над природой.

Но уж когда будет разбит последний реакционный притон на Земле – тогда воображаю, как заживет человечество! Хотелось бы и мне, черт возьми, дожить до этих времен. Коммунизм – великолепное слово! Как оно замечательно звучит рядом с именем Ленина! И когда поставишь рядом с образом Ильича палача Гитлера… Боже! Разве возможно сравнение? Это же безграничные противоположности: светлый ум Ленина и какая-то жалкая злобная мразь, напоминающая… да разве может Гитлер что-нибудь напоминать? Самая презренная тварь на Земле способна казаться ангелом, находясь рядом с этим отпрыском человеческого общества.

Как бы я желал, чтобы Ленин сейчас воскрес!.. Эх! Если бы он жил! Как бы я хотел, чтобы эти звери-фашисты в войне с нами почувствовали на своих шкурах светлый гений нашего Ильича. Уж тогда бы они сполна почувствовали, на что способен русский народ!

Вечером сегодня я узнал о постановлении московских властей, в котором запрещалось населению и транспорту находиться на улицах города после 24-х часов ночи. Таким образом, наша Москва все больше и больше входила в непривычную, странную для всех жизнь в военных условиях.

27-го июня. Сегодня утром я дожидался газеты с огромным нетерпением, желая узнать новости с запада. Новости оказались неплохими: крупнейший нефтяной центр Румынии Плоешти пылает, лишая германскую армию лишних порций горючего[101]. Советские бомбардировщики сделали свое дело! Нефтебазы в Варшаве также горят, подожженные зажигательными бомбами, сброшенными нашими краснозвездными соколами.

На второй странице «Правды» у небольшой статьи был напечатан снимок первого немецкого солдата, добровольно перешедшего на нашу сторону. Это был улыбающийся молодой парень, которого звали Альфред Лискоф[102]. Он обращался с воззванием к своей армии, где писал о своем чудесном пленении в России, в котором он чувствует себя лучше, чем в родной ему Германии. Он призывал солдат германской армии сдаваться добровольно в плен, обещая со стороны наших бойцов гуманное отношение. Я был рад, что еще не всех членов немецкого народа удалось Гитлеру своим чудовищным фашистским террором лишить разума и приравнять к животным. Один из этих уже воспользовался наличием мысли и оказался у нас.

Я сознаюсь вам, что мысли мои насчет химической и особенно бактериологической войнах очень заинтересовали меня. Сегодня днем я обшарил все свои библиотечные запасы, но тома энциклопедии, которые были у нас, мне мало кое-чего дали, и я отправился к Гаге, зная, что у них число томов энциклопедии во много раз превышает наши богатства.

Был чудесный летний день! Вопреки законам природы, на улицах, залитых ослепительными лучами солнца, не было никаких признаков пыли, и вереницы автомобилей бесшумно скользили по раскаленным мостовым, не оставляя за собой в воздухе ни пылинки.

Я с большой охотой прошелся пешком по городу, несмотря на то, что была чрезвычайно убийственная жара.

Гага была дома, и мы вдвоем стали с интересом рыться в энциклопедиях, отыскивая сведения о чуме, холере, сапе, проказе, сибирской язве и о прочих остроинфекционных болезнях. Видимо, я свою двоюродную сестру сильно заинтересовал этим, ибо она охотно вела со мной разговоры во время этого занятия на темы, касающиеся бактериологии и ее применения в военных целях.

Я искал в сведениях о болезнях не столько повествования о заболеваниях и их процессах, сколько сведения насчет борьбы с этими болезнями. И против чумы, и против холеры существуют прививки, но это настолько сложные антитоксинные вещества, что их почти можно не принимать во внимание. От чумы иногда можно несколько огородиться, покрыв тело дегтем, но это тоже спорное средство. Непосредственного оружия против этой ужасной всепожирающей эпидемической болезни, к сожалению, нет. Чтобы подавить очаг этого бедствия, нужно лишь варварски и беспощадно сжигать всех больных; тех людей, которые общались с ними; все, что окружало их; нужно уничтожать грызунов, которые разносят бактерии чумы, и ни в коем случае не употреблять в пищу сырых продуктов. Но ведь все это – средства, предупреждающие болезнь, но не средства лечения!.. Не следует этого забывать, так что, если человек подвергся нападению чумных бактерий, то судьба его уже зависит не от медицины, а от самой болезни! И если болезнь оказалась в легчайшей форме, что случается чрезвычайно и чрезвычайно редко, то пусть больной благодарит богов: он, может быть, останется в живых!

Против холеры же непосредственное средство есть – его знал я давно. И, как это ни странно, это удивительно простое оружие, несмотря на то, что сама болезнь столь опасна, эпидемична и беспощадна. Это не прививки и не лекарственные настойки, а… простая горячая вода!.. Это объясняется тем, что вибрионы холерные нестойки в смысле высокой температуры. Достаточно сказать, что температура тела курицы, равная 42 градусам, смертельна для этих микроскопически малых убийц. На основании этого великим Пастером были произведены замечательные опыты. Куры, имея высокую температуру тела, не болеют холерой, но те, у которых Пастер искусственно понизил степень теплоты крови при введении в их организмы вибрионов, холерой заболели; следовательно, если заболевший холерой человек примет горячую ванну, вода в которой будет нагрета выше немного, чем 40 градусов тепла, от чего сам организм больного также нагреется до определенной температуры, безусловно, превышающей температуру человеческого тела, то этот счастливец может смело, без колебаний считать себя здоровым на все сто процентов. Если температура человеческого тела не убивает холерных вибрионов, то горячая ванна в 40-41-42 градуса вполне посильна в доставке человеку такого количества лишнего тепла, чтобы в его организме эти ужасные бактерии погибли все до единой[103].

И так как в войне больше всего возможны применения бактерий чумы и холеры, то я и обращал на эти две болезни больше внимания, чем на все остальные, выше мною перечисленные.

Я скажу прямо, что эти две болезни я уважаю… Уважаю их, хотя они считаются бедствием для целых городов, областей, целых стран и даже материков; уважаю их за то, что они на своем пути сметают все; за то, что они идут вперед, как черные лавины, проглатывая сотни и тысячи жизней на своем пути; уважаю за их силу, за трудности борьбы с ними, за трепет перед ними всего живого, за их умение превращать цветущие сады людей в страшные пустыни почерневших трупов, за их жестокость, беспощадность, за их способности опустошать края, за молниеносную свирепую распространенность вглубь и вширь… Это странное уважение двух смертей, но разве не содрогнется душа при одном только произнесении столь короткого, но неописуемо ужасного и страшного слова «чума»…

28-го июня. То, что вчера для меня было только лишь соображениями, сегодня оказывалось реальностью. «Правда» сегодня рассказала в сводке нашего командования о том, что Италия, которая также, по приказу Гитлера, воевала с нами, пустилась в своей печати на провокацию в пользу Германии. Газета «Мессаджеро» на своих страницах повествовала о том, что СССР якобы готовится к химической войне против Германии.

Из всего этого можно заключить, что немцы сами готовятся к применению химического оружия против нас. Ну вот, первые зачатки жестокости в нашей схватке с фашизмом начинают проявляться: какие они все же изверги – травить массы людей ядами, словно каких-то убойных животных или вредных насекомых! Ну и звери![104]

Провокация – любимый шаг фашизма. Если фашисты задумают какое-либо новое преступление против врага, то, чтобы снять с себя ответственность, они спровоцируют общественное мировое мнение, свалив это на голову противника. Таким образом, если фашистская печать заикнулась о том, что Россия будто готовится применить отравляющие вещества против немцев, значит, именно немцы и готовятся к химической войне. Это все легко понять.

Не успел я окончить возиться с газетой, как звякнул телефон – то звонил Мишка, который мне сказал, что, как только грянула война, он, не будучи дураком, взобрался на поезд и прикатил из Крыма обратно в свое логовище. Я сейчас же помчался к нему, так как он обещал рассказать мне кое о чем весьма интересном.

Мы удобно расположились в его комнатке, и Стихиус начал с того, что рассказал мне, как он поглощал в Крыму горы фруктов и реки молока. Я в это охотно верил, так как видел, что из старого Мишки, иссушенного и придавленного школой, народился загорелый смертный с большой солидностью в своей фигуре.

– Завидуешь, мошенник? – спросил он, самодовольно усмехаясь.

Я тяжело вздохнул и отчаянно упрекнул Стихиуса в том, что он не привез мне эдак вагончик или два крымских яблок.

Но вскоре мне пришлось завидовать Мишке кое в чем другом. Дело в том, что во время бомбардировки Севастополя он находился в его районе и был ночью разбужен тяжелыми взрывами фугасных бомб. Еще ничего не понимающий со сна, он видел, как вдалеке врезались в ночную мглу яркие стрелы прожекторов, как такие стрелы небольшими группами ловили в воздухе невидимого врага, и как ярко вспыхивал вражеский самолет, освещенный тремя или четырьмя прожекторами.

– Если б ты только видел, какая это картина! – говорил Мишка. – Я просто засматривался, забывал все кругом. Особенно здорово, когда наши истребители заходили снизу на пойманный самолет прямо по лучам прожекторов. Немец-то их не видит, а они прямо в него стучат пулеметами. Черт подери, я даже и не думал, что это война, ей-богу. Со мной в вагоне ехали летчики, так они рассказывали о первых пленных немецких летчиках. Говорят, это рослые, красивые молодые люди! Только злобные очень, дьяволы. Рассказывали еще, что самолеты у них очень уж хорошие. Главное то, что раскраска у них свирепая: есть среди них самолеты черного цвета, а на крыльях белые круги с красной свастикой.

– Ишь ты! – не утерпел я. – Сочетание цветов оригинальное! Черный, белый и красный! Хоть и изверги, а вкус художественный имеют, черти!

– Да, красиво выглядит, как представишь себе, – согласился Мишка. – Мне вообще везет! – сказал он потом.

– А что?

– Да наш поезд проскочил благополучно, а то рассказывали в дороге, что немцы иногда поезда обстреливали с самолетов. Прямо с бреющего полета из пулеметов по окнам. Вот, канальи, а?

– Это не военные-то поезда обстреливали?

– Ну, а то как же! Звери ведь. Им-то плевать, что за поезд – советский и ладно.

Затем мы поругали вдоволь «храброе» правительство Румынии, о котором упоминалось сегодня в газетах; дело в том, что наши самолеты уже не раз бомбардировали Бухарест, и правители Румынии, струсив, смылись из столицы в неизвестном направлении[105].

После этого Мишка предложил сходить в школу, чтобы глянуть, как она себя чувствует в военные времена. Я, конечно, не отказался, и мы отправились.

Во дворе школы мы встретили Давида Яковлевича, очевидно, вышедшего прогуляться со своей малышкой, лежавшей в коляске. Мы разговорились с ним и постепенно вошли во вкус. Ясно, что мы разговаривали о нынешней войне с Германией.

Я завел разговор о химических и бактериологических средствах на войне. Наш учитель сказал, что применять химию немцы, вероятно, будут пытаться (здесь он упомянул сегодняшние сообщения и провокации итальянской печати), но, что касается бактерий, то это еще вопрос спорный, ибо, наделив вражескую территорию эпидемиями остроинфекционных болезней, немцы вряд ли смогут захватить ее без риска попасть под косу своего же оружия, так как край этот может превратиться в пустыню из гор человеческих трупов.

Под конец мы коснулись даже таких вопросов, которые касались желанного будущего, и Д. Як. уверял нас, что ни о каком перемирии с Гитлером теперь быть не может и речи, так что борьба будет до полного уничтожения мирового фашизма, т. е. нам, может быть, еще удастся съездить в свободную новую Германию, а, может быть, и в Германию советскую.

Школа наша пустовала, классы были неприветливы, и мы с Мишкой решили выплыть на божий свет, чтобы пройтись по городу.

Д. Як. во дворе уже не было, когда мы вышли, так что никто и ничто не задерживали нас в оградах школы.

Весь остаток дня мы со Стихиусом провели вместе, так как Мишка не хотел отпускать меня, пока мы не наболтались с ним вдоволь.

29-го июня. К сожалению, наступление немцев продолжается. Наши части отступают, предоставляя фашистским армиям оставленную территорию. Безусловно, это происходит от того, что главные наши силы все еще не подведены к фронту, и нам приходится жертвовать родной землей, но сохранять жизни бойцов.

В газете я прочел о том, что около Киева приземлился немецкий пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-88», команда которого добровольно сдалась в плен. Снимок пленных летчиков был помещен тут же. Я просто наглядеться не мог на этих орлов. Честное слово, славные парни. Это были Ганс Герман, Адольф Аппель, Вильгельм Шмидт и Ганс Кратц – немецкие летчики, которые обратились с воззванием к своим собратьям, где писали, что они уверены в поражении Германии, и что они не желают сбрасывать бомбы на беззащитных мирных жителей за интересы, как они выразились, «собаки – Гитлера»[106].

Я долго рассматривал лица этих молодых людей и не мог поверить, что эти люди могли летать на самолете со свастикой на хвосте…

С начала войны во многих московских кинотеатрах появились новые и возобновились старые антифашистские фильмы. Подгоняемый новыми событиями, которые принесла нашей жизни эта война, я решил обязательно просмотреть эти картины. На днях я был на Арбатской площади, где в кинотеатре «Художественном» смотрел уже который раз «Профессор Мамлок»[107]. Эта картина – одна из самых моих любимых. Я видел там штурмовиков – свирепейших из фашистов, видел там зловещих чинов «СС», т. е. эсэсовских отрядов, которые несут в Германии миссию палачей в гестапо. Эти эсэсовцы, облаченные в мрачные черные формы, с белыми воротниками и черными галстуками, с красными повязками и черной свастикой на левых рукавах, с изображениями черепов в петлицах и на черных фуражках, с ремнями на подбородках, как полагается, еще свирепее и еще более жестоки, чем штурмовики, ибо отряды «СС» ведут службу выше, чем штурмовики, и набираются из самых отъявленных и самых бесчеловечных извергов из фашистской партии.

Сегодня я смотрел картину «Семья Оппенгейм»[108], где также фигурируют и штурмовики, и эти дьявольские эсэсовцы в своих зловещих черных формах. Я видел на экране, как они врывались в клинику, избивали профессоров-евреев, сбрасывали оперируемых с операционных столов, громили больницы, так как в них работали еврейские врачи, всех неугодных им они считали коммунистами, и нужно было видеть, что они вытворяли при этом. Видимо, их рвет на части от одного слова «коммунизм», до того они ненавидят то, что свято для нашей страны.

Нужно сказать, что в военное время подобные картины играют роль лучшей агитации против фашистских палачей и варваров, ибо я сам, когда видел на экране, как они бандитствуют и инквизитствуют в своей стране, думал: «Вот они какие, те, с которыми мы теперь встретились. Действительно, таких тиранов, таких зверей нужно только уничтожать! Уничтожать до полного истребления их!»

30-го июня. Вчера вечером ко мне позвонила Цветкова, от которой я узнал, что в нашей школе устраиваются ночные дежурства на случай воздушной тревоги. Она просила меня с кем-нибудь подежурить в школе этой ночью до 4-х часов утра. Я согласился и дал знать об этом Мишке.

Ночь мы провели прекрасно. К 12-ти часам ночи, когда уже весь город давным-давно был погружен во тьму, мы с Мишкой отправились в школу. Москва-река отражала только звезды на небе, но ни отражений светящихся окон, ни отблесков красно-рубиновых звезд Кремля не было теперь в чернеющей пелене реки. И кто знает, когда теперь наша Москва вновь начнет по вечерам вспыхивать вереницами огней и пятью яркими кремлевскими звездами?…

Всю ночь мы просуществовали в канцелярии, занимая диван, стоящий возле окон, плотно занавешенных маскировочной бумагой, не пропускающей света.

Мы смотрели журналы, которые захватил с собой Стихиус, болтали о войне и высказывали свои тревожные мнения насчет ее перспективы. Мишка тоже разделял мое мнение, что на этот раз наша страна сильно пострадает от вторжения врагов. Фашисты – это не белофинны и не японцы. Когда страна наша встречалась с этими последними, тылы наши совсем даже и не чувствовали того, что творилось на границах; другое же дело теперь.

На наше счастье, тревоги в эту ночь не было, и наше дежурство прошло спокойно.

1-го июля. В эту ночь я спал безмятежно, но только до определенного часа. Я был разбужен своей мамашей. Была дьявольская тьма, и я ничего не мог узреть из всего, что находилось в комнате, когда я приподнялся.

Мама мне что-то тревожно кричала, но я ее не слыхал; я слышал лишь ледяные, отчеканенные слова диктора из радио:

– Граждане, воздушная тревога!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.