Глава 33. Ох уж эти души!

Глава 33. Ох уж эти души!

Однако оставаться на базе после того, что случилось, не было никакой возможности. Хозяйка даже речи не заводила об этом: наш отъезд в Москву – само собой, как говорится…

Я же чувствовала себя крайне неловко. Сотрудники базы, все без исключения, на мою погибель, меня искренне жалели.

Они-то знали от Хозяйки, что за «сердце» у меня было!

Стыдоба!

Особенно неловко было перед самой Хозяйкой. Она меня видела в состоянии далеко не из лучших – а если я ещё и бредила? Оййй…

Иногда я злилась – подумаешь, испортили заезд элегантной даме! Ну и что, что пару-тройку светских мероприятий из-за нас пришлось отложить?

Ходили слухи, что чуть ли не из клана верховного правителя кто-то собирался базу осчастливить своим присутствием…

А это не шуточки – под такое дело дали бы кучу денег из спецфондов – на благоустройство территории хотя бы.

Дело тоже нелишнее.

И вот всё сорвалось – из-за меня.

Перед самым отъездом Хозяйка снова пригласила к себе на беседу.

– Хотите совет? – спросила она.

– Спасибо.

– Спасибо – да? Или спасибо – нет?

– Ну, как же – нет, если мы живём в этом самом «да»?

– В чём живём?

Она пристально на меня посмотрела.

– В стране Советов.

Она улыбнулась, но лёгкая тень досады всё же пробежала по её лицу.

– Ладно, вас не переделаешь, я вижу. Я кивнула.

– Лучше и не пытаться.

Она, чуть насмешливо улыбнувшись, величественно прошествовала к высокому шкафчику, отомкнула маленьким ключиком резную дверцу – откидную доску, выставила на неё бутыль рома, рюмочку и, немного помолчав, плеснула, не глядя, из бутыли. Послышался странный жалобный звяк.

Она посмотрела длинным рассеянным взглядом поверх моей головы, потом быстро опрокинула рюмку, зажмурилась, слегка причмокнула, убрала бутыль, заперла дверцу, наконец, сказала:

– Приедете домой, сразу берите отпуск. Обязаны дать. Никаких отговорок не принимайте. Если что, действуйте напористо. Плюньте на всё и приводите свои собственные дела в порядок. А по осени возвращайтесь на кафедру.

– Куда?

– К своим академикам, в науку. Нечего гнить в этой зловонной дыре. В одиночку такую махину не своротить.

– Плетью обуха, хотите сказать?

– Ну, что-то так.

– Спасибо, золотой вы человек, – сказала я искренне. – Вы столько сделали для нас! Но…

– Никаких но! – она сердито махнула рукой. – Уж точно, завод озолотил ваш детский дом. Да только всё не впрок.

– Верно, верно…

– Только не очень понятно, кого больше – детей или саму вашу дирюгу.

– Вы даже знаете её прозвище?

– Я многое знаю. Из того, что вам никогда не узнать. И потому мой вам совет – уходите оттуда. И как можно скорее.

– Тамара Трофимовна! Я там не одна. Ещё ведь есть люди. И они тоже работают изо всех сил. Я не могу предать их, не говоря уже о своих воспитанниках. Не справимся сами, пойдём искать помощи – у вас, к другим шефам пойдём. Но будет исправлять положение. Всем миром. А вдруг да и справимся?

Она засмеялась мелким рассыпчатым смехом – будто стеклянные бусинки покатились по полу.

– Не надоело?

– Ничуть.

– Я за месяц с небольшим ошалела от ваших наглых деток, более избалованных тварей с роду не видывала.

Я вздохнула, сама не знаю – почему. То, что выделывала со мной она, можно было бы сравнить с маневрами морского судна – она то насильно тянула меня, стараясь развернуть против курса, то пыталась взять на буксир. Однако лечь на новый курс у судна никак не получалось.

– Если по правде, то и мне тоже всё осточертело – до невозможности. Но прикипела я к ним, понимаете? – сказала я.

– Понимаю – душой приросла, – усмехнулась Хозяйка.

– Это так.

– И что теперь?

– Не знаю, что мне удастся для них ещё сделать, но я буду стараться изо всех сил.

– А они остались? Силы, говорю, остались? Она засмеялась.

– Ещё целый пуд и маленький вагончик. Я семижильная. Они у меня в душе. Жилы эти…

– Ох уж эти души! – всплеснула она руками, совсем как какая-то патриархальная старушка. Тут только я заметила, как изменилась, постарела она за эти дни… – вы хоть понимаете, на что посягнули?

Я наивно улыбнулась и пожала плечами.

– Ни на что не посягаю, я просто пытаюсь исправить некоторые искажения нашей жизни в той сфере… Но она меня весьма сердито прервала.

– На саму сугь, не знаю, понимаете хоть вы это сами или не до конца. Ваша деятельность – это какое-то извращенное народничество, толстовство, или что-то в этом роде. Это наглость, в определённом смысле. Живите, как люди, и всё будет хорошо.

Я полезла в бутылку.

– Нормальная деятельность, что в ней такого сверхъестественного?

– Да то, что для этих целей целые институты созданы. Тысячи дармоедов сидят на шее народа, вот пусть и ломают головы, как всё это исправить. Вам-то что – больше всех надо?

Я слабо пыталась возражать.

– Детский дом сродни стихийному бедствию. Это должно касаться всех. Здесь каждый имеет моральное право вмешиваться. И потом, настоящих людей, готовых с головой окунуться в это варево, катастрофически не хватает. Каждый кадр на учёте. Нет, что вы, уходить мне никак нельзя.

Она замахала руками, и я заметила, что перстней и колец на её пальцах вроде как стало поменьше.

– Ну, бог с вами, вы и в самом деле какая-то поперечная. Что-то раньше вы казались мне покладистей. Да…

– Простите, если что не так, – смиренно сказала я. – Это, конечно, ошибочное мнение. Я – ужасный человек. Но я не могу ни изменить себя, ни изменить своему делу. Вы спасли меня на свою голову. Простите меня.

– Ох уж этот высокий штиль! – сказала она с ироничной улыбкой на сахарных устах.

– Всё равно простите, я от сердца.

– Ну, пусть, замнём эту тему. Вот вам от нас небольшая компенсация – это завод выписал для вас премию.

– Премию?

– Премию, премию…

– За что?

– Да просто так. Некуда заводу деньги девать. Дай, думают, дадим мы этой воспитателке пару десяток на бедность…

Я от души расхохоталась, она тоже улыбнулась.

– Штраф с меня надо взять, а не премию давать. Нет, я не могу взять эти деньги.

– Послушайте, – снова строго сказала Хозяйка. – У вас шмонали?

– Шмонали.

– Занять есть у кого?

– Не знаю… Не спрашивала.

– То-то же.

И она решительно вручила мне конверт с деньгами. Пятьдесят рублей новенькими хрустящими червонцами.

– Спасибо…

– Этого вам хватит, пока отпускные получите. Требуйте, они должны вам оплатить. Вы здесь работали, они – отдыхали. Так что требуйте.

– Постараюсь.

– Нет, вы мне обещайте.

– Хорошо.

– На дорогу вашим обормотам выписан сухой паёк, надеюсь, не оголадают. Фруктов возьмёте столько, сколько загрузится в автобус на свободные места. Вот накладная.

Я поблагодарила её и отправилась собирать пожитки. Перед самым отъездом мы с детьми пошли к морю – прощаться. Дети вели себя смирно, не орали, не носились, не подкалывали друг другу. Искупались, сидим на берегу, смотрим на закатное небо. Плотные малиновые облака постепенно разбегаються, и солнце, внезапно одержав ослепительную победу, решительно пробивает своими лучами огромную брешь в тёмной перистой полосе, уже у самой кромки горизонта. В яркой полоске света блеснула фантастическими крылышками крупная вечерняя бабочка. Я посмотрела на Огурца – у него на голове, в белёсых длинных волосах смешно устроились большие кипарисные чешуйки… Он поймал мой взгляд и почему-то заплакал. Мне стало неловко. Грустно как-то. Ворчливым голосом, привычно, почти по-домашнему шумит прибой… Нам его будет очень не хватать.

– А жалко всё-таки уезжать, да? – сказал кто-то из мальчишек тихо, печально, с душой, но из-за грохота волн я не расслышала – кто.