Глава 36

Глава 36

Офис комиссии

Вашингтон

19 мая 1964 года, вторник

Коллеги Нормана Редлика не могли не заметить, как он напуган. В апреле Джеральд Форд усилил закулисную атаку на Редлика в надежде убедить коллег вытеснить Редлика из состава комиссии, пока его присутствие не причинило существенного ущерба всей комиссии. У Форда появилось новое оружие для борьбы: к марту ФБР подготовило полный отчет о прежней деятельности Редлика, включая многолетнее участие в группах борьбы за гражданские права и свободы – подрывных группах, по мнению ФБР.

Некоторые другие конгрессмены-республиканцы в то же время вели вполне откровенную кампанию против Редлика, к ним присоединилась группа влиятельных правых журналистов и радиокомментаторов. В зале заседаний конгрессмен Эд Герни, республиканец из Флориды, назвал сам факт назначения Редлика в комиссию «немыслимым нарушением безопасности США»¹, ведь этому человеку предоставили доступ к совершенно секретным правительственным документам. Радиообозреватель и ведущий газетной колонки, ярый антикоммунист Фултон Льюис, бывший в свое время ближайшим союзником сенатора Джозефа Маккарти, подхватил знамя этой кампании. Ряд газет выступили с передовицами, направленными против Редлика. «Абсолютно непостижимо, как председатель Верховного суда мог принять или позволить принять в комиссию в качестве одного из ключевых сотрудников человека с левацким прошлым и историей гражданского неповиновения»², – громыхал The St. Louis Globe-Democrat. «Немыслимо держать в комиссии человека, открыто противостоящего антикоммунистической политике США». В мае The New York Times опубликовала краткую хронику этого противостояния под заголовком: «Среди помощников Уоррена – сторонник красных».

В комиссию пришло столько писем с разоблачениями Редлика, что его заместителю Мелу Эйзенбергу поручили составить единый вариант ответа, который рассылался в защиту Редлика. «Комиссия не располагает никакими сведениями, которые заставили бы нас усомниться в честности и лояльности профессора Редлика и его безусловной преданности работе этой комиссии и интересам Соединенных Штатов»³, – говорилось в письме. Был также заготовлен текст, который секретари комиссии могли зачитывать по телефону в ответ на звонки людей, возмущавшихся участием Редлика в комиссии⁴.

Расследование ФБР сосредотачивалось на его работе в руководстве Чрезвычайного комитета по гражданским свободам⁵. Также в материалах ФБР были данные о протесте Редлика против смертной казни, что считалось потенциальным признаком подрывных взглядов, и о подготовке им апелляций по делам смертников, находившихся в тюрьмах штата Нью-Йорк. Вместе с другими преподавателями права и студентами-юристами Редлик в период между 1960-м и 1963 годом спас от электрического стула пять человек. Журнал Life приводил слова Редлика: он-де стремится к полному запрету смертной казни в штате, а пока эта окончательная цель не достигнута, «спасая приговоренного от электрического стула, я отменяю смертную казнь хотя бы для него».

Свидетели, дававшие ФБР показания о личности и репутации Редлика (коллеги по Университету Нью-Йорка, соседи по принадлежащему университету зданию в Гринвич-Виллидж), отзывались о нем лучше некуда. Из их рассказов складывался образ человека пусть раздражительного и с большим самомнением, но безоглядно преданного идее справедливости. Даже те немногие из допрошенных, кто не любил Редлика, критиковали его за то, что поклонники сочли бы скорее достоинством. Например, управляющий зданием жаловался агенту ФБР, что Редлик пытается ниспровергнуть социальные барьеры, требуя для прислуги права пользоваться пассажирскими лифтами.

Возмутившись нападками на Редлика, молодые сотрудники комиссии заступились за него перед Рэнкином, протестуя против «маккартизма» Форда и его «охоты на красных» – так они охарактеризовали поведение конгрессмена. В 1964 году маккартизм был еще вполне свежим воспоминанием, и некоторые коллеги Редлика опасались за его дальнейшую карьеру и даже за его безопасность, если Редлика уволят, да еще столь публично: он бы никогда больше не получил государственную должность, подразумевающую допуск к какому-либо уровню секретности.

Эйзенберг, самый близкий к Редлику человек в комиссии, уверял, что никогда не видел на его лице выражения страха, «он оставался внешне бесстрастен, как игрок в покер»⁶. Другим эта ситуация запомнилась иначе. «Редлик боялся, – утверждал Дэвид Слосон. – А я боялся за него».

Жена Редлика Ивлин, работавшая педиатром на Манхэттене, вспоминала это время как «трудный период» для всей семьи. В нападках на Редлика нередко чувствовался налет антисемитизма. Ивлин запомнилось, как она была оскорблена, услышав во время визита в свой загородный дом в Вермонте чей-то отзыв о ее супруге – «еврейчик при Эрле Уоррене». Был в то лето и момент паники, когда возле дома в Вермонте послышался выстрел. Ивлин подумала, что стреляли в ее мужа – из-за этой кампании в Вашингтоне. «Я очень напугалась и вызвала полицию»⁷, – рассказывала она. Полиция пришла к выводу, что стрелял кто-то из местных парней на охоте.

Рэнкин тем временем не мог определиться, насколько решительно ему следует отстаивать Редлика. Нанял Редлика именно Рэнкин, отвел ему ключевую роль в составе комиссии, и ответственность за возникший конфликт тем самым ложилась на Рэнкина. Позднее он пояснял, что был задет тем, что Редлик умолчал о своих связях с Чрезвычайным комитетом по защите гражданских свобод и другими «подрывными» группами. Рэнкин считал, что Редлику следовало об этом предупредить.

Получив отчет ФБР, Форд и вовсе отказался от каких-либо компромиссов: он хотел убрать этого 38-летнего профессора права из состава комиссии. Не уйдет сам – пусть его уволят. Форд добился особого заседания комиссии для обсуждения этой проблемы. Уоррен и Рэнкин назначили дату: 19 мая. Ситуация казалась настолько серьезной, что явились все семеро членов комиссии.

Уоррен открыл собрание, но тут же передал слово Рэнкину. Тот сказал, что членов комиссии собрали, чтобы ознакомить с результатами новой, более тщательной проверки прошлого Редлика и Болла, которую провело ФБР⁸. Повторное расследование по Джозефу Боллу было спровоцировано жалобами активистов правого крыла из Калифорнии, которые все еще, годы спустя, припоминали Боллу, как тот публично критиковал Комитет Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности за охоту на коммунистов среди юристов Западного побережья. Рэнкин доложил, что в отчете ФБР отсутствуют указания на связи Болла с какими бы то ни было подрывными организациями, и члены комиссии единодушно согласились оставить Болла в числе сотрудников. «Он нам позарез нужен», – напомнил Рэнкин.

Основную проблему, как понимали все члены комиссии, представлял собой Редлик. Рэнкин начал с признания, что чувствует некоторую ответственность за возникший конфликт, ведь «это я пригласил Нормана». Он напомнил членам комиссии о блистательном послужном списке Редлика-юриста, начиная со Школы права Йельского университета, которую тот закончил первым в своем выпуске 1950 года, о его работе профессора по налоговому праву в университете Нью-Йорка. «Я знал о нем только хорошее» – но не был ли умышленным выбор временной формы глагола? Рэнкин продолжал: «Хотя лично я не испытываю никаких сомнений в лояльности мистера Редлика как американского гражданина или в добросовестности его работы в комиссии», однако известие о его участии в «подрывных» группах оказалось неприятным сюрпризом. «Я знал, что он глубоко интересуется гражданскими правами и свободами, – пояснил Рэнкин, – но не знал, что он состоял членом Чрезвычайного комитета по гражданским правам».

Рэнкин предупредил комиссию о том, насколько трудно будет подобрать Редлику замену и какой проблемой обернется его уход для комиссии, ведь именно Редлику поручалось составить и написать заключительный отчет. «Он потратил очень много времени, больше, чем кто-либо другой, – сказал Рэнкин, – он знает нашу работу изнутри, как не знает ее никто». Редлик читал каждый отчет о расследовании, поступавший в офис комиссии – десятки, сотни тысяч страниц, и с его уходом терялись и все накопленные им знания. Рэнкин также просил членов комиссии принять во внимание моральные последствия увольнения Редлика. Его коллеги «чрезвычайно огорчены этой кампанией… Они работали в тесном сотрудничестве с Редликом и вполне убеждены в его безусловной лояльности».

Настал черед Форда, и он начал с похвалы человеку, увольнения которого так упорно добивался. «Я хочу занести в протокол: способности профессора Редлика произвели на меня существенное впечатление. Он поистине замечательный человек. И я полагаю, что он внес существенный вклад в нашу работу, в работу комиссии. Он всегда был чрезвычайно усерден и добросовестен».

Форд подчеркивал: он хочет воздать Редлику должное и не собирается возводить на него напраслину. «Я изучил отчет ФБР и не нашел там и намека на принадлежность Редлика – теперь или в прошлом – к коммунистической партии». Тем не менее у Редлика имелись связи со многими неодобряемыми правительством или даже потенциально опасными левыми группами. «Мне кажется прискорбным, чтобы такой умный и достойный во всех отношениях человек был замешан в подобных делах». Форд напомнил коллегам, что несколько месяцев назад он пытался предотвратить такого рода неловкие ситуации и именно с этой целью советовал не брать на работу в комиссию людей «с радикально правыми или радикально левыми» связями. Тем не менее Редлик был нанят.

– Полагаю, факты говорят сами за себя: мы не можем продлить его контракт, – заявил Форд и предложил проголосовать за увольнение. – С учетом открывшихся обстоятельств предлагаю не продлевать контракт Нормана Редлика после 1 июня.

Началось обсуждение, и у Форда появились основания надеяться на победу. Еще трое юристов – Рассел, Купер и Боггс, а также Аллан Даллес поддержали Форда. Рассел сказал, что собранный ФБР материал представляет Редлика «прирожденным крестоносцем – он будет бороться за какое-либо дело до конца своей жизни». При этом Рассел сделал оговорку:

– Я не хочу бросить тень на его репутацию или патриотизм… но он был связан со множеством групп-«попутчиков». Лично я не готов взять на себя ответственность и оставить его в комиссии.

Боггс сказал, что Редлика критикуют и демократы, и республиканцы.

– У нас, в Конгрессе, это вызывает озабоченность, – сказал он. – От этого нельзя отмахиваться. Нужно принимать решение.

Спасти Редлика, таким образом, мог только Уоррен, который приобрел в Калифорнии, а затем и в Верховном суде заслуженную репутацию человека, умеющего привлекать оппонентов на свою сторону. Теперь он вознамерился продемонстрировать членам комиссии, как это делается. Даже годы спустя Рэнкин будет с восхищением вспоминать то выступление Уоррена.

Членам комиссии, а также многим ее сотрудникам было хорошо известно, до какой степени Уоррен презирает Форда. Не случайно председатель Верховного суда начал свою речь с того, что использовал против Форда его же собственные слова:

– Я наблюдал за работой профессора Редлика и разделяю мнение, выраженное конгрессменом Фордом, – заговорил Уоррен. – Я считаю его талантливым человеком и я пришел к выводу, что этот человек усердно и преданно трудится в комиссии. Я знаю, что сотрудники, все до единого, согласны с этой оценкой и считают величайшей несправедливостью эту кампанию, развязанную незначительным числом членов Конгресса.

Не было необходимости напоминать членам комиссии, что в «незначительное число» входил и сам Форд.

– Если комиссия поддастся давлению и уволит Редлика, тем самым Редлик будет заклеймен как дурной гражданин, а подобное пятно не смыть до конца жизни, – продолжал Уоррен. – Оно ляжет на его супругу, на его детей… Мне сообщили, что некий журналист, освещая происходящее в Конгрессе, указал домашний адрес Редлика – разумеется, чтобы запугать его семью. И мне сообщают также, что их запугивали, и этому не будет конца, пока мы не устраним эту несправедливость».

После этого Уоррен перешел в прямую атаку на Форда. Он заявил, что, если Форду и его сторонникам в самом деле хочется уволить Редлика, нужно провести в комиссии слушания и дать тому возможность защищаться.

– Самое меньшее, что мы можем для него сделать – организовать суд, на котором он сможет оправдаться и доказать, что он законопослушный американский гражданин, – сказал Уоррен. – Так принято делать в Америке.

Поначалу Уоррена поддержал лишь один член комиссии, Макклой. В характерной для него манере он приводил доводы не страсти, но разума: Редлик, «несомненно, порой увлекается политическими вопросами», но риска для безопасности он не представляет.

– Думаю, если бы я знал об этом с самого начала, я бы возражал, – признался Макклой, – но что толку плакать над пролитым молоком.

Уволив Редлика, комиссия продемонстрирует свою слабость перед давлением справа и тем самым окажется уязвима для критики слева.

– Увольнение Редлика никакой пользы нам не принесет, – рассуждал Макклой. – Это порядочный человек, добросовестный юрист, пусть даже в политике он склоняется влево.

Рэнкин добавил два предостережения членам комиссии, оба весьма серьезные. Во-первых, без Редлика им придется писать отчет самостоятельно или искать другого столь же неутомимого работника, как тот, которого они собрались уволить. «Не думаю, что вы готовы взять на себя задачу писать отчет», – заявил он членам комиссии так, словно другого выхода у них не останется. А еще членам комиссии следует призадуматься вот о чем: если они уволят Редлика по соображениям безопасности, тем самым они признают, что позволили «подрывному элементу» месяцами рыться в материалах, среди которых имелись и самые секретные правительственные документы. Подобное обвинение – «самое страшное, что может случиться с комиссией».

Первым на попятный пошел Рассел.

– Мы так и так окажемся в проигрыше, – забеспокоился он.

И Форд, посрамленный – меньше всего ему хотелось брать на себя роль прокурора на том трибунале, который предлагал организовать Уоррен, – снял с повестки дня свое предложение.

– Я бы не стал брать на работу в комиссию человека, связанного с организациями или кампаниями крайне левых или крайне правых, – повторил он, – но я не буду настаивать. Полагаю, я и так уже достаточно подробно выразил свое мнение для протокола.

На том Уоррен поспешил закончить собрание. Редлик остался сотрудником комиссии, и ему предстояло в ближайшие дни взяться за заключительный отчет.

Коллеги Уоррена с восторгом и облегчением приняли эту весть. Умолкла ожесточенная критика председателя Верховного суда: придя на защиту Редлика, Уоррен оправдался в глазах молодых сотрудников, и они вновь видели в нем поборника честной игры и порядочности.

Благодарность Редлика проявилась в его отношении к работе. Прежде он принадлежал к числу тех штатных юристов, которые противились требованиям поторопиться и перейти к написанию заключительного отчета, но теперь, когда ему сохранили место в комиссии, Редлик с готовностью стал выполнять пожелания Уоррена, в том числе пошел навстречу его требованию подготовить заключительный отчет в ближайшие недели. «Отношение Редлика к делу изменилось, – вспоминал Берт Гриффин. – Все стало по-другому. Теперь, когда Уоррен сохранил работу за ним, Редлик уже не возмущался, что его торопят выполнить работу быстрее, чем мы все считали возможным. Уоррен спас его шкуру, и Редлик не мог этого не понимать»⁹.