Великий князь Михаил Александрович – Н.С. Брасовой

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Великий князь Михаил Александрович – Н.С. Брасовой

26 февраля – 8 марта 1916 г. – Каменец.

Моя дорогая душечка Наташа, вот уже девять дней, как мы расстались и, к сожалению, совершенно зря, ввиду того, что здесь я живу уже семь дней, выжидая, когда, наконец, подготовят мне подходящее помещение в Копыченцах. Я в этом вопросе не виноват, потому что все кругом знали о предстоящем моем отъезде на позицию, а, кроме того, мне и в голову не могло прийти, что помещение для меня не подготовлено. Мне страшно досадно, что целая неделя прошла совсем зря, когда мы свободно могли бы ее провести дома. Вяземский отсюда выехал в день же приезда, чтобы там все подготовить, а я рассчитывал выехать на другой же день. Но не тут-то было! Оказалось, что в том местечке огромное количество частей, госпиталей (или лазаретов) и штабов и что, таким образом, не оказалось ни одного свободного дома. Юзефович туда также отправился вслед за Вяземским, ну, и теперь это дело наладилось и, кажется, завтра вечером можно будет отсюда уехать. Поедем мы на Гусятин к генералу Щербачеву, т. е. в штаб VII армии, – мой корпус находится в VII арм[ии], а не в IX. А из Гусятина мы прямо поедем в штаб 2-го кавалерийского корпуса – в Копычинце.

Расставшись с тобой, я перешел в свой вагон (1 класс Ник[олаевской] ж.д.), который оказался совсем новым и благодаря этому чистым. Ко мне зашел ген. Безобразов (насколько я его знаю, он очень хороший человек) и высказал мне свое мнение, что мне следовало бы получить Гвардейский кавалерийский корпус, если только такой будет сформирован, как это предполагается. Его убеждение, что мне обязательно следует находиться в Гвардии и что он об этом скажет Государю. Я ему сказал, что лучше об этом не поднимать вопроса, тем более что теперешнее мое назначение только что вышло и неудобно его теперь менять. Кроме того, я не думаю, чтобы Государь согласился бы на это, по той же причине.

В настоящее время меня в Гвардию совсем не тянет, ибо там поневоле придется заниматься политиканством, а я этого не умею и ненавижу. Кроме всего этого, туда будет входить и Кирасирский полк, значит, мне постоянно придется сталкиваться с офицерами этого полка, ты будешь тоже против этого, и вообще с этим назначением было бы связано столько новых осложнений в моей жизни, что и конца не было бы всем неприятностям, и без этого у меня достаточно удовольствий, затруднений и осложнений на каждом шагу, j’en ai vraiment asser de tount cela! (Я действительно устал от всего этого! – фр.). Я только и мечтаю, когда придет то время, когда мы сможем уехать за границу и хотя бы несколько месяцев в году спокойно там жить. Конечно, и в Брасове чудно было бы проводить несколько месяцев в году. – Но я отвлекся, продолжу описывать свою жизнь, в данное время жизнь холостяка.

На следующий день мы приехали в Бердичев, и я съездил с визитом к генерал-адъютанту Иванову (хороший, простой и честный человек). Завтракал я с ним и несколькими лицами его штаба. – Мы должны были ехать дальше в 4 ч. дня, но ввиду сильнейшей метели мы уехали только на следующий день в 7 ч. утра. Пока я брился, наш поезд проходил Винницы и я живо вспомнил то время, когда мы там жили; с тех [пор] уже прошло 15 месяцев. В Каменец приехали только через 28 часов по выезде из Бердичева. До завтрака я поехал к генералу Лечицкому, который был очень любезен. Завтракали мы у него, и было множество офицеров его штаба, а также человек десять английских моряков (ныне служащие в Балтийском флоте), которые получили небольшой отпуск, посетили Москву, а затем приехали сюда, чтобы ознакомиться со здешней обстановкой и жизнью в окопах. Про их лица и говорить нечего, пресимпатичнейшие, как у большинства англичан. На другой день у меня завтракал ген. Лечицкий, его нач[альник] шт[аба] ген. Санников, ген. Келчевский и поручик Буксгевден. Днем я сделал визит [архи]епископу Митрофану, а потом он у меня пил чай. Это тот, который был у меня в Виннице в твоем отсутствии и который спросил меня «как имя Вашей супруги, чтобы я мог молиться о ней». – Я его теперь спросил, помнит ли он твое имя? Он ответил, что, конечно, помнит. Он простой, скромный, умный и симпатичный, но он очень болен сердцем.

Живем мы в губернаторском доме, широко размещены и удобно, ни мы ему не мешаем, ни он нам. Он простой (т. е. губернатор) и симпатичный, бывший правовед, окончил училище вместе с Петей [Ольденбургским]. Жена его совсем молодая, некрасивая, но также очень естественная и откровенная, у них 4-х месячная девочка. Мы несколько раз с ними обедали, а затем два раза играли в тетку. Несколько дней тому назад мы на автомобилях поехали в одно имение в 15 верстах отсюда. Из-за снега дорога была местами убийственная. Там мы пересели на сани и до места охоты еще проехали верст 6–7. Наконец, стали на номера, должны были выйти кабаны, но кроме зайцев ничего не было. После первого загона мы закусили, там же в лесу у саней, а затем еще было три загона, и только под самый конец охоты вышел кабан, конечно, не на меня, а на Ларьку [Воронцова-Дашкова], который и был им убит. Это красивое имение, все большие овраги, поросшие грабом и дубом, есть озеро. Мы проехали мимо усадьбы. Дом новый, из белого камня, некрасивый, большие оранжереи, также проехали мимо сахарного завода. Хозяин Журовский находится в Одессе. – Жить в Каменце я бы не желал, почти одни жиды, отвратительная мостовая, хотя летом виды здесь должны быть красивые около реки. Город расположен по обе стороны реки, берега страшно обрывистые и высокие и по одной стороне реки довольно большой парк. Я раз сделал маленькую прогулку по городу, смотрели на вид, Каменец, когда-то принадлежал туркам, и еще сохранились с того времени башни и стены. Зашли также смотреть старинный костел, переделанный из мечети. По дороге домой за нами шла большая толпа жидов, после чего я решил больше не выходить. Вообще я сижу в своей комнате, как сурок, и без конца читаю. Кончил читать «Русский барин», я совсем не ожидал такого трагичного конца; мне понравилась эта книга, только мне очень интересно было бы узнать, кто другие действующие лица, как, например, Мими, Чагин и т. д. – Затем я прочел записку Шиловского, которая меня очень заинтересовала. Как она попала ко мне, я не знаю, потому что адресована она была на твое имя. Читаю также (Дальше утрачена пятая страница письма, которая по ошибке находится в деле 22, л.38–39 об.; здесь текст восстановлен. – В.Х.) «Новое Время», когда она приходит, а, кроме того, раз пять в день получаются агентские телеграммы, так что я очень хорошо осведомлен о всем, что творится на земном шаре. – Все это я писал утром и днем. Мы только что пообедали, и мне хочется еще немного поговорить с тобою сегодня вечером. Ты мне сегодня сообщила очень неожиданную и печальную весть о кончине бедного Андрея Толстого. Что это с ним случилось, разве он был болен, или умер неожиданно? – Он мне нравился, и мне его очень жалко. Ужас как много умирает знакомых и близких людей! – Третьего дня ты мне написала, что Джекушка болен почками; на меня известье это очень сильно подействовало, и еще грустнее стало на душе, но, к счастью, сегодня, ты пишешь, ему немного лучше. Я так надеюсь, что он скоро поправится, наш общий верный и милый песик. А что у него еще с когтем, почему ему вырвали этот «ноготь», как ты телеграфируешь? – Мне интересно знать, как ты провела день в Москве и что делаешь в Петрограде? Наверное, посещаешь выставки картин, ездишь по старьевщикам, видаешься с Ольгой Павловной, Капнистами и Шлейферами, или же у них карантин еще не кончен. – Мне тяжело и досадно вспоминать твое несправедливое отношение ко мне за все последнее время. Это тяжелое чувство меня не покидает ни на одну секунду, и нравственно я себя чувствую очень и очень скверно, униженным, пришибленным и без всяких надежд в будущем. Самое главное то, что ты меня больше не любишь, как прежде любила, я знаю, что это так и вот в этом-то и состоит мое горе, непоправимое горе! Ты, может быть, будешь меня разубеждать, что это только мне кажется, или, что еще хуже, – употребить известную твою фразу, что «ты сам в этом виноват», но это будет несправедливое и шаблонное осуждение ничем не заслуженное. Тут не в обвинении дело, того или другого лица, а в утерянном чувстве; была любовь к человеку, а теперь ее нет и ничем не вернуть. Заметил я это уже давно, еще, когда были за границей, а за последнее время я это чувствовал все больше и больше. И страшное дело (а может быть, это и всегда бывает так), я стал сам себе теперь противен, скучен и несносен, и я не знаю другого более неинтересного человека, каким я чувствую себя, и каким я теперь стал.

1-го марта. Местечко Копычинце (название это не следует разглашать). – Дорогая моя Наташечка, продолжаю тебе писать после двухдневного перерыва. Я сегодня очень расстроен, узнав сегодня от тебя, что ты заболела и второй день уже лежишь. Бедная моя душечка, и при этом эта пытка быть в разлуке с тобой, как все это тяжело и невыносимо грустно. Я надеюсь, что это не бронхит, а просто простуда, которая скоро пройдет. Где ты так могла простудиться? Теперь будь осторожна и пробудь лучше несколько лишних дней в постели, кроме того, это просто полезно немного отдохнуть, потому что ты слишком постишься и утомляешься, когда бываешь в Петрограде. – Моя обычная боль в правой стороне желудка почти ежедневно дает о себе знать, но все-таки понемногу уменьшается. Это несносная вещь, которая мне мешает и вообще расстраивает. К сожалению, это в связи с нервами, которые делают с человеком все что хотят, и сила воли тут ни при чем. В Брасове я начал себя чувствовать хорошо (в первый раз после дифтерита), но, к сожалению, мы там так недолго оставались, что я не успел, как следовало окрепнуть и, возвратившись в неблагоприятные за все последнее время гатчинские условия, снова начал чувствовать себя хуже. Грустно, что нельзя жить спокойно и по-человечески в этом милом местечке, и жалко, что ты его разлюбила, но ввиду этих обстоятельств придется покинуть этот родной уголок; мы поедем туда, куда тебе больше захочется. Я так желал бы тебя видеть наконец совсем счастливой, удовлетворенной и спокойной, да! больше (так в письме. – В.Х.) всего на свете. – Сегодня выехал первый курьер из Гатчины, и я жду с огромным нетерпением весточку от тебя, только боюсь, что она будет очень коротенькая из-за твоей болезни. Я также очень рассчитываю, что ты мне пришлешь фотографии от Кодак, а, главным образом, твои портреты от Боассона, которые меня страшно интересуют. – На сегодня я кончу, время пить чай, а потом и спать, завтра продолжу. Спокойной ночи, моя Наташа, крепко жму тебя и нежно целую.

2 марта. – Жду твою телеграмму; так так надеюсь, что ты себя чувствуешь сегодня лучше, моя дорогая Наташечка. – Чтобы не забыть, напишу сейчас относительно сына Крачковского. За несколько дней до моего отъезда я был у Михневича (начальника Главного штаба) и сказал ему, что, вероятно, в скором времени молодой Крачковский будет призван на военную службу, что здоровье его очень слабое, нести строевую службу он не сможет, а поэтому прошу его устроить хотя бы в качестве писаря в Главном штабе. Он мне обещал так сделать, только для этого нужно, чтобы Крачковский заблаговременно явился бы к Михневичу, как только он узнает о своем призыве на службу. Пожалуйста, передай все вышесказанное Вере Николаевне теперь же. В последние дни до моего отъезда была большая суета, и я совсем забыл об этом, ибо мог бы сам передать это дело по телефону.

В день отъезда из Каменца мы во второй раз поехали на кабанов. Охота была в имении Крупенского, кто он не знаю, его не было там. Ехали мы всего 15 верст на автомобиле, затем по имению на лошадях верст 7. Всего было пять номеров, четыре загона; стреляли все, кроме меня, ко мне выходил кабан, я даже целился, но мелкий лес был такой густой, я был уверен, что пуля до него не долетит и поэтому решил не стрелять. Местный доктор убил небольшую свинью, которая имела вид домашней – черная с белыми пятнами; губернатор и Керим ранили по кабану. Погода была отвратительная: ветер, холод и темнота. Я вернулся обратно с головной болью. После обеда я поехал прощаться с Лечицким, и затем с поездом отправились в Гусятин в штаб VII армии, куда прибыли на следующее утро и завтракали в штабе армии с генерал-адъютантом Щербачевым, хороший, энергичный генерал и симпатичный человек. Днем оттуда выехали сюда по железной дороге и через полтора часа были уже здесь. Дом, в котором мы, т. е. [Н.А.] Врангель, [И.И.] Воронцов [-Дашков], Керим [Эриванский], [В.А.] Вяземский и я, помещаемся, вполне приличен, стоит на большой дороге Тарнополь – Залещики, в самом мес. Копычинце. Конечно, местечко это загажено страшно и переполнено, дороги в данный момент очень и очень трудно проходимы из-за глубокой грязи, а главным образом снега, которого мало, но местами небольшие, но крепкие заносы. Пока это не исправится, мне приходится сидеть дома, разъезжать почти невозможно. Мои три дивизии находятся в резерве и довольно далеко отсюда. Последние дни аккуратно читаю «Новое Время». – Сегодня прочел статью Меншикова «Дума в опасности». К сожалению, книг читать не успеваю, т. к. накопились разные бумаги, которых много и надо раньше с ними покончить. – Пока кончу и сфотографирую мои две комнаты. – Твоей телеграммы пока все еще нет, а уже половина третьего.

4 марта. – Моя нежная Наташечка, вчера я получил от тебя две телеграммы, в первой, которая пришла около 6? ч., ты написала, что Джеку совсем плохо, а во второй, которую я получил в 11 ч. веч[ера], ты меня извещаешь о его смерти. Наташа, это известье меня просто ошеломило, мне не верится, что мы могли так неожиданно потерять нашего горячо любимого и преданного Джека. Не скрою от тебя, что я в данный момент страшно плачу и не могу выразить тебе всю ту грусть, которую я переживаю, и она тем более сильна, что мы так далеко друг от друга. Ты телеграфируешь: «Бедный Джек умер сегодня 6 ч. вечера, наш старый добрый друг, проживший с нами все лучшие годы нашей жизни». Вот уж действительно наш старый добрый друг; я никогда не видел более преданного и который признавал бы исключительно своих двух хозяев и больше никого. С ним связана вся наша жизнь, т. к. он всюду нам сопутствовал, я почти не могу вспомнить места, где бы он не был вместе с нами. Боже мой, как грустно, как ужасно тяжело! Осталось одно воспоминание о нем. Но он был счастлив у нас, и мы его всячески баловали, всегда любили и ценили, как нельзя больше. К счастью, наш дорогой Джекандуля был снят почти на каждой карточке, это хоть маленькое утешение. Моя душечка Наташа, если б ты знала, как мне за тебя тяжело; я знаю, что ты теперь испытываешь, потому что сужу по себе. Помни всегда, всегда, что мои мысли, весь смысл моей жизни, вся моя любовь, наконец, все мое существо, все сосредоточено вокруг тебя, и только тебя одной. Скажи мне, что ты в этом убедилась, знаешь и чувствуешь, что это так! – Ах, это проклятая война, сколько она принесла и принесет бед и горя. Мое самое большое горе это быть в разлуке с тобой. Меня охватывает постоянно какой-то страх и невозможная тоска, и то и другое чувство настолько сильно, что выразить словами не могу. Нет, Ангел мой, без тебя и вдали от тебя я жить не в силах, не могу! – Когда же кончится эта пытка? – Я недавно послал тебе телеграмму, в которой советую положить бедного Джека в свинцовый ящик. Это удобно по той причине, что, если мы впоследствии переехали бы из Гатчины, можно будет легко отрыть этот ящик и перевезти его куда угодно. Я надеюсь, что ты так и сделаешь, т. е. заказала такой ящик. – Как твое здоровье, меня это тоже волнует; страшно надеюсь, что сегодня ты здорова, только не выходи из дома раньше полного выздоровления, а то легко опять заболеть. В Гатчине был солнечный и, как ты телеграфировала, первый весенний день, а здесь, несмотря на юг, страшная сырость, неба не видно, беспросветная, нависшая белая масса. Я солнце видел в последний раз в среду, 17 февраля, когда мы были в Киеве, вот уже две с половиною недели, а мне кажется, что, по крайней мере, месяц прошел с тех пор, как мы расстались. По приезде в Гатчину успела ли ты покататься или погулять? Катаются ли дети с горки, много ли снега или он немного уменьшился? – Я так ясно все себе представляю, наш милый садик и уютный дом и последовательно, что в нем делается каждый час. Боже мой, что за мука не быть дома, т. е. с тобой. Когда будет хорошая и нехолодная погода, то разреши детям покататься с горы в царском саду с матросами, тем более, что теперь осталось всего несколько дней до окончательного таяния снегов, это для них такое удовольствие; обратно они могут прийти пешком, тогда нет опасности им простудиться.

5 марта. – Уже половина шестого, а телеграммы от тебя еще нет. Но, что странно, что до сих пор курьер не приехал, даже «Новое Время» мы получаем на пятый день, так что все-таки думаю, что он сегодня приедет. Грусть и тяжелое чувство на душе продолжаются и мысли о милом нашем Джеке – не покидают меня ни на минуту. Вчера вечером ты телеграфировала мне, что заказала ящик, а сегодня похоронишь его в саду. Мне не верится, что это так, все кажется, что это скверный сон. Я во сне видел Джека два раза и видел, что он ожил. Надо будет заказать хороший камень, лучше всего мрамор, с числом и годом. В прошлом году я тоже очень скучал по тебе, но так как теперь, мне кажется, что я еще никогда так не томился, один Бог видит, что творится в моей душе. Это малодушие и не хорошо поддаваться такому настроению, но мои нервы, вероятно, разъехались за последние полтора года и вот почему мне теперь так трудно. Я только и спокоен, когда живу около тебя и дома. – Вчера Ларька и Вяземский ездили в штаб дивизии по делам, это верст тридцать южнее этого места и привезли мне оттуда два букета белых лесных подснежников (посылаю тебе два цветочка), но странно то, что солнце здесь не светило уже месяц и, насколько я помню, в прошлом году эти первые цветочки появились недели на две позже. Сегодня утром приехал батюшка [Поспелов] и отслужил всенощную, а завтра обедню в Руссинской церкви. Всенощную служить будет в моей гостиной. Он, бедный, очень скучает в штабе Кавказской туз[емной] дивизии и чувствует себя одиноким. – Я посылаю две катушки для проявления, на них снято: охота в Каменце или, вернее, в 15 верстах от города, затем зала в губернаторском доме и затем здесь в доме две группы и моя спальня. – Как я люблю наш март месяц, когда еще снега много, но от теплых солнечных лучей он начинает таять; к концу месяца прилетают скворцы и певчие дрозды, вскоре снег исчезает, появляется травка, а еще раньше синие перелески, затем белые анемоны, прилетают зяблики, а в полях поют, взвиваясь высоко, жаворонки… все это, кажется, так далеко, так недостижимо, и сердце сжимается в груди, при таких мыслях и воспоминаниях, до физической боли.

7 марта. – Наконец, вчера приехал курьер, в общем, ехать сюда вовсе не так далеко, а просто сообщение пока плохое. Кроме того, вышла маленькая ошибка, вместо того, чтобы ехать на Волочиск – Тарнополь, ему было сказано ехать на Проскуров, Гусятин. Обратно он поедет завтра, я хотел его послать сегодня, да не успеть из-за неожиданного прибавившегося писания, как, например, двоюродной сестре, Лавриновскому и еще прочтение нескольких деловых бумаг. – Дорогая моя Наташа, очень благодарю тебя за твое длинное и интересное письмо. Я постараюсь немного ответить на него, а более подробно со следующим курьером. Два главных вопроса: 1) слухи о векселях; 2) о письме Лавриновскому. – Мне кажется, что опровергать даже не стоит, настолько это не выдерживает никакой критики. Наташа, не забудь одно, что я до сих пор за всю жизнь ни в какие грязные истории не попадал, и только в конце прошлого года, действительно, благодаря моему доверчивому характеру я мог бы [в] дальнейшем иметь неприятности, но к счастью этот вопрос теперь ликвидирован. Но ведь это не значит, что я буду продолжать делать ошибки. Наоборот, эта неприятная история будет служить мне тяжелым, но хорошим уроком, и уж, конечно, ничего подобного никогда не повторится. Мне только всю жизнь будет досадно и обидно вспоминать, что я мог сделать такую ошибку. Что же касается Георгиевского Комитета, то это другого рода вопрос, можно ему сочувствовать или нет, но, во всяком случае, дело это доброе и с участием знающих и умных людей, дело это должно пойти нормальной жизнью. По правде сказать, мне, конечно, приятнее было бы не принимать больше на себя никаких таких назначений, а согласился я только для того, чтобы принести какую-нибудь пользу. Прибавлю, что как жираровский вопрос, так и ризовский, принадлежат к одному и тому же периоду. Но как я не скрываю тот факт, что я в обоих этих вопросах сделал большую ошибку, так же верно и определенно я повторяю, что больше никогда, ничего подобного не повторится! Веришь ли ты мне в этом? – Теперь о [Н.П.] Лавриновском. На словах было бы так просто обо всем этом переговорить, а писать сложнее. Одним словом, новых штатов (которые я утверждал в декабре) я никогда не отменял, а только на время их задерживал. Когда мы были в Брасове, я боялся, что именно в этот момент Шацкий получит об этом уведомление, и телеграфировал Лавриновскому временно задержать реформу. В январе, я на словах сказал Лавриновскому, что хотел задержать эту реформу, только пока мы были в Брасове, еще прибавил, что Шацкий собирался в конце месяца, т. е. января, приехать с отчетами и чтобы Николай Павлович [Лавриновский] ему на словах сказал о новых штатах. Потом, т. е. в феврале, ты просила, чтобы я поговорил с Ник[олаем] Пав[ловичем] и уполномочил бы ему действовать, как было решено, что я и сделал, сказав, чтобы он вызвал Шацкого и ему все бы объявил. – Вот все, что могу тебе сказать про это дело. Ник[олай] Пав[лович] был мною уполномочен действовать, и почему он может себя считать обиженным мною и будто я ему в чем-то не доверяю, я понять этого не могу. Я ему верю и доверяю больше, чем кому-либо. Письмо посылаю ему с этим курьером и надеюсь, что [на] этот раз никто уж меня не обвинит. – Твои фотографии от Boissonas мне очень нравятся все, хотя ни на одной нет твоего настоящего выражения, все что-то немного искусственное. Я хочу иметь все твои фотографии и попрошу мне прислать обратно все твои фотографии. Они у меня будут находиться в конверте, я буду их вынимать и любоваться ими. Мои же фотографии все, кроме одной, в черкесске во весь рост, просто неприятны, я видеть не могу свои фотографии и больше сниматься не буду, противный урод никому не нужный, а если кому-нибудь и нужен, то только для тех, кому я могу быть полезен. Очень попрошу тебя выбрать две рамки для названной фотографии и прислать мне сюда, кроме того, дюжину фот[ографий] № 2 и № 5.

8 марта. – Кончаю сегодня утром это письмо. Пересмотрел еще раз мои фотографии и пришел к выводу, что кроме №№ 2 и 5 можно еще заказать № 3 – ? дюжины, № 6 – ? дюжины; где мы сняты вместе №№ 8 и 10, то лучшая из них № 8. № 1. – это лучшая твоя фотография по выражению, я же все дело порчу, поэтому меня следует оттуда изъять, а ты непременно закажи для себя этот твой портрет. Что же касается твоих портретов, то они мне все очень нравятся, и я очень прошу тебя мне их все прислать. Пожалуйста, закажи у Петерсона рамку в виде ширмы синюю, для всех твоих фотографий, которых 8 штук плюс № 8 (но, конечно, без меня). Но для этой рамки фотографии должны быть без полей, чтобы рамка не вышла бы слишком большой, и тогда она будет всюду со мной. Для безопасности надо сделать простой деревянный футляр. Кроме того, надо сделать три колечка, бывает, что негде ставить, тогда можно повесить. Это будет для меня самый приятный и дорогой подарок, только пришли его как можно скорее. Мне очень нравятся те две фотографии, снятые до плеч, они очень пикантны, нельзя ли только плечи сделать яснее и чтобы платье совсем бы не было видно, если можно, то закажи так. – Теперь окончу это слишком уж длинное послание. Нежностей никаких писать не буду, потому что они уж давно тебе надоели и не нужны, мне это больно, даже невыносимо, но это так, так и так! – Да хранит тебя Бог, будь здорова и береги себя, пораньше ложись и поменьше носись, нельзя так утомляться. – Целую твои руки.

Весь и, несмотря на все, пока еще, твой Миша.

ГА РФ. Ф. 622. Оп. 1. Д. 21. Л. 1–24 об.; Д. 22. Л. 38–39 об. Автограф.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.