ПРИЛОЖЕНИЕ № 1 Е. Филатова. Воспоминания о доме нашего детства, Большой Ржевский, д. 11[17]

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ПРИЛОЖЕНИЕ № 1

Е. Филатова. Воспоминания о доме нашего детства, Большой Ржевский, д. 11[17]

Мира Уборевич

Как-то весной я вышла погулять во двор и увидела там девочку моих лет, которую я раньше не видела. Она была одета в голубую шерстяную «двойку» (две кофточки – одна с короткими, другая с длинными рукавами), у нее были темно-русые густые волосы, подстриженные «под горшок», на косой пробор и круглое приветливое личико. Мы познакомились и стали играть в классики. Это была Мира Уборевич. До школы мы не очень часто виделись. Мира и Вета Гамарник учили немецкий язык, а мы с братом французский, Мира и Вета учились музыке в школе Гнесиных, а мы у частного педагога.

(…)

Помню Мирину детскую комнату. Светло-серые стены. Вместо бордюра красками, как тогда это делали, на деревянных багетах натянута голубовато-серая материя с детским рисунком. Когда Мира пошла в школу, материя была заменена на клетчатую. Часть же бордюра была заменена ящичками, в которых хранились разные мелочи. Несколько ящичков было заполнено бисером. Из него мы делали бусы, чехлы для карандашей и ручек и разные другие поделки. Нина Владимировна, Мирина мама, считала, что это занятие способствует развитию чувства цвета. Мире купили маленький письменный стол. Я тут же попросила, чтобы мне купили такой же. Детская комната была превращена в школьную. Вместо кровати была поставлена довольно узкая и твердая деревянная кушетка. Н. В. умела сочетать тогдашний ширпотреб с какими-то заказными вещами, причем создавался эффект единого гарнитура.

(…)

Мира была очень общительна и сразу завоевала сердца как мальчишек, так и девочек. Женя Шиловский, сын Елены Сергеевны Шиловской, мой брат Юра, Игорь Бунин (пропал без вести в первые дни войны), Борис Берман – все мальчики примерно нашего возраста и немного старше – старались выйти во двор, когда там гуляла Мира. Мы играли в мяч (круговую лапту на вылет), лапту, городки, казаки-разбойники. Нам родители купили крокет, и мы часто выносили его во двор. Было много всяких других развлечений, которые мы выдумывали сами. Например, по очереди бросали из окна открытки, фантики от конфет, которые тогда собирали почти все. Остальные стояли во дворе и ловили все это. Побеждал тот, кто сумел поймать больше всех.

Два раза мы ходили вдвоем с Мирой в театр. Первый раз на «Дневной спектакль «Дни Турбиных» во МХАТ. Спектакль произвел на нас огромное впечатление, несмотря на то, что нам было 11 – 12 лет. Очень жаль было погибшего Николеньку. Наши родители все были участники гражданской войны, мы много о ней читали и слышали, но впервые увидели непредвзятое описание того, что происходило по ту сторону фронта. Мы пели песни о гражданской войне, даже пытались сами сочинить мотив к стихотворению «Ночь прошла в полевом лазарете, день весенний и теплый настал, и при солнечном ярком рассвете молодой командир умирал». Тут же мы увидели впервые белых не как абстрактных врагов, а как людей, которым тоже больно, которые тоже умирают и страдают. Двор был нашим клубом. Мы всегда обсуждали там книги, спектакли и фильмы. Поэтому то, что смотрела Мира, нам тоже хотелось посмотреть, а Н. В. умела выбирать интересные детские спектакли и была в курсе театральной жизни. Поэтому мы смотрели не только традиционные детские балеты и «Синюю птицу», но и менее известные в то время «Три толстяка» и «Любовь к трем апельсинам». Таким образом, влияние Н. В. на наше театральное образование было весьма сильным.

Особенно мне запомнилось, как мы с Мирой ходили в театр во второй раз. Это был дневной спектакль в театре им. Вахтангова «Принцесса Турандот». Запомнился не только сам спектакль, но и сам день. Последний счастливый день в детской жизни нашего дома.

В театре же было все очень интересно. Недалеко от нас сидела Любовь Орлова, наш кино-кумир – живая, красивая, нарядная и улыбающаяся своей знаменитой улыбкой. Спектакль был оригинально поставлен, и нам это нравилось – у отца принцессы вафельное полотенце вместо бороды и т. д. Это делало происходящие на сцене жестокости не такими страшными. Как выяснилось позже, в реальном мире в это время происходили дела пострашнее. Отец Миры, Иероним Петрович был накануне арестован, как только он приехал в Москву, и возможно, что в то самое время, когда мы ужасались жестокости сказочной принцессы, подвергался очередному допросу. Н. В. встречала его на вокзале, видела, как его арестовали, и ждала обыска. Чтобы приготовиться к обыску и уберечь дочь от этой тяжелой сцены, она отослала Миру в театр. Туда и обратно нас провожала тетя Маша, домработница, которая считалась членом семьи. Мы пробовали от ее сопровождения отказаться, но Н. В. настояла на своем. Я всю дорогу боялась, что этот позор увидит кто-либо из наших одноклассников. Когда я вышла к вечеру во двор, на помойке и рядом с ней валялись разбитые пластинки, разорванные бумаги, какие-то выброшенные вещи. Сверху лежали две разбитые пластинки, одна – Вертинского «Молись кунак в стране чужой, молись кунак за край родной, молись за тех, кто сердцу мил, чтобы господь их сохранил», вторая пластинка была «Принесла далекая молва…» Обе эти пластинки произвели на меня очень сильное впечатление. Я представляла, как эмигранты тоскуют вдалеке от родины и ждут, когда для них сверкнет солнца луч – их простят, и они смогут вернуться на родину. Так я тогда понимала эти песни. Мне эти пластинки было очень жаль, я не понимала, почему так много пластинок сразу оказалось разбито, но склеить их было уже невозможно. Гораздо позднее я догадалась, что Н. В. хотела уничтожить все то, что как-то могло скомпрометировать И. П., а пластинки Вертинского, тем более такие, рассматривались в то время как явная крамола, хотя многие их привозили.

С Н. В. и Мирой мы как-то ходили в магазин тканей на Красной Пресне у Зоопарка. Н. В. очень хорошо знала архитектуру и рассказывала нам буквально о каждом доме, мимо которого мы проходили от улицы Воровского до Зоопарка. Купили мы ситец и сатин для физкультурных костюмов. Мире купили синий сатин в белый горошек для шаровар. Я не решилась на такую смелость и купила просто голубовато-синий сатин. Маша сшила Мире очень симпатичные шаровары и на уроках физкультуры она выглядела очень эффектно. Вообще вкус у Н. В. был изумителен. Я никогда не встречала женщин, умевших так красиво и с такой выдумкой обставить квартиру и так просто и красиво одеваться. У нее было безукоризненное чувство цвета, формы и меры.

Н. В. не просто любила свою дочь. По всему было видно, что она ей нравится, она ею любовалась, любила за ней наблюдать. Кроме случая, рассказанного моей мамой Н. Г. Ф., когда Н. В. наблюдала за игрой Миры во дворе, я вспоминаю рассказ отца много лет спустя после гибели Н. В. Он говорил, что как-то, мастеря что-то на черном ходу, он увидел Н. В., которая стояла у перил этажом ниже и, как птичка, вертела головкой то в одну то в другую сторону, наблюдая, как Мира поднимается наверх. Повернув голову почти на сто восемьдесят градусов, она ответила на папино приветствие, сбегала на кухню, где у нее что-то готовилось, и вернулась опять на свой наблюдательный пост. Отец был хирург, лечил многих военных дам из нашего дома, но Мирина мама была очень здоровый человек и никогда не обращалась к нему за медицинскими советами. Отца всегда поражала динамичность Н. В. и подвижность. Она правда была похожа на маленькую, аккуратненькую, подвижную птичку.

Вспоминаю последний приезд И. П. в Москву то ли перед, то ли после майских праздников 1937 года. Н. В., Мира и я находились в кабинете И. П. Мирина мама вытирала тряпкой пыль с окна, мы с Мирой отбирали книги, которые Н. В. рекомендовала Мире прочитать летом. Н. В. очень следила за Мириным чтением, и у Миры всегда были расставлены по полочкам книги, которые ей предстояло прочесть. Каждый из нас был увлечен своим делом, и мы не заметили, как в дверях появился И. П. Он остановился в дверях и молча наблюдал за нами. Каким-то необычным, грустным и долгим взглядом он смотрел на Н. В. Я до сих пор помню этот взгляд, часто старалась его понять, но так и не могу подобрать слова, чтобы его описать. В тот момент мне показалось, что он недоволен, что мы все забрались в его кабинет и там хозяйничаем. Эту молчаливую сцену прервала Мира веселым возгласом: «Папка приехал!». Мира бросилась на шею к отцу, а я тут же ушла домой. Менее чем через месяц его расстреляют, а я всю жизнь в памяти перебираю мельчайшие подробности этой встречи и никак не могу понять, знал ли уже он в тот свой последний приезд в Москву, что над ним нависли тучи, или же атмосфера Каменевско-Зиновьевского и Бухаринского процессов заставила его быть таким мрачновато-грустным. Вот так я его помню – стоящим в дверях, как всегда подтянутым, в ладно сидевшей военной форме, несколько начинающего полнеть, но очень пропорционально сложенного.

Вскоре прозвучал выстрел в квартире Гамарника, и не стало Яна Борисовича. Это было в то утро 31 мая, когда мы все пошли в школу на предэкзаменационную консультацию по географии. Консультация не состоялась, и мы, поболтавшись около получаса в школе, отправились домой. За эти сорок-пятьдесят минут, что нас не было, Вета осиротела. По внешнему виду нашего швейцара мы уже поняли, что что-то произошло. Вот что мне рассказывал мой отец об этом дне. Утром во время обхода его срочно вызвал к себе замполит и сказал: «Берите хирургическую сумку и бегом в квартиру Гамарника». Центральный военный госпиталь находится на Серебряном переулке, в семи минутах ходьбы от нашего дома. Когда отец прибежал в квартиру Яна Борисовича, Вета стояла у окна и плакала, прячась за портьеру. Она несколько раз повторяла: «Почему вы мне не сказали, что папа так тяжело болен, я бы не пошла в школу». Дверь моему папе открыла медсестра Марина Филипповна, которая уже несколько дней там дежурила, так как у Яна Борисовича было обострение сахарного диабета и ему часто приходилось делать уколы, врачи опасались комы. Медсестра сказала, что Я. Б. застрелился. Отец прошел в комнату Я. Б. Он лежал на кровати и тут же лежал небольшой револьвер.

Блюма Савельевна сидела в большой комнате какая-то вся окаменевшая и молчала. Марина Филипповна была в состоянии крайнего возбуждения и сказала отцу, что перед тем, как Я. Б. застрелился, в их квартиру пришли два человека, прошли в кабинет Я. Б. и, сказав ему несколько слов, вышли и сели на стулья в большой комнате, лицом к кабинету. Через несколько минут раздался выстрел. Один из пришедших встал, подошел к двери в кабинет Я. Б., приоткрыл ее и, не входя в комнату, повернулся и ушел. Второй последовал за ним. Когда раздался выстрел, Б. С. сказала: «Наконец-то все кончилось». Примерно за день до этого кто-то с кавказским акцентом звонил Я. Б., и из трубки несся сердитый голос и мат. Я. Б. был очень расстроен этим звонком. М. Ф. собиралась делать укол и стояла рядом.

За три дня до этого, 29 мая, между 10 и 12 часами утра мы с мамой и братом убирали балкон на черном ходу. Вдруг мама нам сказала: «С Я. Б. что-то происходит». Мы посмотрели вниз на балкон, который был сбоку. Я отчетливо помню темные волосы Я. Б., которые казались особенно темными на фоне его белоснежного подворотничка на расстегнутой гимнастерке, пальцы рук, запущенные в густые волосы, взгляд, как бы прощающийся с ярким весенним днем. От его позы, жестов, движений веяло отчаянием, крайним смятением.

Позднее мы узнали, что в этот день был арестован Уборевич, днем позже Тухачевский, так что поводов для потрясений было достаточно, но поведение Я. Б. говорило явно о каком-то еще личном потрясении.

Потом были похороны Я. Б. Мы с Мирой стояли на первом этаже, в глубине площадки, а сверху несли темный гроб. За гробом шли Блюма Савельевна, Вета, сестра Яна Борисовича и его шофер. Мы вышли на улицу вслед за гробом.

Последнее детское воспоминание о Мире – это проводы Нины Владимировны в Астрахань. Помню развороченную квартиру, часть вещей было перенесено в Мирину комнату, так как Н. В., очевидно, надеялась, что детскую не тронут.

Поражает, как в такой трагический момент Н. В. не теряла присутствия духа. Она попросила нас сходить с Мирой на Арбатский рынок и купить большой букет красных турецких маков. Это красивые большие многолетние цветы с красными лепестками и бархатно-черной серединкой лепестков. Я стала убеждать Н. В., что они очень быстро вянут, что в дорогу лучше взять пионы или лилии, но она настаивала на том, чтобы купили именно маки, сказав, что они ей больше нравятся. Мы пошли и купили большой букет. Вскоре приехала легковая машина, и Н. В. села в нее, бодро улыбаясь, из машины она помахала нам рукой. В другой руке она высоко держала букет красно-черных маков. Как всегда она была красиво одета и причесана.

Я часто вспоминала этот эпизод и только много позже, будучи взрослой, догадалась, почему Н. В. настаивала именно на красно-черных цветах. Это был вызов – траур по мужу и желание показать, что она все понимает и не склоняет головы.

Через несколько дней был причислен к «врагам народа» мамин двоюродный брат Сергей Сергеевич Каменев. Об этом говорили на собраниях в военных учреждениях, об этом говорила приставленная к нам приходящая домработница, очевидно, с целью узнать нашу детскую реакцию. Поползли слухи, что его прах вот-вот выкинут из кремлевской стены. В доме продолжались аресты. Часть вещей из квартир арестованных куда-то увозили, часть книг снесли в подвал, а часть мебели осталась и продолжала служить новым хозяевам квартир. В квартиру Уборевича въехал О. И. Гордовиков, а квартиру Гамарника занял Кулик, живший до этого над частью его квартиры. Он недавно развелся с первой женой и женился на Кире… с которой познакомился на юге. Но и она недолго прожила там – ее, ее сестру с мужем вскоре арестовали. На место красивой, элегантной Киры незадолго до войны пришла подруга Вали, его старшей дочери-десятикласницы.

Оставшиеся старые жильцы дома были в подавленном состоянии. Поверить в вину людей, которых мы знали, было трудно. В то, что они были немецкими шпионами, мало кто верил, а считали, что это какая-то жестокая внутрипартийная борьба и борьба за власть.

Мира все время говорила, что ее папа невиновен. От нее никаких известий из Астрахани не было. Позже мы узнали, что они с Ветой находятся в детдоме на Урале. Встретились мы в следующий раз только в 43 году на традиционном школьном вечере. Мира превратилась в хорошенькую девушку, как всегда пользующуюся большим успехом. Она была в перешитом платье Н. В. Н. В. любила это шерстяное коричневое платье с красными, желтыми и какими-то еще крапинками. Оно ей очень шло. Увидев Миру, я ярко вспомнила Н. В. в этом платье и фартучке что-то вкусное готовящую на своей уютной чистой кухоньке, и у меня защемило сердце, но тут была живая Мира, и мы с ней обнялись и расцеловались. Поговорить толком не смогли, так как все пошли танцевать. У нас телефона дома тогда не было, и я дала Мире наш новый адрес. Мира дала мне телефон каких-то знакомых, у которых она часто бывала. Мира не писала и не приходила. Я позвонила по телефону, который она мне дала. Мне ответили, чтобы я больше туда не звонила, так как Мира там больше не бывает. На следующем традиционном вечере я узнала, что Миру арестовали.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.