БАБА ЛИЗА

— Баба Лиза родилась в 1884 году. Умерла девяносто восьми лет, в 1982. И знаете, до последних дней имела ясность, чистоту мыслей. Читала, повторяла стихи Лермонтова. Говорила мне, что они сохраняют ей память.

Передо мной в кресле сидит Мария Николаевна Волчанова, выпускница лесотехнического института, научный сотрудник, специалист по деревообработке. У ее ног, на полу, — большая сумка. Она раскрыта, полна документов, специально для меня принесенных. Часть бумаг уже выложена на стол. Я договорился с Марией Николаевной о встрече, чтобы она рассказала мне о бывшем директоре домика Лермонтова в Пятигорске Елизавете Ивановне Яковкиной, которая сумела сберечь домик во время фашистской оккупации Пятигорска.

— Все вокруг горело. Горел весь Пятигорск. Гитлеровцы хотели сжечь и домик, но удалось его спасти. Чудом, — говорит Мария Николаевна. — Баба Лиза всегда вспоминала об этом как о чуде. Домик Лермонтова называла дорогим существом.

Мария Николаевна показывает запись в дневнике, сделанную Елизаветой Ивановной, когда Елизавета Ивановна уже оставила работу в музее. В дневнике — старой клеенчатой тетрадке — было написано: «У меня такое чувство, будто я хороню дорогое для меня существо».

Это Елизавета Ивановна покидала единственно мыслимую для себя работу — работу хранителя дома-музея. Все силы, весь жизненный опыт она отдала любимому поэту. Любимому еще с гимназической поры.

— А потом Лермонтов помогал ей в старости, его стихи, — добавил я, — которые она читала, повторяла…

— По памяти. Я слушала и удивлялась. Все-таки возраст…

На самом деле возраст, почти сто лет.

Баба Лиза в молодости работала в типографии. Много лет отдала журналистике — была репортером судебной хроники. Собрала великолепную библиотеку русской книги.

Волчанова рассказывала и все заметнее волновалась: Елизавета Ивановна очень близкий, дорогой для нее человек. Мне это было уже известно. И прежде всего от Александры Николаевны Коваленко, заведующей мемориальным сектором музея Лермонтова в Пятигорске, с которой я состоял в постоянном общении. Александра Николаевна прислала мне адрес Волчановой, по которому я Марию и нашел.

— Баба Лиза руководила музеем с 1937 года. Она, можно сказать, первой поставила работу на широкую научную и общественную основу. Сохранилась переписка со многими видными учеными — с профессором Эйхенбаумом, Андрониковым, Бродским, композитором Асафьевым, профессором Мануйловым. Одно время Виктор Андроникович Мануйлов жил в Пятигорске — готовил экскурсоводов для музея. Были у Елизаветы Ивановны письма от Бонч-Бруевича! Ее подруга Маргарита Федоровна Николева, старая политкаторжанка — на каторге была вместе с Дзержинским, — тоже немало сил отдала музею. Это уже из времен оккупации Пятигорска. Трудилась в музее и Евгения Акимовна Шан-Гирей, дочь Акима Шан-Гирея — троюродного брата Лермонтова. Сохранила и передала музею стол, принадлежавший поэту, и кресло. Старший научный сотрудник Сергей Иванович Недумов отличался своими архивными розысками, очень помог музею. Его с любовью прозвали «архивным сердцем». Летом 1938 года в домике побывал Алексей Толстой. Я вам все это говорю, чтобы вы поняли круг общения Елизаветы Ивановны.

Я кивнул.

— Жили баба Лиза, Евгения Акимовна Шан-Гирей и позже Николева — в доме Верзилиных. Евгения Акимовна часто рассказывала со слов своей матери, Эмилии Александровны Шан-Гирей, падчерицы генерала Верзилина, каким этот дом был во времена Лермонтова: стены и потолок — обиты палевым ситцем. Тем же ситцем обиты и узенькие длинные диваны. Висела люстра с восковыми свечами. Посредине — большой круглый стол, за которым все собирались. Часто сидел и Лермонтов.

— Водяное общество.

— Да. Кажется, так их называли.

— И в этом же доме, с этим большим круглым столом и люстрой с восковыми свечами, началась ссора Мартынова с Лермонтовым.

— Да. Евгения Акимовна рассказывала со слов своей матери. Еще Евгения Акимовна всегда носила большую красивую камею. Перешла по наследству. Возможно, камея была на Эмилии Александровне в день ссоры. Камея теперь в музее.

— Если бы камея могла заговорить… Она — очевидец.

— Может быть, когда-нибудь заговорит, почти серьезно ответила Волчанова. — Да, — вдруг спохватилась она. Едва не забыла вам рассказать: в домике в 1945 году побывала Клементина Черчилль. Она возглавляла тогда Британский фонд помощи России. Прочитать, что написала в книге для посетителей?

— Конечно.

Написала, что Домик произвел на нее незабываемое впечатление, которое она увезет с собой на родину. А ее секретарь госпожа Джонсон что она счастлива, что побывала в доме одного из самых знаменитых сынов России.

— Кажется, это есть в книге у Елизаветы Ивановны «Последний приют поэта».

— Есть.

Мария Николаевна называет Елизавету Ивановну «бабой Лизой» с детства, хотя они не родственники, она дочь ближайших друзей Яковкиной и ее душеприказчица. Жизнь Волчановой была неразрывно связана с Елизаветой Ивановной: у Яковкиной умерли два сына. Погиб и единственный любимый внук Володя, талантливый радиоинженер, работник центра связи с первыми космическими кораблями. Был знаком с Королевым, Гагариным, Титовым. Погиб в автомобильной катастрофе.

Об этом мне рассказывала Мария Волчанова еще в самом начале встречи.

— Бабушка и ее единственный и любимый внук, который трагически погибает…

Арсеньева и ее единственный и любимый внук…

И обе бабушки — Елизаветы.

Мария стала наследницей архива Елизаветы Ивановны — дневников, записей, семейных фотографий. Часть этого архива у нее сейчас в сумке. Наследницей огромного количества вырезок из газет, журналов, сохранявшихся с дореволюционных лет. Наследницей папки, озаглавленной «Чудаки»: Елизавета Ивановна мечтала написать книгу о чудаках, то есть о людях самого поразительного бескорыстия. Незаконченной работы «Секунданты» — о секундантах на последней дуэли Лермонтова. Есть записи о том, как Елизавета Ивановна, будучи еще девочкой, гимназисткой, видела священника Василия Эрастова, который отказался отпевать Лермонтова и донес на протоиерея Скорбященской церкви отца Павла (Александровского), что тот проводил тело Лермонтова до могилы. Спустя десятилетия, уже глубокий старик, Василий Эрастов сидел в палисаднике своего дома и чуть ли не каждому проходящему объяснял, оправдывался — почему донес на отца Павла и почему заявил, что гибели Лермонтова радовались все! И что, эка штука, поэт!

Были у Елизаветы Ивановны в дневнике слова, которые могли быть адресованы Эрастову почему чертополох долговечнее розы!.. Или — как слепому объяснить цвет молока!.. А Эрастов до самой смерти твердил:

— Каюсь, православные!.. Каюсь!

И даже явился на открытие памятника поэту в Пятигорске в 1889 году.

Интересны записи Елизаветы Ивановны о камышовой крыше домика: в 30-х годах прошлого столетия, когда строился домик, покрыть его камышом было просто. Привезли нарезанный на берегу Подкумка камыш, позвали мастера, и все. А теперь? Предварительный сбор материала, командировки, совещания. И кого только не приглашали для советов! Архитекторов? Непременно. Строителей? Обязательно. Пожарных? И их тоже. Работников научных организаций Москвы, Ленинграда, местных учреждений, других городов, заводов — все приняли участие в камышовой крыше. Левокумский камышовый завод дал камыш, а Днепропетровский лакокрасочный завод снабдил огнезащитной краской. Да, в 30-х годах прошлого столетия покрыть камышом крышу сложностей не представляло. Но тогда это был флигель хозяйского дома плац-майора Василия Ивановича Чилаева, «хламовая недвижимость», по мнению членов городской управы. Теперь это был домик Лермонтова, «Великий Домик», как назвал его Андроников.

Имелись записи о том, как заказывали в Карачаево-Черкессии кавказскую, по старинному рисунку, кошму. О том, как во время ремонта не хватило алебастра. Негде было взять. Однажды утром, у порога, обнаружили ведро с алебастром. Как отыскали мастериц по муслиновым занавескам для окон. Приводился текст очень простого, но по-своему очень яркого, душевного отклика о посещении музея в книге «Впечатлений» в двадцатые годы: «Жалко мне вас, товарищ Лермонтов». И подпись: «Красноармеец караульного батальона». Этот отклик Елизавета Ивановна приводит со слов журналиста М. О. Пантюхова. Он сказал, что отклик прочно врезался ему в память и он не может его забыть.

Был рассказан и такой любопытный случай: в 1930 году со стен музея исчез портрет Мартынова. Подробнее об этом исчезновении будет рассказано в главе «Мартыновы в наши дни».

И вновь запись времени оккупации: фашисты искали в домике подлинные письма Лермонтова, рукописи, картины. Появился в Пятигорске немецкий литератор фон Фегезак и тоже добивался, искал ценные вещи. Маргарита Федоровна Николева специально поселилась в подвале дома, где и были укрыты некоторые мемориальные вещи, в том числе письменный стол поэта. Стол был примечателен еще и тем, что за ним было написано стихотворение «Смерть поэта». Привез его в Пятигорск Аким Шан-Гирей, которому Лермонтов подарил стол, когда уезжал из столицы в 1841 году. Николева не просто поселилась в подвале, а создала в нем такое «запустение», чтобы страшно было войти в подвал и глядеть на его хозяйку — истинная колдунья, ведьма: «В очах людей читаю я страницы злобы и порока».

Записи, дневники, черновые листки рукописи книги «Последний приют поэта». Книгу о доме-музее Елизавета Ивановна написала давно. Выходила уже двумя изданиями. В последние годы Елизавета Ивановна вновь работала над книгой — дополнила ее.

Я читал «Последний приют поэта». О страшных днях пожаров в ней говорилось — наступил канун Нового, 1943 года. Для жителей Пятигорска он был кануном надежд и нетерпеливого ожидания. Разнеслась радостная весть: «Немцы бегут…» Над городом начали чаще появляться наши самолеты. А в первые дни января люди воочию увидели отступление оккупантов: двигались в сторону Минеральных Вод.

Приближались самые страшные часы в жизни дома и населения города. С вечера 9 января начались взрывы и пожары. Уходя, немцы расстреливали людей. «Расстрелы производились и у места дуэли Лермонтова, почти у самого памятника… — писала Елизавета Ивановна. — Одно за другим взрывались здания — электростанции, Госбанка, педагогического института, многочисленных школ. Тушить пожары немцы не разрешали. Да и чем? Городской водопровод немцы вывели из строя. Горящий Пятигорск остался без воды».

Весь день и ночь с 10 на 11 января дом-музей стоял в кольце пожаров. Пылает здание лермонтовской «Ресторации» — Бальнеологический институт. Горит уникальная научная библиотека института и богатейший архитектурный архив. Снег на много кварталов почернел от бумажного пепла. Елизавета Ивановна прекрасно знала, что значит собрать уникальную библиотеку и богатейший архив, потому что всю жизнь собирала уникальную библиотеку и богатейший архив.

Горит здание гостиницы «Бристоль», горит типография… Грудой развалин лежит здание почты на углу улиц Анджиевского и Анисимова. Заминирована школа № 8 по улице Буачидзе, а она непосредственно граничит с лермонтовской усадьбой.

Сотрудники музея, их семьи, дети-школьники (среди них и внук Володя) сгребают лопатами кучи снега вокруг домика, чтобы хоть этим как-то возместить отсутствие воды, если огонь перекинется на музейное здание… Время тянется в страшной тревоге: в любой момент могут явиться минеры или поджигатели.

Сколько в своей жизни Елизавета Ивановна видела невзгод. Сейчас она спасала от страшного иноземного врага дом Лермонтова. И боялась, что не сумеет этого сделать. «У меня такое чувство, будто я хороню дорогое для меня существо». И вот тогда было подобное чувство, потому что ей казалось, что если они — все сотрудники — совместными усилиями не отстоят от пожара домик, то похоронят дорогое существо русского народа.

10 января около пяти часов вечера в ворота музея громко постучали.

Елизавета Ивановна быстро подошла к калитке, но открыла не сразу. Руки не поднимались, пишет в книге. Стук повторился с новой силой.

Бывает такой стук в калитку, в дверь, в окно, от которого холодеет сердце. Стук — угроза, неотвратимость, смертельная опасность.

Как только Елизавета Ивановна отодвинула задвижку, калитка резко распахнулась, и вот она — смертельная опасность: во двор ввалился сильно выпивший полицай с каким-то свертком под мышкой. Направился к скамье, стоявшей напротив домика. Там сидели сотрудники и доктор А. А. Козерадский — он мог в случае необходимости объясниться с немцами. В эти дни находился в музее почти безотлучно.

Не успев дойти до скамьи, полицай закричал:

— Мне поручено поджечь музей!

Все оцепенели. Никто не в силах был что-либо сказать, настолько слова полицая подействовали ошеломляюще. Потом заговорили все сразу.

— Дом Лермонтова нельзя уничтожать!

— Это невозможно!

Николева, потянув полицая за рукав, усадила рядом с собой на скамью. Попытки в чем-либо убедить, как-то застращать возмездием, народным гневом были тщетны. Он кричал:

— Я жить хочу! Я головой отвечаю! Велено поджечь, вот и подожгу!

Этот крик, как потом выяснилось, слышали и соседи.

— Неужели мы с ним не справимся? — прошептал доктор.

И тут кто-то задал решительный вопрос:

— Кто дал распоряжение? Перед кем ты отвечаешь головой? Мы тоже отвечаем головой!

Полицай назвал фамилию.

И вот тогда, совершенно неожиданно, под предлогом необходимости проверить распоряжение и под предлогом того, что надо вынести из музея собственные вещи, хотя бы Николевой, полицая удалось увести. Но эти минуты многого стоили.

— Завтра вернусь, — пригрозил полицай, покачиваясь у калитки в окрашенных отблеском пожара зимних сумерках.

«Страшен был не сам полицай, страшно было то, что стояло за ним. Ведь его приход означал, что Домик обречен…»

Я будто видел Елизавету Ивановну Яковкину, бабу Лизу, в минуту, когда она написала эту фразу и, очевидно, вновь со страшной силой пережила ее смысл.

Но «завтра», которым грозил полицай, не наступило: ранним утром 11 января 1943 года в Пятигорск ворвались части Красной Армии. У ворот музея раздался взволнованный голос:

— Домик жив? — И в заиндевевшей кубанке, весь запорошенный снегом, во двор вбежал командир Красной Армии капитан Николаев. Его конь был привязан к дереву. Так часто привязывал своего коня здесь и Лермонтов.

Первый посетитель вошел в музей и заплакал…

«Когда 11 января 1943 года наши войска ворвались в Пятигорск, военный корреспондент П. Павленко, разыскав на новом КП командующего 9-й армией генерал-майора К. А. Коротеева, начал взволнованно упрашивать его:

— Товарищ командующий! Прошу срочно выделить машину и бойцов: надо выехать на место дуэли Лермонтова. Говорят, что немцы заминировали памятник…

Через полчаса командующий с бойцами уже были у подножья Машука. Памятник сохранился. Удар наших войск был настолько стремительным, что фашистские минеры не успели подняться сюда.

— С какого расстояния Мартынов стрелял в Лермонтова? — спросил генерал.

Павленко зашагал по снегу, отмеряя нужное количество метров. Наконец остановился.

— С такой дистанции в пятачок попасть можно, не то что в человека, — покачал головой генерал.

Все замолчали. Внезапно сопровождавший генерала капитан взял под козырек:

— Товарищ командующий! Разрешите принять присягу?

Генерал молча кивнул. Прозвучала команда «Смирно!», и Павленко громко и торжественно произнес:

— Клянемся великому русскому поэту, поручику Тенгинского полка Лермонтову, что наши войска дойдут до Берлина!»

А. Гуторович, газетная публикация «Клятва Лермонтову».

Все лермонтоведение Елизаветы Ивановны — книги, рукописи, черновики — Мария Волчанова передала школьникам города Липецка, которые самозабвенно занимаются творчеством Лермонтова в литературном клубе «Парус». Им — совсем молодым лермонтоведам — идти дальше.

«Самый большой талант — умение любить», — напишет Елизавета Ивановна. И вот она на фотографии стоит одна на месте дуэли Лермонтова в легком летнем пальто, ветер слегка распушил волосы. Она сюда приходила до последних дней, пока могла ходить, а потом, когда уже не могла, к ней приходили его стихи.

Домик жив. И будет жить. И будет жить в истории музея имя Елизаветы Ивановны Яковкиной, которая со своими сотрудниками в самое тяжкое время предприняла все, чтобы уберечь, сохранить музей, уберечь, сохранить Последний Приют Поэта.

Хоронили бабу Лизу сотрудники пятигорского музея, в том числе и Александра Николаевна Коваленко. Хоронила и Мария Волчанова.

Совсем недавно Александра Николаевна сообщила нам, что собирает документы об истории создания музея и, конечно, о его директоре Елизавете Ивановне Яковкиной. Но, к сожалению, вся личная переписка Елизаветы Ивановны Яковкиной по ее завещанию — сожжена.