1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

1. КОМАНДИРЫ И ШТАБЫ

А. Общевойсковые, пехотные и танковые

Оперативно-тактическое мышление. Одной из причин длительных неудач войск РККА в халхин-гольских боях был, без сомнения, недостаток у советского командования «маневренного» мышления, пристрастие к лобовым ударам и пренебрежение охватами и обходами (тем более непростительное, что советская группировка изобиловала подвижными соединениями, а открытая степная местность благоприятствовала их применению). «Тактически неграмотным»2, приведшим к атаке занятых противником высот в лоб, было не только первое решение командования 57-го корпуса на наступление, принятое им в конце мая. Обходных действий и фланговых ударов не предусматривал и замысел наступления 9 июля (принадлежавший уже новому командованию: 12 июня 1939 г. комкор-57 комдив Н.В. Фекленко был сменен комдивом Г.К. Жуковым, а начальник штаба корпуса комбриг А.М. Кущев – комбригом М.А. Богдановым). И только после того, как 25 июля К.Е. Ворошилов потребовал от непосредственного начальника Жукова – командующего фронтовой группой командарма 2-го ранга Г.М. Штерна – «не ограничиваться лобовыми атаками, а систематически идти в обход правого и левого флангов противника, для чего иметь достаточные кулаки на флангах с бронетанковыми частями»3, – только после этого в штабах и фронтовой и 1-й армейской групп начали разрабатывать план окружения японской группировки. (Как видим, идея этого окружения принадлежала не Г.К. Жукову и не Г.М. Штерну, а Ворошилову или – что вероятнее – начальнику Генерального штаба РККА командарму 1-го ранга Б.М. Шапошникову.)

Высший и старший комсостав РККА, дравшийся на Халхин-Голе, продемонстрировал также лишь формально-механическое усвоение идеи решительности и активности действий. Конечно, разгромить противника можно, только действуя наступательно. Однако вплоть до августа стремление советского командования наступать, его решительность были, как правило, бездумными. Они постоянно оборачивались наступлением ради наступления, активностью ради активности, когда (как 29 мая) части бросались в наступление не собранными в ударный кулак, а разрозненно, поодиночке, когда (как 9 июля) наступление начинали без учета состояния и возможностей войск, когда 24 июня командир 149-го стрелкового полка 36-й стрелковой дивизии майор И.М.?Ремизов без тактической необходимости атаковал японский лагерь под Депден-Сумэ и, не добившись успеха, без всякой пользы загубил до трети участвовавшего в атаке батальона, 4 бронеавтомобиля, танк и грузовик…4 «Я понимаю ваше желание вырвать инициативу у противника, – телеграфировал 12 июля 1939 г. Г.К. Жукову К.Е. Ворошилов, – но одним стремлением «перейти в атаку и уничтожить противника», как об этом часто пишете, дело не решается. […]. Мы несем огромные потери в людях и матчасти не столько от превосходства сил противника и его «доблестей», сколько оттого, что вы, командиры и комиссары, полагаете достаточным только желание и порыв, чтобы противник был разбит»5.

Воспоминания бывшего штабиста фронтовой группы В.А. Новобранца, участвовавшего вскоре после окончания халхин-гольских боев в написании аналитического труда о них, указывают и на общую дефективность оперативно-тактического мышления командования 57-го корпуса/1-й армейской группы, а именно на забвение им принципа концентрации сил на направлении главного удара. Даже в ходе августовской операции, писал Новобранец, «наступали мы многочисленными отрядами, распыляли силы и средства, били врага «растопыренными пальцами»6.

В звене же командиров подразделений на Халхин-Голе процветала несовместимая с «войной моторов» безынициативность. Не зря же генерал-полковник Г.М. Штерн заявил в декабре 1940 г., что «вопрос о самостоятельности и инициативе нашего командира» получил «особенно большое значение» после боев в Финляндии и на Халхин-Голе. Больше того, в доказательство своих слов Штерн (воевавший и в Монголии и в Финляндии) сослался именно на халхин-гольские бои, показавшие, что «наши люди очень любят действовать компактно. Товарищ Жуков, наверное, помнит, как ему приходилось не раз доказывать, что фронт недостаточно занят»7. Иными словами, не привыкшие принимать самостоятельные решения, проявлять инициативу, командиры боялись действовать в отрыве от соседних подразделений и стремились не терять с ними локтевой связи – так, что части, развернутые вначале на широком фронте, постепенно «съеживались» и образовывали компактные группировки, контролирующие лишь отдельные участки фронта…

Данных о степени овладения «предрепрессионным» высшим комсоставом РККА «маневренным» мышлением, умением брать противника во фланг и тыл в обнаруженных нами источниках нашлось крайне мало. Нельзя, однако, не вспомнить, что в марте 1935-го «значительная еще склонность командиров и штабов к фронтальному маневру и недостаточная оригинальность и смелость в тактическом маневре» обнаружилась даже при проверке на односторонней военной игре командиров и штабов шести соединений БВО – округа, где, по уже цитировавшемуся нами утверждению К.Е. Ворошилова, служили «наиболее квалифицированные, более подготовленные» командиры РККА. При этом одним из двух командиров дивизий, которые, по оценке руководившего игрой начальника 2-го отдела Штаба РККА А.И. Седякина, «не использовали обстановку для маневра во фланг противника» и «приводили войска к лобовому удару», был… командир 4-й кавалерийской дивизии Г.К. Жуков (додумавшийся даже до того, чтобы бросить в лобовую атаку на танковые части… сабельные эскадроны!). А вторым – Г.С. Иссерсон – не только командир «ударной» 4-й стрелковой Краснознаменной дивизии имени Германского пролетариата, но и видный военный писатель, чей труд о Восточно-Прусской операции 1914 г. являл собой одну большую иллюстрацию тезиса о выгоде «маневренного мышления» и фланговых ударов!8 Если мы вспомним также, что командиром 16-й механизированной бригады БВО, который еще и 3 октября 1936 г., на больших тактических учениях под Полоцком долго не решался на обходной маневр, был… известный теоретик боевого применения танковых (т. е. подвижных!) войск полковник С.Н. Амосов, то должны будем заключить, что стремление добиваться успеха не фронтальными, а фланговыми ударами в среде высшего комсостава «предрепрессионной» РККА прививалось крайне трудно и медленно. И что, следовательно, халхин-гольские лобовые удары с большой степенью вероятности могли бы иметь место и в том случае, если бы этот конфликт произошел до начала массовых репрессий…

Формально-механическое усвоение принципа активности действий, бездумная решительность у высшего и старшего комсостава также встречались и до чистки РККА. Так, в ОКДВА в 1935-м командиры дивизий и бригад – в точности, как командование 57-го корпуса при подготовке наступления 9 июля 1939 г.! – зачастую не желали учитывать, что для исполнения их дерзких замыслов у подчиненных им войск не хватит ни сил, ни времени. А командиры частей – в точности, как комполка-149 под Депден-Сумэ 24 июня 1939 г.! – нередко пытались бросать свои войска вперед в совершенно не благоприятствующей этому обстановке. Согласно директивному письму К.Е. Ворошилова от 28 декабря 1935 г., «правильный учет» при подготовке операции «местности и действий противника» отсутствовал тогда в целом «ряде округов»…9 В таком передовом округе, как КВО, отсутствие у высшего комсостава «достаточного умения» учитывать при разработке плана операции наличие времени, сил и средств, даже согласно безбожно приукрашивавшему положение дел докладу КВО об итогах боевой подготовки в 1935/36 учебном году (от 4 октября 1936 г.; в дальнейшем подобные документы будут именоваться годовыми отчетами), встречалось и в 36-м10 (особенности источника позволяют предположить, что в действительности это были не отдельные случаи, а общее явление…).

В том же «предрепрессионном» 36-м обычным явлением в РККА был и такой проявившийся на Халхин-Голе признак общей дефективности оперативно-тактического мышления высшего комсостава, как забвение принципа концентрации усилий. Принимая решение на операцию, констатировалось в директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год и о задачах на 1937 год», высшие командиры забывают о необходимости концентрировать силы на направлении главного удара, «имеется стремление быть везде «сильным»…11

Ну, а безынициативность командиров подразделений не только тоже имела место и в «предрепрессионной» РККА, но и была, можно сказать, ее «визитной карточкой»! Напомним, что и в 35-м «все заключения» знакомившихся с Красной Армией японских офицеров были «проникнуты» «характерными указаниями» на «отсутствие» у советских командиров «самодеятельности, смелости и решимости», на «неспособность своевременно принять решение при быстрой перемене обстановки», на то, что у советских командиров вообще «недостаточно развита способность принимать решение [т. е. проявлять инициативу. – А.С.12. Напомним и оценку, данную 9 декабря 1935 г. на Военном совете при наркоме обороны (далее – Военный совет) заместителем наркома обороны Маршалом Советского Союза М.Н. Тухачевским: «[…] Если спуститься, войти в боевой порядок батальона, роты, взвода и посмотреть, как командиры принимают решения, то, к сожалению, этой инициативности, самостоятельности, вклинивания во фланг и тыл противнику до сих пор у нас нет в той мере, как это нужно. […] Отрывов просто боятся [в точности, как на Халхин-Голе! – А.С.13. Так было тогда и в Забайкальской группе ОКДВА (с 17 мая 1935 г. – Забайкальский военный округ, ЗабВО), чьи 36-я и 57-я стрелковые дивизии дрались потом на Халхин-Голе. Весенние учения, признал 10 декабря 1935 г. на Военном совете командарм Особой Дальневосточной Маршал Советского Союза В.К. Блюхер, показали, что нет «нужной инициативности, быстроты действия со стороны командиров батальонов, командиров рот и командиров взводов»…14

Еще и в директиве от 29 июня 1936 г. М.Н. Тухачевскому пришлось решительно напоминать, что «долгом каждого командира и бойца является самостоятельное движениие вперед», что надо проявлять инициативу15. Младшие командиры, на вопросе об инициативности которых Тухачевский особо остановился в докладе от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», т. е. отделенные и часть тогдашних взводных, не обрели такую способность и к осени (исключением была, пожалуй, лишь 24-я стрелковая дивизия КВО. «Младшие командиры, лейтенанты и даже рядовые бойцы, – докладывал 1 сентября 1936 г. К.Е. Ворошилову побывавший в ней начальник Управления боевой подготовки РККА (УБП РККА) командарм 2-го ранга А.И. Седякин, – тактически активны, инициативны и действуют грамотно, сознательно, оригинально»16. Но в другой обследованной им тогда дивизии – «ударной» 44-й стрелковой – он ничего подобного не обнаружил…). А ситуация, сложившаяся тут в первой, «предрепрессионной» половине 37-го, вполне ясна из характера проводившихся тогда в частях командирских занятий. «Не вырабатывалось навыков к принятию и проведению смелых и инициативных решений» (директивное письмо начальника Генерального штаба РККА Маршала Советского Союза А.И. Егорова от 27 июня 1937 г.); «командирам в большинстве случаев прививают схему и шаблон в действиях вместо воспитания их в духе инициативы, решительности, смелости» (приказ командующего войсками КВО командарма 2-го ранга И.Ф. Федько № 0100 от 22 июня 1937 г.); «очень мало встречалось таких заданий, в процессе которых командиру прививались бы смелость и разумная дерзость при решении задач и напористость при их выполнении» (приказ командующего ОКДВА об итогах зимнего периода обучения 1936/37 учебного года); «в процессе занятий со средним комсоставом не вырабатываются у него волевые качества, решительность и храбрость» (приказ командира 23-го стрелкового корпуса БВО комдива К.П. Подласа № 04 от 15 января 1937 г.)17. В такой атмосфере инициативности развиться просто невозможно…

Взаимодействие. «Взаимодействие родов войск почти отсутствует […]», – констатировал, разговаривая 12 июля 1939 г. с Г.К. Жуковым по телеграфу, К.Е. Ворошилов18. «Организовать взаимодействие в масштабе батальона и полка, – докладывал в те же дни с Халхин-Гола заместитель наркома обороны командарм 1-го ранга Г.И. Кулик, – комсостав и штабы не умеют»19. (Напомним, что практическое осуществление взаимодействия осуществлялось тогда как раз на батальонном уровне.)

А высшие командиры часто и вовсе игнорировали необходимость организовывать взаимодействие родов войск! В майских боях командование 57-го корпуса бросало пехоту в бой даже без артподготовки; в «Баин-Цаганском побоище» подобную безграмотность продемонстрировал и новый комкор-57 Г.К. Жуков. Речь идет о его знаменитом приказе 11-й легкотанковой бригаде от 3 июля 1939 г. на атаку противотанковой обороны японцев на горе Баин-Цаган без поддержки пехоты и артиллерии. Вначале, правда, предполагалось, что с танками будет взаимодействовать 24-й стрелковый полк 36-й стрелковой дивизии – но и он должен был поддерживать только один из трех атакующих танковых батальонов20. А после того, как выяснилось, что полк к назначенному времени на исходные позиции не вышел, Жуков приказал танкистам атаковать и вовсе без пехоты. Что до артиллерии, то против японских войск на Баин-Цагане перенацелили 185-й артполк РГК и артиллерийские подразделения, находившиеся на восточном берегу Халхин-Гола, но никакого взаимодействия между ними и танковыми батальонами организовано не было, и атака танков проходила и без артиллерийской поддержки…21

В своих «Воспоминаниях и размышлениях» Георгий Константинович объяснял свое решение тем, что «медлить с контрударом было нельзя, так как противник, обнаружив подход наших танковых частей, стал быстро принимать меры для обороны и начал бомбить колонны наших танков. А укрыться им было негде – на сотни километров вокруг абсолютно открытая местность, лишенная даже кустарника»22. Однако эта версия не выдерживает критики. К моменту принятия Жуковым решения на атаку без пехоты «меры для обороны» японцы уже приняли и оборону (и в том числе противотанковую) уже организовали. Правда, из донесения начальника особого отдела 57-го корпуса от 9 июля 1939 г. можно заключить, что Жуков об этом не ведал: согласно донесению, «в атаку на мощную противотанковую оборону противника» 11-я бригада оказалась брошена «в результате неверной информации» «со стороны инструктора I отдела штаба МНРА [Монгольской народно-революционной армии. – А.С.] Афонина»23. Но из текста состоявшейся в октябре 1950 г. беседы Г.К. Жукова с писателем К.М.?Симоновым видно, что, приказывая атаковать Баин-Цаган одними танками, Жуков все-таки знал, что японцы уже успели закрепиться на горе и создать там противотанковую оборону. «Перетащили дивизию, – рассказывал он Симонову об обстановке, в которой принимал решение, – и организовали двойную противотанковую оборону – пассивную и активную. Во-первых, как только их пехотинцы выходили на этот берег, так сейчас же зарывались в свои круглые противотанковые ямы. Вы их помните. А во-вторых, перетащили с собой всю свою противотанковую артиллерию, свыше ста орудий. […] Я принял решение атаковать японцев танковой бригадой Яковлева. Знал, что без поддержки пехоты она понесет тяжелые потери, но мы сознательно шли на это. […] Она развернулась и пошла. Понесла очень большие потери от огня японской артиллерии, но, повторяю, мы к этому были готовы [т. е. знали, что японцы уже организовали оборону, насыщенную противотанковой артиллерией. – А.С.24.

Ложно и утверждение Жукова о начатой противником бомбежке 11-й легкотанковой бригады. Реконструируя картину действий советской и японской авиации утром 3 июля 1939 г., В.И. Кондратьев не обнаружил в советских источниках упоминаний об ударах японских бомбардировщиков по советским танкистам; таким ударам в то утро подверглась лишь 6-я кавалерийская дивизия монголов…25

В беседе с К.М.?Симоновым в октябре 1950 г. Г.К. Жуков дал другое, более убедительное объяснение своему решению бросить танки на Баин-Цаган без поддержки пехоты: «создавалась угроза», что японцы «сомнут наши части» на западном берегу Халхин-Гола и «принудят нас оставить плацдарм» на восточном берегу. «А на него, на этот плацдарм, у нас была вся надежда. Думая о будущем, нельзя было этого допустить»26. Действительно, при отсутствии плацдарма наступление с целью разгрома японской группировки пришлось бы начинать с такой крайне сложной задачи, как форсирование водной преграды. Но, так или иначе, эффекта принятое Жуковым решение все равно не дало. Разгромить японскую группировку на Баин-Цагане атакой не поддержанных пехотой и артиллерией танков не удалось. Советские войска сумели сделать это только после двух суток ожесточенных боев, утром 5 июля – и только после того, как танки поддержал подошедший наконец 24-й стрелковый полк! Задержать продвижение противника вдоль западного берега Халхин-Гола (и соответственно выход его в тыл советской группировке на восточном берегу) атака танковых батальонов, по-видимому, смогла – но вряд ли эта задержка имела принципиальное значение для исхода задуманной японцами операции. В самом деле, после подхода пехоты баин-цаганскую группировку удалось разгромить даже при том, что 11-я легкотанковая после самоубийственной атаки 3 июля осталась менее чем с половиной танков. Рискнем поэтому утверждать, что при использовании полнокровной и взаимодействующей с пехотой и артиллерией бригады разгром состоялся бы даже и в том случае, если бы японцы вышли на какое-то время в тыл советским войскам, находившимся на восточном берегу…

Цена же за игнорирование необходимости взаимодействия родов войск была заплачена колоссальная: из 132 пошедших в не поддержанную пехотой и артиллерией атаку 3 июля БТ-5 было потеряно 82, т. е. 62 %! При этом 46 из них (целый танковый батальон!) сгорели и только 36 были подбиты, т. е. еще могли быть отремонтированы27… Атаковавший вслед за танками при таком же «совершенном отсутствии взаимодействия с артиллерией» и пехотой 247-й автоброневой батальон 7-й мотоброневой бригады потерял 33 из 50 своих БА-6 и БА-10 (т. е. 66 %): 20 бронемашин сгорели, а 13 были подбиты28.

В телеграфном разговоре с Г.К. Жуковым 12 июля К.Е. Ворошилов напомнил комкору-57, что «бросать танки [читай: одни лишь танки. – А.С.] ротами и батальонами на закрепившегося противника» тот пытался «неоднократно»!29

После неудачного наступления 9 июля необходимость добиваться взаимодействия родов войск Жуков (произведенный 31 июля в комкоры) все-таки усвоил. Ведь при подготовке августовской наступательной операции в тылу его войск целый месяц шли усиленные занятия по отработке взаимодействия между танками, артиллерией, пехотой и авиацией. Но многие командиры необходимость такого взаимодействия по-прежнему игнорировали! По утверждению участвовавшего в подготовке аналитического труда о халхин-гольских боях В.А. Новобранца, в августовской операции по-прежнему «не было взаимодействия родов войск – все они действовали самостоятельно, придерживаясь оперативного плана только в общих чертах. Например, танки прорывались в глубокий тыл противника, громили там склады горючего, а в это время пехота оставалась без их поддержки и гибла под жестоким огнем японцев»30. Введенные в научный оборот М.Б. Барятинским и М.В. Коломийцем материалы «Отчета об использовании бронетанковых войск на р. Халхин-Гол» показывают, что это отсутствие взаимодействия танков с пехотой в августовских боях вызывалось элементарной тактической неграмотностью танковых командиров. В частности, 6-я легкотанковая бригада неоднократно – несмотря на то что каждый раз терпела неудачу! – пыталась атаковывать узлы сопротивления противника без поддержки пехоты. «Так, 21 августа в районе Малых песков (8—10 км южнее Номонхан-Бурд-Обо)» она «три раза атаковала узел сопротивления (2 раза одним батальоном, 1 раз – двумя), но каждый раз была вынуждена возвращаться в исходное положение» и лишь зря потеряла 11 БТ-7. «Наутро узел сопротивления снова ожил» и «был уничтожен только во взаимодействии со стрелковым батальоном»31

И снова: чем эта картина отличалась от той, что была в «предрепрессионный» период? Командиры и штабы не умели «организовать взаимодействие в масштабе батальона и полка» – но разве не то же самое было в РККА в 1935-м? Батальоны, констатировал в своем письме К.Е. Ворошилову от 1 декабря 1935 г. М.Н. Тухачевский, «все еще не овладели умением организовывать взаимодействие с артиллерией и танками на местности, злоупотребляя постановкой задач по карте…»32. Иными словами, реального взаимодействия комбаты и их штабы добиваться тогда не умели. Даже в передовом БВО, как отмечалось в приказе командующего его войсками командарма 1-го ранга И.П. Уборевича № 04 от 12 января 1936 г., «в 1935 году наиболее слабым звеном в подготовке комсостава оказался командир батальона и его штаб, особенно в деле взаимодействия пехоты, танков и артиллерии в масштабе роты и батальона [выделено мной. – А.С.]»…33 Комвойсками ЛВО командарм 1-го ранга Б.М. Шапошников, выступая 8 декабря 1935 г. на Военном совете, указал, что «Инструкцию по глубокому бою» (который весь был основан на взаимодействии родов войск!) не усвоили как батальонные, так и полковые штабы; контекст этого заявления позволяет допустить, что Борис Михайлович имел в виду не только свой округ, но и всю РККА. И действительно, проверенные 17 марта 1935 г. 2-м отделом Штаба РККА на тактическом учении под Лепелем штабы 79-го и 80-го стрелковых полков 27-й стрелковой дивизии БВО сразу же после начала боя просто переставали организовывать какое бы то ни было взаимодействие родов войск! А все войсковые штабы Приморской группы ОКДВА, как признал даже годовой отчет этой группы от 11 октября 1935 г., поступали так и осенью того года…

Как явствует из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», советские пехотные комбаты и их штабы еще и тогда умели организовывать взаимодействие с артиллерией и танками только на учениях, которые были отрепетированы заранее (иными словами, в реальном бою они этого делать не умели). И действительно, в передовом БВО летом – осенью того года комбаты плохо умели (а то и вовсе забывали!) ставить задачи поддерживающей их артиллерии в обеих стрелковых дивизиях, сведения о проверке которых на этот счет сохранились и в рядовой 37-й, и в «ударной» 2-й. Полковые штабы ОКДВА, как признал даже годовой отчет этой армии от 30 сентября 1936 г., прогресса в организации взаимодействия родов войск добились в том году всего в двух из 14 стрелковых дивизий ОКДВА (в 21-й и отчасти в 12-й), а подготовка штабов стрелковых батальонов (а значит, и умение их организовать взаимодействие родов войск) «оставалась», по словам составителей отчета, «на очень низком уровне»34.

Согласно директивному письму А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., «взаимодействие штабов стрелковых батальонов со штабами артдивизионов (поддерживающих)» – а значит, и реальное взаимодействие пехоты с артиллерией – в Красной Армии было «не отработано» и к началу ее чистки35. Ситуацию в такой важнейшей стратегической группировке РККА, как КВО, комвойсками последнего И.Ф. Федько охарактеризовал тогда (в приказе № 0100 от 22 июня 1937 г.) еще резче: весь «командный состав» «не умеет конкретно организовать взаимодействие различных родов войск в условиях сложной боевой обстановки», все «штабы всех родов войск» тоже «слабо подготовлены для выполнения задач по […] организации взаимодействия родов войск»36. (Как мы видели в главе 1, только что состоявшееся назначение Федько не помешало ему быть объективным.) То же и в другой важнейшей группировке советских войск – ОКДВА. В звене «стрелковый батальон – артиллерийский дивизион», констатировалось в «Кратком отчете по итогам боевой подготовки войск ОКДВА» в декабре 1936 – апреле 1937 г. (от 18 мая 1937 г.; в дальнейшем – отчет штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.), организация взаимодействия родов войск «остается неудовлетворительной» – и именно по вине комбатов и их штабов…37

Поскольку работа по реальному, практическому осуществлению взаимодействия пехоты с артиллерией и танками осуществлялась именно на батальонном уровне, описанная выше ситуация означала, что и само взаимодействие родов войск «почти отсутствовало» не только на Халхин-Голе, но и в «предрепрессионной» РККА.

Подобное заключение останется в силе и в том случае, если допустить, что на Халхин-Голе в указанном «отсутствии» были виноваты командиры и штабы не только батальонов и полков, но и соединений и 1-й армейской группы (которая представляла собой уже объединение). Ведь «практического умения организовать во времени и пространстве необходимое взаимодействие стрелковых, механизированных и авиационных соединений при решении поставленных задач, в различных условиях операции» в Красной Армии, как дал понять 8 декабря 1935 г. на Военном совете А.И. Егоров, у командиров и штабов объединений не было и в 35-м; такого умения, по Егорову, еще предстояло «добиться»…38 Что касается соединений, то на известных нам учениях 27-й стрелковой дивизии БВО в марте 1935-го организовывать такое взаимодействие после завязки боя переставали не только полковые штабы, но и дивизионный; в Примгруппе ОКДВА все (т. е. и дивизионные) штабы поступали так (см. выше) и осенью; штабы обеих дивизий, выведенных в том же месяце на окружные учения Северо-Кавказского военного округа (СКВО) – 22-й и 74-й стрелковых, – не справились с использованием своих танковых батальонов…

Как явствует из директивы наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г. «Об итогах оперативной подготовки за 1936 год…», штабы объединений «взаимодействие основных родов войск» зачастую не умели организовывать и в 36-м. «Во взаимодействии наземных войск во многих случаях отсутствовал даже «план действий, увязанный по рубежам и по времени»!39 А не показательно ли, что в единственном сохранившемся источнике, освещающем уровень подготовки тогдашнего штаба соединения КВО – протоколе партсобрания штаба 15-го стрелкового корпуса от 22 декабря 1936 г., – мы сразу же натыкаемся на фразу: «[…] Слабо организуем взаимодействие всех родов войск […]»40? И что о том же говорят все обнаруженные нами материалы проверок тогдашних штабов стрелковых дивизий ОКДВА (штадивов-35 и -69)? Из процитированного четырьмя абзацами выше приказа комвойсками КВО № 0100 от 22 июня 1937 г. следует, что неумение организовать взаимодействие родов войск, отличавшее командный состав и штабы этого округа и накануне чистки РККА, бытовало на всех уровнях, т. е. и на уровне соединений. Подобный же вывод можно сделать и из констатировавшего аналогичное неумение дальневосточного «комсостава»41 отчета штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.

Командование 57-го корпуса в мае – июле, а командование 6-й легкотанковой бригады еще и в августе 1939-го вообще игнорировало необходимость организовывать взаимодействие родов войск, но разве не так же поступали и многие высшие командиры «предрепрессионной» РККА? Вспомним, как командир 17-й стрелковой дивизии МВО Г.И. Бондарь на учениях 3-го стрелкового корпуса под Гороховцом в сентябре 1935-го двинул свои части в наступление без артподготовки – совершенно так же, как комкор-57 Н.В. Фекленко и наштакор-57 А.М. Кущев в мае 1939-го! Почти без артподдержки бросил свои стрелковые батальоны в наступление и командир 27-й стрелковой дивизии БВО комбриг П.М. Филатов на Полоцких учениях 3 октября 1936 г. Ставить задачи артиллерии «некоторые» (как выразился 14 декабря 1935 г. на Военном совете К.Е. Ворошилов) общевойсковые начальники (т. е. командиры дивизий, а может быть, и корпусов) «забывали» и на знаменитых Киевских маневрах 1935-го…42 А командиры механизированных бригад и корпусов, как явствует из доклада М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», еще и в 36-м постоянно делали то же, что и Г.К. Жуков и командование 6-й легкотанковой бригады в июле – августе 39-го – бросали танки в наступление без поддержки даже той пехоты, что имелась в составе их соединений, и (комбриги всегда, а комкоры «зачастую») без поддержки артиллерии. Подобная репетиция атаки 3 июля 1939 г. на Баин-Цаган произошла, например, в сентябре 1936-го на маневрах МВО, когда 5-й механизированный корпус «прорывал с фронта оборонительные полосы противника без артподдержки. Потери, – прозорливо замечал наблюдавший эту картину М.Н. Тухачевский, – должны быть огромны»…43

Обеспечение боевых действий. Информацию об уровне организации разведки нам удалось обнаружить только по периоду майских боев и только в изложении Г.К. Жукова, который принял 57-й корпус сразу после этих боев и мог не избежать соблазна сгустить краски при описании ошибок его предшественников. Но, судя по тому, что он не торопился заявлять об исправлении им этих ошибок, сгущения не было. «Из-за неорганизованности в разведке, – докладывал Жуков в июне К.Е. Ворошилову, – командование корпуса не имело и не имеет полной ясности о противнике»44. В «Воспоминаниях и размышлениях» Георгий Константинович указал и на факты непонимания «майскими» командирами и штабами самих задач разведки: «Перед разведкой ставились многочисленные задачи, часто невыполнимые и не имеющие принципиального значения. В результате усилия разведорганов распылялись в ущерб главным разведывательным целям»45. Наконец, из июньского приказа Жукова явствует, что практиковались атаки и вовсе без разведки!

Информации об умении халхин-гольских командиров организовать тыловое обеспечение боевых действий в опубликованных источниках мало, но в начале боев оно практически отсутствовало. Прибывший руководить действиями ВВС комкор Я.В.?Смушкевич 8 июня 1939 г. доложил К.Е. Ворошилову, что командование 57-го корпуса «и лично Фекленко» «совершенно не наладили тыл»46, а служивший тогда в штабе фронтовой группы П.Г.?Григоренко в своих воспоминаниях утверждал, что снабжение сражавшихся войск наладилось только после того, как его организацию взяла на себя фронтовая группа.

Но явно не лучше снабжался бы 57-й и в 35-м, когда, согласно докладу начальника 2-го отдела Генштаба РККА А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г. «Об итогах боевой подготовки РККА за 1935 учебный год и о задачах на 1936 г.», организация снабжения войск в ходе операции высшими командирами и штабами «затрагивалась лишь «поверхностно» и когда даже в годовом отчете передового КВО (от 11 октября 1935 г.) признавалось, что «значение оперативного тыла все еще остается слабым местом в оперативной подготовке значительной части общевойсковых командиров и штабов»47. Явно не лучше, чем в 39-м, снабжался бы 57-й и в 36-м – когда, согласно директиве наркома обороны № 22500сс от 10 ноября 1936 г., при подготовке операций «отсутствовало планирование тылом [так в документе. – А.С.]», когда в годовом отчете КВО (от 4 октября 1936 г.) значилось, что «во всех родах войск еще слабо с организацией тыла на всю операцию», а в годовом отчете (от 30 сентября) дислоцировавшейся на столь же малоподготовленном театре, что и 57-й корпус, ОКДВА – что «организация и служба тыла» «остается» «слабым местом в управлении» корпусами48. Явно не лучше, чем в 39-м, снабжался бы 57-й и перед началом чистки РККА, когда, по словам директивного письма А.И. Егорова от 27 июня 1937 г., штабы в Красной Армии все еще были «слабо подготовлены по вопросам тыла»…49

То же следует сказать и о проявленной в мае 39-го на Халхин-Голе «неорганизованности в разведке». «Что всякий новый маневр должен быть обеспечен хорошо организованной разведкой» – об этом, по свидетельству того же доклада А.И. Седякина от 1 декабря 1935 г., в РККА «очень часто» «забывали» и в 35-м50. «[…] Разведка – это буквально какой-то жупел Рабоче-Крестьянской Красной Армии», – вырвалось 9 декабря 1935 г. на Военном совете и у командующего войсками ЗабВО И.К. Грязнова, почти всем соединениям которого (36-й и 57-й стрелковым дивизиям и 6-й и 32-й механизированным – будущим 6-й и 11-й легкотанковым – бригадам) пришлось потом воевать на Халхин-Голе51. В «предрепрессионном» же 36-м «практические навыки в деле организации ближней разведки и особенно разведки поля боя» были «слабы» «во всех штабах» даже в передовом КВО – и даже согласно сильно приукрашенному годовому отчету этого округа от 4 октября 1936 г.!52 Не умели тогда организовать разведку и все освещаемые с этой стороны источниками штабы стрелковых дивизий БВО и ОКДВА (штадивы-33, -35, -37 и -43) и стрелковых полков и батальонов БВО (из состава 37-й стрелковой дивизии); в ОКДВА, как признал даже «отлакированный» годовой отчет этой армии от 30 сентября 1936 г., штабы стрелковых полков и батальонов тоже отличались «незакрепленными навыками в организации и ведении разведки», а у командиров-танкистов «организация и ведение разведки, особенно боевой», вообще была «слабым местом»53. То, что «штабы не научились еще достаточно искусно организовывать и вести разведку», признавалось и в отчете штаба ОКДВА от 18 мая 1937 г.; в КВО (как значилось в приказе по округу № 0100 от 22 июня 1937 г.) «вопрос организации непрерывной разведки» тоже «продолжал оставаться» «наиболее слабым местом в подготовке штабов» еще и перед началом чистки РККА…54

Имело место в «дорепрессионной» РККА и непонимание штабистами задач разведки, только проявлялось оно (насколько нам удалось установить) не в обременении разведорганов задачами, «не имеющими принципиального значения», а в неконкретности постановки задач. «Предрепрессионные» штабы нередко, например на знаменитых Киевских маневрах 1935 г. в полках 43-й стрелковой дивизии БВО в марте 1936 г. или в 110-м стрелковом полку 37-й стрелковой дивизии БВО в октябре того же года, требовали не «выяснить силы противника», а «вести разведку в таком-то направлении», т. е. не ориентировали разведчиков на получение полезного результата.

Атаки вовсе без разведки в РККА также были обычным делом и до ее чистки. Вспомним, что именно так атаковали подразделения 32-й стрелковой дивизии и 8-го механизированного полка 8-й кавдивизии ОКДВА на маневрах в Приморье 15 марта 1936 г., части 15-й механизированной бригады КВО на Шепетовских маневрах 13 сентября 1936 г. и «ударной» (!) 5-й стрелковой Витебской Краснознаменной дивизии имени Чехословацкого пролетариата, 18-й механизированной и 1-й тяжелой танковой бригад БВО на Полоцких учениях 2–4 октября 1936 г. Без разведки бросили своих людей в атаку и командир отдельного кавэскадрона 40-й стрелковой дивизии ОКДВА капитан С.А. Бонич в бою под Хунчуном 25 марта 1936 г. и командир 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии ОКДВА полковник И.Р. Добыш в ходе конфликта у Турьего Рога 27 ноября 1936 г.; без разведки готовился атаковать японцев и командир 4-й стрелковой роты 63-го полка лейтенант Немков во время инцидента у Винокурки 6 июля 1937-го…

Управление войсками. В конце мая – начале июня 1939 г. халхин-гольские командиры и штабы выказали прямо-таки абсолютное неумение управлять войсками. В самом деле, «штабы своих функций не выполняли, частям и подразделениям конкретных задач не ставилось, в обстановке не ориентировались»55. И неудивительно: даже в штабе 57-го корпуса «индивидуальная подготовка штабных командиров и сколоченность штаба в целом» оказалась «неудовлетворительной», «особенно плохо» было «налажено взаимодействие отделов штаба». Поэтому, например, «в течение 28 мая шел исключительно неорганизованный бой, управляемый только командирами подразделений»56. Но зачастую от управления самоустранялись и эти последние! «Комсостав часто не находился на своем месте, не руководил войсками, а превращался в бойца, берясь за пулемет и оставляя на произвол свои части и подразделения…»57

Немногим лучше положение было и в июле. «Управление в бою штабами батальонов и полков слабое, в ротах еще хуже», – доносил тогда с Халхин-Гола в Москву замнаркома Г.И. Кулик58. Из отданного после июльских боев приказа Г.К. Жукова явствует, что «комначсостав» 57-го корпуса не умел даже «ориентироваться на местности» – как с «картой, компасом», так «и без таковых»!59

По крайней мере, в штабе 1-й армейской группы качественное управление войсками не смогли организовать и в августе 1939-го, ибо продолжали игнорировать радиосвязь как «основное средство управления боем» и использовали вместо нее (да и других технических средств) делегатов связи (проще говоря, посыльных). Эти делегаты «плутали по бескрайним степям или погибали под огнем японцев», и «приказы командующего или не доходили до командиров частей, или безнадежно опаздывали, когда обстановка требовала уже другого решения». Игнорирование технических средств связи дезорганизовывало подчас и работу самого штаба. «Бывали случаи, когда делегатов связи от частей не хватало, и тогда Жуков рассылал по фронту офицеров своего штаба. Иногда в штабе оставались только командующий со своим начальником штаба»…60

Заметим здесь, что уровень выучки халхин-гольских штабов был типичным для тогдашней РККА. «Подготовка и работа войсковых и оперативных штабов, – отмечалось в приказе наркома обороны № 0104 от 19 июля 1939 г., – продолжают оставаться на исключительно низком уровне. […]

Штабы как органы управления не подготовлены, организовать бой не умеют, с работой по управлению войсками в ходе боя не справляются.

Исполнители своих обязанностей не знают, необходимых штабных навыков не имеют, в работе в усложненных условиях не натренированы. […]

Организовать и обеспечить управление войсками в бою надежной, прочной связью штабы не умеют.

Радио – надежнейшее средство связи – не используется в бою даже при отказе остальных средств связи и, как правило, бездействует.

Работа внутри штабов не организована. Взаимная информация между отделами и отделениями штаба отсутствует. […]

Содержание и техническое оформление всей документации исключительно низкое»61.

Остановимся вначале на командирах, точнее – на командирах подразделений (в частях и соединениях основная нагрузка по управлению войсками ложится уже на штаб). Зафиксированное на Халхин-Голе стремление их самоустраниться от управления боем и драться в качестве рядовых бойцов также не может считаться следствием репрессий: точно так же было и практически во всех конфликтах с японцами, проходивших на протяжении последних полутора лет перед началом чистки РККА! Командир сводного танкового взвода, высланного 1 февраля 1936 г. 2-м танковым батальоном 2-й механизированной бригады в район боев у Сиянхэ, Кузнецов сразу же после выхода из расположения части бросил взвод, умчался на легковой автомашине вперед и был остановлен лишь самим начальником автобронетанковых войск Приморской группы М.Д. Соломатиным! В дальнейшем он тоже не проявлял никакой распорядительности… Из четырех средних и старших командиров, участвовавших в бою 25 марта 1936 г. под Хунчуном, трое – командир отдельного кавэскадрона 40-й стрелковой дивизии капитан С.А. Бонич и командиры его взводов лейтенанты Ковалев и Коврижкин – «забывали» управлять огнем своих подразделений. Оба средних командира, защищавших 26 ноября 1936 г. Павлову сопку близ Турьего Рога – командир 1-й стрелковой роты 63-го стрелкового полка 21-й стрелковой дивизии старший лейтенант П.Г.?Кочетков и командир пулеметного взвода этой роты лейтенант П.М. Пресняков, – точно так же, как и их коллеги на Халхин-Голе в мае 1939-го, то и дело «брались за пулемет» (штатный расчет которого еще не выбыл из строя) и подменяли рядовых бойцов. Подменял пулеметчика и командир атаковавшей 5 июля 1937 г. высоту Винокурка 9-й стрелковой роты того же полка лейтенант Кузин, не ставший управлять ни огнем, ни движением своего подразделения…

Случаи самоустранения комсостава от управления своими подразделениями не раз демонстрировали и войсковые учения «предрепрессионных» лет. Так, на мартовских маневрах 1936 г. в Приморье комбаты «14-го стрелкового полка» (сформированного из 77-го полка 26-й стрелковой дивизии ОКДВА) лишь указывали командирам рот направление атаки или участки обороны, а от всякого руководства начавшимся затем боем самоустранялись; в обороне так же поступали и комроты. Судя по докладу М.Н. Тухачевского от 7 октября 1936 г. «О боевой подготовке РККА», случаи, когда даже комбат «выпускает управление из своих рук», в Красной Армии тогда вообще были обычным явлением62.

В мае 1939-го на Халхин-Голе от руководства войсками самоустранялись командиры не только подразделений, но и частей, но и это встречалось и в «предрепрессионной» РККА. На тех же мартовских маневрах 1936 г. в Приморье командир 8-го механизированного полка 8-й кавалерийской дивизии ОКДВА даже не указал командирам подразделений конкретные объекты атаки. А само движение в атаку его БТ-5 начинали тогда, когда это заблагорассудится командирам эскадронов или даже командирам танков!

Более чем слабое управление боем со стороны командиров рот также было обычным и для «предрепрессионной» РККА. То, что в стрелковой роте «не отработано управление огнем» и (как и в других подразделениях) «взаимодействием огня и движения» – это начальник Генерального штаба РККА А.И. Егоров и начальник 2-го отдела Генштаба А.И. Седякин констатировали и в декабре 1935-го63. По оценке директивы наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г., подготовка «большинства» средних командиров пехоты (а значит, и большинства командиров рот, которые почти все тогда были в звании старшего лейтенанта) оставалась «слабой» и к этому времени64. Как показывают документы трех крупнейших военных округов – КВО, БВО и ОКДВА, – советские комроты демонстрировали тогда и неграмотное развертывание для боя, и неумение подготовить и поддержать пехотную атаку пулеметным огнем, организовать «взаимодействие огня и движения», и непонимание необходимости использовать при управлении боем связных, наблюдателей и средства сигнализации… Все сохранившиеся документы тех же округов, фиксирующие и потерю управления ротами в ходе атаки, и неумение управлять огнем и «взаимодействием огня и движения», и «неотработанность управления сигналами в роте», и «низкий уровень» «управления боевыми порядками роты», а то и общую «слабость командного состава в управлении подразделениями» или просто неумение «управлять своим подразделением»65, свидетельствуют, что более чем слабое управление ротами для Красной Армии было характерно и зимой – весной 1937-го…

Халхин-гольский комначсостав не умел ориентироваться на местности – но, как мы видели в главах 1 и 3, в «дорепрессионном» 1936-м в танковых частях передового КВО этого не умели делать даже командиры-разведчики, в передовом же БВО слабо ориентировался даже комсостав элитной 2-й стрелковой дивизии, а командиры, назначенные «таежными штурманами» дивизий Приморской группы ОКДВА, не умели идти по азимуту! В последние перед началом чистки РККА месяцы на местности плохо ориентировались и значительная часть комсостава (включая командира разведывательной роты!) стоявшего в приамурской тайге 207-го стрелкового полка 69-й стрелковой дивизии ОКДВА, и старший и высший комсостав дислоцировавшегося в Полесье 23-го стрелкового корпуса БВО, и комсостав 3-й и 4-й механизированных бригад того же округа…

Переходя к сравнению выучки штабов, начнем с зафиксированного в июле 1939 г. на Халхин-Голе «слабого» управления боем со стороны штабов батальонов и полков. О том, что «войсковые штабы» (т. е. в том числе батальонные и полковые) «слабы» и «отстают» «от развития событий в бою», замнаркома обороны М.Н. Тухачевский докладывал К.Е. Ворошилову и 1 декабря 1935 г.!66 О том же говорят и сохранившиеся от этого года материалы проверок войск и годовые отчеты соединений УВО/КВО, БВО и ОКДВА. Все фигурирующие в этих документах батальонные штабы (из состава 44-й и 96-й стрелковых дивизий УВО, 27-й и 43-й стрелковых – БВО и 40-й стрелковой и 1-й и 2-й колхозных стрелковых – ОКДВА) и большинство полковых (из состава 27-й стрелковой дивизии БВО и 34-й и 3-й колхозной стрелковых – ОКДВА; исключением был лишь штаб полка 44-й дивизии УВО) с управлением боем не справлялись.

«Слабая подготовка» большинства батальонных штабов отмечалась и в директиве наркома обороны № 400115с от 17 мая 1936 г., а в ОКДВА, как признал даже ее «отлакированный» годовой отчет от 30 сентября 1936 г., их выучка находилась «на очень низком уровне» еще и осенью 36-го67. Слабое управление боем в том «предрепрессионном» году было зафиксировано и в 9 из 10 освещенных сохранившимися источниками случаев проверок батальонных штабов еще одного крупнейшего военного округа – БВО, причем батальонные штабы, проверенные в июле комиссией УБП РККА в элитной (!) 2-й стрелковой дивизии, не только не контролировали выполнение отданных боевых распоряжений, но и не умели даже организовать работу на командном пункте и элементарное наблюдение за полем боя! А составители очковтирательского годового отчета КВО от 4 октября 1936 г., из кожи вон лезшие, чтобы представить в более или менее приличном виде штабы своих соединений, о батальонных штабах предпочли просто умолчать… По крайней мере, в ОКДВА (сведений по двум другим крупнейшим округам не сохранилось) слабой была тогда и выучка полковых штабов, не названных, но явно подразумевавшихся в докладах о проверке «штабов» частей Приморской группы в январе, 40-й стрелковой дивизии в августе и 35-й и 69-й в октябре.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.