Глава 24 КРЕПОСТИ

Глава 24

КРЕПОСТИ

Решение о воздушном десанте в Голландии и начало подготовки к очищению от немцев французских портов в Бретани и на побережье Ла-Манша совпали по времени. Хотя парашютно-десантная операция задержала открытие порта Антверпена как основной базы снабжения союзников, она не оказала большого влияния на освобождение вспомогательных портов северной Франции. Как мы уже упоминали, из этих портов задолго до вторжения немцы создали «крепости». Теоретически этот термин следует применять к изолированным пространствам с железобетонными укреплениями, вооружением, ресурсами и войсками, достаточными для ведения круговой обороны в течение значительного времени. На практике так назывался любой участок территории, который Гитлер требовал защищать «до последнего солдата». Некоторые из этих портов удовлетворяли предъявляемым к крепостям требованиям. Защищенные укреплениями орудия были направлены в сторону моря, однако для обороны тыла удалось только наспех построить полевые укрепления. Поэтому судьба этих крепостей была решена, как только союзники прорвались с плацдарма в Нормандию.

Самым интересным в сражениях за крепости во Франции была реакция офицеров и солдат, запертых в них. С рывком колонн союзных войск во Францию и неожиданным крушением всей немецкой обороны на Сене и Сомме, за спиной союзников в портах Сен-Назер, Лориан, Брест, Сен-Мало, Гавр, Булонь, Кале, Дюнкерк и на подступах к Антверпену осталось более 140 тысяч немецких воинов, обреченных на смерть или плен. Комендант каждого из этих гарнизонов дал клятву, чаще всего письменную, сражаться «до конца». Но «конец» в каждом случае зависел от личности командира. Некоторые под «концом» подразумевали конец запасов продовольствия, боеприпасов и оружия; другие – крушение надежд; третьи – тщетность сопротивления. Никто из них не собирался жертвовать своей жизнью, хотя именно это они требовали от своих подчиненных. Например, каждый офицер гарнизона Булони под командованием генерал-лейтенанта Фердинанда Хайма подписал следующую клятву:

«Штаб Булони,

2 сентября 1944 года.

2 сентября перед лицом генерал-лейтенанта Хайма, командира крепости Булонь, я клянусь защищать крепость или сектор под моим командованием, пока не погибну сам или последний мой подчиненный.

Я сознаю огромную важность моей задачи и клянусь защищать крепость или отведенный мне сектор до последней капли крови, моей или моего последнего солдата».

Однако, несмотря на дважды повторенную клятву умереть в Булони, практически все офицеры, подписавшие этот документ, попали в лагерь для военнопленных в полном здравии и с аккуратно упакованными в чемоданчики личными вещами! Они привели с собой более 9 тысяч солдат, которые, по их заверениям, должны были погибнуть вместе с ними.

Как бы будущие немецкие историки ни прославляли героические битвы Второй мировой войны, оборона французских портов подвигами не блистала. В донесениях брошенных в крепостях Европы и ожидавших смерти формирований не чувствуется ни тяги к подвигам, ни решимости, ни идеализма, которые так старательно вбивал в их головы доктор Геббельс. Скорее, это история забытых гарнизонов, ведущих заранее проигранное сражение и прекрасно это сознающих, а что еще более важно, не желающих играть роль мучеников и защитников навязанной им веры. Этих людей не обуревали национал-социалистский энтузиазм или тевтонская патриотическая лихорадка; они просто оказались не в том месте не в тот час. Поскольку самостоятельно думать они не умели, привыкнув слепо повиноваться, ожесточенность их сопротивления зависела от компетентности и фанатичности их командиров. Здесь необходимо отметить, что боевой дух комендантов обреченных крепостей был не очень высок; они либо случайно оказались под рукой, либо кому-то в Берлине захотелось от них избавиться; или считалось, что без них можно обойтись в более важных местах. Пожалуй, именно в личностях людей, назначенных умирать за фюрера и Германию, мы найдем некоторое объяснение слабой обороны так называемых крепостей. Давайте рассмотрим каждый случай в отдельности.

Упорнее и ожесточеннее других защищались гарнизоны Сен-Мало и Бреста. Атакованный вскоре после прорыва из Нормандии семитысячный гарнизон Сен-Мало вряд ли мог считать себя отрезанным от своих и осажденным. 14 августа значительные немецкие силы еще находились недалеко от порта и успели бы прийти на помощь; до катастрофы Фалеза оставалась целая неделя. Надежда еще не успела умереть, и длительная борьба была бы вполне естественной. Комендант Сен-Мало подкреплял эту надежду приказами, подобными приведенному ниже:

«9 августа 1944 года.

Всем солдатам гарнизона.

С этого момента будут лишь три типа наказания:

1. Любой, кто оставит помещение казармы неубранным; любой, кто неаккуратно пользуется ватерклозетом; любой, кто не заботится о своем оружии, получит двадцать пять ударов ниже спины.

2. Любой, не проявивший рвения в исполнении своих обязанностей и настроенный пессимистично, будет наказан следующим образом: его погонят среди бела дня без оружия в сторону врага.

3. Неповиновение и трусость будут караться смертью.

Ф. Аулок».

В лагере для военнопленных полковник Аулок не казался таким грозным, как можно было представить по его приказам. Высокий мужчина с явно выраженной семитской внешностью и с моноклем в глазу постоянно дурачился, считая войну и свои личные перспективы невероятно забавными. Можно с уверенностью сказать, что гарнизон Сен-Мало ожесточенно сражался четверо суток – с 14 по 17 августа – не благодаря, а вопреки действиям «сумасшедшего полковника из Сен-Мало», как называли его подчиненные.

История Бреста совсем иная. Атака союзников на Брест, начавшаяся в последнюю неделю августа, оказалась кровопролитной и длительной. Самый большой гарнизон, около 30 тысяч человек, вдохновлял генерал парашютно-десантных войск Герман Бернард Рамке. Как все старшие офицеры этого рода войск, Рамке был незаурядным тактиком и преданным сторонником фюрера. Он имел репутацию исключительно храброго командира и за личный героизм получил высочайшую награду «За заслуги» в Первой мировой войне и еще один орден с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами во Второй. Подстегиваемые Рамке солдаты сражались отчаянно. Он был готов на все, не гнушался самых жестоких мер в достижении своих целей. Только 18 сентября после трех недель уличных боев союзники наконец овладели Брестом. Однако сооружения порта были сильно разрушены, и с надеждами использовать Брест как главную базу снабжения пришлось распрощаться. Но даже для такого решительного и фанатичного человека, как Рамке, клятва сражаться до конца не означала на деле «до конца своей жизни». Вместе с остатками своего тридцатитысячного гарнизона он в конце концов оказался в лагере для военнопленных. Рамке оказался таким безразличным к своей клятве, что попал в руки союзников со всем необходимым для безбедной жизни, без сомнения подготовившись к плену задолго до фактической капитуляции. Рамке явился в лагерь для военнопленных с восемью до отказа набитыми чемоданами, сервизом из тонкого фарфора, ящиком с дорогими рыболовными принадлежностями и четырьмя длинными удочками, а также с породистым сеттером. Странный набор для героя, решившего умереть за свою страну. Пожалуй, для реалистичного Рамке «конец» означал не смерть, а конец военной целесообразности и личных амбиций.

До форсирования Сены у гарнизонов крепостей во Франции еще сохранялась призрачная надежда на помощь, но с отступлением немцев к границам рейха надежды на возрождение немецкого могущества во Франции в обозримом будущем растаяли. Боевой дух гарнизонов Гавра, Булони и Кале, загнанных союзниками в бетонные бункеры, был гораздо ниже, чем боевой дух защитников Сен-Мало и Бреста, а коменданты были явно не способны вдохновить своих подчиненных.

Если бы полковник Эберхард Вильдермут, комендант Гавра, нахлобучил на голову котелок, на длинные худые ноги натянул брюки в тонкую полоску и взял в руки сложенный зонтик, его невозможно было бы отличить от тысяч банкиров, брокеров и бизнесменов, ежедневно заполнявших улицы лондонского Сити. Этот пятидесятипятилетний высокий, похожий на скелет, лысеющий мужчина совершенно не походил на военного как внешне, так и характером. Производимое им впечатление гражданского человека не могли изменить ни сшитая по фигуре серо-зеленая военная форма, ни что-то другое. Между войнами, оставаясь в списке офицеров резерва, он посвятил себя бизнесу и к 1939 году заседал в совете директоров одного из крупнейших берлинских банков. После ряда должностей на Восточном и Западном фронтах, после жестоких сражений во Франции, СССР и Италии он получил назначение в безобидный прибрежный сектор Италии близ Венеции. И вдруг 4 августа без всяких известных ему причин (может быть, вспомнили о том, что до войны он был социал-демократом, или о четырехмесячном отпуске, когда он восстанавливался после психической травмы, полученной в ходе боевых действий, а потому не представляли, что с ним делать дальше) его отправили во Францию. Вильдермут принял командование крепостью 14 августа, всего за две недели до осады Гавра.

Если верховное командование искало фанатичного, ревностного молодого нациста, способного заставить войска сражаться до последней капли крови, трудно было найти более неподходящую кандидатуру, чем полковник Эберхард Вильдермут. Он не был молод, он не мог вселить в войска веру, он не был солдатом, и – что самое важное – он не был нацистом. Тем не менее, этот вежливый, усталый, квалифицированный директор банка был неожиданно переведен из Италии в крепость Франции и получил приказ сражаться до последнего солдата во славу фатерланда. Вряд ли стоит удивляться, что он не собирался примерять на свою голову мученический венец, а как только представилась возможность, с радостью ускользнул в плен.

Союзная авиация сбросила на Гавр около 11 тысяч тонн бомб, и 10 сентября две британские дивизии начали атаку. К полудню 12 сентября, сорок восемь часов спустя, порт был захвачен, 11 300 немецких солдат и офицеров сложили оружие. И это несмотря на то, что укрепления Гавра считались самыми мощными в Европе, снарядов для 115 орудий было в избытке, а запасов продовольствия четырнадцати тысячам солдат хватило бы еще на восемьдесят девять дней. Объяснение этого скоропалительного коллапса опять следует искать в том, что понимал под «концом» комендант крепости. «По моему мнению, было бесполезно сражаться против танков голыми руками, – сказал полковник Вильдермут. – Еще 9 сентября я приказал своим офицерам отражать атаки союзной пехоты личным оружием, но в случае танковой атаки на опорные пункты, потерявшие противотанковое оружие, разрешил капитулировать».

Таким образом, приказ верховного командования «сражаться до последнего солдата» полковник трансформировал в «сражаться до последнего противотанкового орудия». Разница принципиальная. Именно она отличает гражданского человека от солдата. И Вильдермут с его банкирским умом оставался солдатом лишь до тех пор, пока это было разумно. Когда цена, выраженная в крови и страданиях, стала слишком высокой, он почувствовал, что пора возвращаться в гражданское состояние. Он использовал свои способности и знания в бою так же, как использовал бы их для составления балансового отчета. Он не был морально готов пожертвовать жизнями своих людей ради философии, к которой относился весьма равнодушно. Именно свойствами личности коменданта Гавра во многом объясняется падение этой грозной крепости менее чем через сорок восемь часов после начала атаки.

Освободив Гавр, 1-я канадская армия, получившая задание очистить северное побережье Франции от очагов немецкого сопротивления, обратила свое внимание на порт Булони. И здесь гарнизон поклялся сражаться до последнего человека. Вдохновителем обороны был кадровый офицер Генерального штаба генерал-лейтенант Фердинанд Хайм, который в свой пятьдесят лет выглядел лет на десять моложе. Заостренными чертами худого лица и голубыми глазами навыкате он напоминал несколько увеличенного Геббельса.

Тот факт, что высокопоставленный офицер Хайм оказался на посту коменданта отдаленной крепости, прекрасно демонстрирует, как Гитлер обходился с неугодными офицерами. Хайм был осмотрительным и методичным штабистом, в пору расцвета своей карьеры хладнокровным и продуктивным, как хорошо смазанный механизм. Будучи начальником штаба у генерала фон Рейхенау, он играл важную роль в разработке плана вторжения в СССР. Хайм блестяще командовал танковой дивизией в боях за Харьков и Ростов и 1 ноября 1942 года получил повышение, став командиром 48-го танкового корпуса, входившего в 6-ю немецкую армию фельдмаршала Паулюса, впоследствии окруженную под Сталинградом.

Через несколько дней после его назначения корпус был выведен из-под командования Паулюса и передан 3-й румынской армии, которой поручили оборону сектора в районе Калача-на-Дону. Для выполнения этой задачи Хайму передали две румынские и одну немецкую дивизии. Румынские формирования имели устаревшее оружие и мало боеприпасов. Особенно плохо обстояло дело с противотанковым оружием, и в результате советские танки прорвались через сектор Хайма на юг и окружили всю 6-ю немецкую армию, блокировавшую Сталинград. Вермахт так и не оправился от этой военной катастрофы; неизбежно понадобилось найти козла отпущения, на которого можно было бы возложить вину. В январе 1943 года Хайм был арестован и пять месяцев провел в следственной тюрьме.

«За все то время, – вспоминал генерал, – мне не предъявили официальных обвинений, не провели расследование, не вынесли приговор и не объяснили причин моего тюремного заключения. Единственный документ, который я видел, – приказ фюрера о моем заключении в тюрьму, а о причинах я узнал впоследствии из бесед со своими высокопоставленными друзьями. Несомненно, Антонеску, глава румынского государства, еще до Сталинграда предупреждал Гитлера о слабости румынских дивизий и опасности их размещения на уязвимом участке фронта. Помня об этом, Гитлер не мог обвинить Антонеску и решил переложить вину за катастрофу на какого-нибудь немецкого старшего офицера и устроить показательную «порку». Поскольку командовавших дивизиями румын нельзя было трогать, а компетентных командующих армиями и группами армий было мало, верховное командование не могло позволить себе роскошь бросить их в тюрьму. Единственный, кто оставался, – командир корпуса, и это был я».

После пятимесячного тюремного заключения генерала неожиданно освободили – опять без каких-либо объяснений – и отправили в Ульм, где, несмотря на относительную молодость, он вел жизнь отставника, получая полную генерал-лейтенантскую пенсию. В Ульме он прожил с мая 1943-го по август 1944 года, а затем его грубо выдернули из мирной жизни и поручили командовать гарнизоном крепости Булонь. Поскольку это назначение подразумевало «оборону до последней капли крови», в Берлине явно кто-то помнил Фердинанда Хайма.

Хайм прибыл в Булонь в конце августа, как и Вильдермут, всего за несколько недель до окружения своего гарнизона и сразу понял, что крепость практически не готова к отражению атак со стороны суши. При назначении на новый пост он получил приказ командующего 15-й армией построить вокруг города оборонительный рубеж глубиной 10 километров, взорвать на этой территории все мосты, сровнять с землей здания и установить минные поля. Для такой грандиозной работы требовались сотни квалифицированных инженеров, коих у Хайма, естественно, не было. «Чтобы продемонстрировать, что задача выполнена, я очертил на карте большой красный круг», – цинично заметил Хайм.

Люди, окруженные в бетонных бункерах, явно смирились со своей судьбой. Многие из них понимали бесполезность сопротивления, когда тех же результатов можно было достичь, просто взорвав портовые сооружения. Неспособные на борьбу, они выражали охватившие их горечь и безысходность, тихо жалуясь друг другу на судьбу, посылая полные отчаяния письма домой или доверяясь личным дневникам. Выдержки из дневника одного из немецких офицеров в период осады Булони дают представление об этой атмосфере подавленности и фатализма:

« 7 сентября 1944 г. Окружены в Булони. Я давно знаю, что нам отсюда не выбраться. Очень тяжело привыкать к мысли, что жизнь подходит к концу и нам никогда не увидеть своих жен и детей. Если судьба будет благосклонна, может быть, я попаду в плен...

9 сентября 1944 г. Ночь прошла сравнительно спокойно. Вчера поздно вечером вражеские бомбардировщики атаковали передовые укрепления Булони. Господи, когда же целью станет сам город? Выживет ли кто-нибудь в ковровых бомбардировках? Неудивительно дойти до крайней степени отчаяния, когда находишься во власти британских ВВС, не имея никакого укрытия. Кажется, что всякая борьба бесполезна и все жертвы тщетны...

11 сентября 1944 г. Сегодня опять чудесная погода, небо безоблачное, ярко светит солнце. Как прекрасна могла бы быть жизнь, если бы не было войны. Наступит ли когда-нибудь мир? Весь день наши опорные пункты расстреливала дальнобойная артиллерия, а в промежутках налетали бомбардировщики. Французы эвакуируют население с окраин. Означает ли это, что главное представление начнется сегодня ночью? Боевой дух войск низок, и это неудивительно. Наши солдаты – главным образом пожилые семейные люди, а положение наше совершенно безнадежно.

12 сентября 1944 г. Дорогой дневник, как я рад, что ты у меня есть. Я записываю мысли, предназначенные семье и стране, и это меня успокаивает. Неумолимый враг стоит на границах фатерланда. Сможем ли мы удержать его там? Горе моей стране, если мы проиграем эту войну. Тогда жизнь не имеет смысла. Что станется с нашими детьми?

13 сентября 1944 г. Алкоголь – единственное спасение в нашем положении... Днем враг бомбил наши укрепления в Булони еще интенсивнее. Большинство гражданских уходят куда глаза глядят с жалкими пожитками. Какое трагическое зрелище. Когда же измученное человечество снова обретет мир?..

14 сентября 1944 г. Защитники порта истерично веселятся и пытаются утопить все тревоги в алкоголе. И эти похабные, совершенно не смешные шуточки! Я был бы счастлив убраться отсюда...

15 сентября 1944 г. Прошлой ночью я навестил лейтенанта Гауптмана, старого знакомого. У него такое же настроение – глубокая депрессия...

17 сентября 1944 г. Сегодня исполнилось ровно девять месяцев, как я в последний раз был в отпуске. Как же хорошо было дома. Какой контраст по сравнению с настоящим. Я только собрался позавтракать, как пришлось бежать в укрытие, и до сих пор мы сидим там. Вражеская артиллерия и бомбардировщики неистовствуют. Уже четыре часа дня. Я смотрю на ваши фотографии, мои любимые. Я уже успокоился и смирился со своей судьбой. Что будет, то будет. Молю Бога защитить и направить вас. ...Весь день по нашим позициям ведется артиллерийский огонь. Мы не можем пошевелиться. Потом услышали, как приближаются танки; пришлось капитулировать. Удивительно, что мы до сих пор живы...»

Таково было настроение одного из доблестных защитников Булони, поклявшихся генералу Хайму удерживать свой опорный пункт «до последней капли крови». В приведенных выдержках из дневника не чувствуется ни решимости, ни воли к борьбе до конца, чего требовал от своих последователей Гитлер; лишь робкая надежда на то, что судьба будет добра и сохранит автору тех строк жизнь в лагере для военнопленных. Учитывая пессимизм, охвативший гарнизон Булони, не стоит удивляться, что, когда 23 сентября после шестидневной осады крепость сдалась канадцам, более 9500 немецких солдат и офицеров предпочли жизнь в плену ореолу мучеников. И они приняли это решение, несмотря на то что, по словам генерала Хайма, число погибших и раненых в крепости было «на удивление невелико». Хайм пылко уверял, что приказ «обороняться до конца» означал оборону не «до последнего солдата», а «до последней пули». Неужели он забыл о клятве, которую сам же заставил подписать своих подчиненных: «до последней капли крови»? «Когда я понял, что с военной точки зрения ситуация безнадежна, – сказал комендант Булони, – я почувствовал, что могу капитулировать с чистой совестью». Хайм также забыл упомянуть о своих личных претензиях к национал-социализму. Вряд ли он горел желанием умирать за эту идеологию.

Хайм часто думал о несовместимости своей клятвы умереть в бою со своим решением остаться в живых. «Нам, продуктам западной цивилизации, трудно жертвовать жизнью в безнадежной ситуации, – сказал он. – Это главная причина, по которой мои войска предпочли плен смерти в бункерах. Чем дальше на Восток, тем менее важной считается смерть. Японцы вовсе не боятся смерти, и русские почти так же неустрашимы. В Англии и Америке жизнь ценится высоко; и в военное время все делается для того, чтобы сохранить жизнь и избежать бессмысленных потерь. Мы, немцы, находимся посередине».

Теперь предстояло выкурить немцев из порта Кале. Эта крепость с ее огромными 21-сантиметровыми и 38-сантиметровыми морскими орудиями сильно докучала жителям южной Англии. После падения Франции эти чудовищные орудия обстреливали союзные конвои, снующие в узком проливе Па-де-Кале, и поливали огнем английский город Дувр. Пора было положить этому конец. Канадцы методично брали порт за портом, тщательно готовя каждую атаку, и стали экспертами в технике выбивания немцев из бетонных бункеров. В Кале и соседнем опорном пункте на мысе Гри-Нэ находилось около 9 тысяч немецких солдат и офицеров под командованием подполковника Людвига Шредера.

Если генерал-лейтенант Хайм считал защиту Булони безнадежным делом, то комендант Кале просто не обладал достаточной квалификацией для организации обороны. Если бы Кале считали важным опорным пунктом, то никогда не назначили бы командующим гарнизоном такую серую личность, как Людвиг Шредер. Его звание было сравнительно низким для этого значительного идеологического поста; он получил назначение, потому что случайно попался под руку, а не обладая необходимыми качествами. В свои сорок три года он неизменно выглядел усталым и смиренным. После невыразительной военной карьеры на востоке его назначили в 59-ю пехотную дивизию в Па-де-Кале. Когда 30 августа дивизия эвакуировалась из Кале, Шредера оставили оборонять последний рубеж.

История Кале почти в точности повторяет истории Булони и Гавра. Союзники перехватили целый мешок писем, отправленный защитниками Кале в Германию. В письмах из Кале ощущаются те же апатия и покорность судьбе, как и в остальных крепостях. Следующее письмо немецкого ефрейтора родителям вполне типично.

«4 сентября 1944 г. Я еще жив. Возможно, это мое последнее письмо всем вам. Мы в порту Кале и очень скоро попадем в окружение. Кольцо сжимается. Чем все это закончится – смертью или пленом, – я не знаю. Как в панике бросали наши опорные пункты, рассказать невозможно. Днем и ночью обстрелы и бомбежки, город похож на Сталинград. Да! «Атлантического вала» больше нет. И не солдаты виноваты в этой неразберихе. Я и представить не мог, что все так обернется. Я дорого дал бы за то, чтобы не видеть смерть вокруг. Я видел такое, что вряд ли вы сможете себе представить...»

В общем, когда 25 сентября канадцы атаковали Кале, они встретили врага, жаждавшего погибнуть за фатерланд не больше, чем защитники Булони. Пять дней боев и 9100 сильных, здоровых, слегка потрясенных немцев затосковали за колючей проволокой лагеря для военнопленных.

Как и коменданты Гавра и Булони, Шредер не воспринял свою клятву «сражаться до конца» дословно. «Возможно, подразумевалось, что я должен сопротивляться до последнего солдата, – сказал Шредер, пытаясь спрятаться за формальностями, – но лично я не видел такой письменный приказ. Признаю, что я сдал порт, не понеся особых потерь, и меня могли отдать под суд за невыполнение приказа. Но у меня было мало боеприпасов, а боевой дух моих войск был слишком низким; они не могли бы долго сопротивляться». Говоря о низком боевом духе гарнизона Кале, подполковник Лювиг Шредер забыл упомянуть, что вряд ли он был лидером, способным вдохновить своих солдат на подвиг самопожертвования.

С падением Кале в оборонном рубеже прибрежной Франции осталось всего четыре опорных пункта: Лориан, Сен-Назер, Киброн и Дюнкерк. Ожесточенное сопротивление немцев и до основания разрушенные портовые сооружения Бреста убедили генерала Эйзенхауэра в том, что не стоит зря тратить людские и материальные ресурсы. Хотя в письмах и показаниях пленных двенадцатитысячного гарнизона Дюнкерка сквозила все та же депрессия, верховный главнокомандующий союзными войсками решил не бросать крупные формирования на захват оставшихся маленьких гаваней на северном побережье Франции. От амбициозного гитлеровского плана остались жалкие воспоминания. Эйзенхауэр решил выделить войска, необходимые для окружения «крепостей», и запереть еще 50 тысяч немецких солдат в бетонных бункерах. Это было не менее эффективно, чем их захват. До конца войны они слушали призывы своих командиров не дезертировать; читали в листовках союзников о том, как хорошо дезертировать и укрыться от постоянных авианалетов и артиллерийских обстрелов; периодически пытались пополнить иссякающие запасы продовольствия и с тревогой ждали крупномасштабного наступления противника. В общем, им жилось бы гораздо счастливее в лагере для военнопленных.

Маленькие порты Франции были так сильно разрушены, что пришлось бы восстанавливать их долгими неделями, прежде чем они на что-либо сгодились бы. Овладение ими не решило бы колоссальных проблем снабжения, с которыми союзники столкнулись в конце сентября 1944 года. Единственной гаванью, способной поддерживать сражавшиеся войска численностью более двух миллионов человек, был Антверпен. Зависимость от переброски продовольствия, вооружения и горючего с баз Шербура и побережья Нормандии по железной дороге уже начала замедлять широкое наступление союзных армий. Решение о воздушно-десантной операции в Голландии отсрочило открытие порта Антверпена, и теперь генерал Эйзенхауэр приказал Северной группе армий «в первую очередь» заняться Антверпеном.

Поскольку для немецкого верховного командования на западе неожиданный захват союзниками Антверпена стал неприятной неожиданностью, портовые сооружения остались практически невредимыми, и их можно было быстро привести в рабочее состояние. Немцы успели вывести через дельту Шельды 15-ю армию и оставили на подступах к порту две пехотные дивизии. Не отказываясь от своей маниакальной идеи заставлять солдат сражаться до последней капли крови, Гитлер приказал защищать подступы к Антверпену как крепости. Разумеется, все начиная с командиров дивизий и до рядовых должны были поклясться защищать свои позиции до конца. В реальности клятва, принесенная на острове Валхерен к северу от Шельды, была еще более специфичной и детальной, чем обычно. Один из ее пунктов гласил: «Я торжественно клянусь защищать этот укрепленный сектор до конца ценой своей собственной жизни. Даже если враг прорвется справа и слева от меня, я не имею права покинуть позиции или вступить в переговоры с врагом». Таким образом, становилось труднее трактовать в свою пользу слова «до конца».

Невероятно сложную задачу прорыва к Антверпену поручили 1-й канадской армии. Это было еще более суровое испытание, чем захват портов-крепостей на побережье Ла-Манша, ибо вся территория была покрыта сетью бесчисленных каналов и речушек, сильно затруднявших применение бронетехники. Вдобавок обе стороны применяли обширное затопление, как только того требовала тактическая ситуация. Южнее Шельды со стороны моря причиной затопления были взорванные немцами дамбы, а с севера на острове Валхерен союзники разрушали дамбы интенсивными авиабомбардировками, пытаясь выдавить немцев из грозных прибрежных бункеров. В результате солдаты сражались чуть ли не по пояс в воде.

Немецкое командование прекрасно сознавало важную роль Антверпена в будущих операциях союзников. 7 октября 1944 года, через день после первой попытки канадцев очистить южный берег Шельды, генерал фон Цанген из 15-й армии издал приказ, в котором четко объяснил своим войскам значение порта Антверпена. То, что подобное воззвание сочли необходимым, говорит о степени пораженческих настроений в задействованных частях.

«Командующий 15-й армией.

Штаб-квартира армии,

7 октября 1944 года.

ДИРЕКТИВЫ

Защита подступов к Антверпену имеет решающее значение для дальнейшего хода войны. Поэтому каждому защитнику крепости необходимо знать, почему он должен исполнять свои обязанности с напряжением всех своих сил. Приказ отдан самим фюрером. Я знаю, что так называемые «эксперты» из числа местных жителей пытаются сбить с толку немецких солдат.

Я не знаю, замешаны ли в этих действиях всезнайки из штабов, однако имею опасения на этот счет. Я приказываю командирам и преданным национал-социалистам четко и обоснованно разъяснить войскам следующее: после Гамбурга Антверпен – самый крупный порт Европы...

Захватив укрепления на Шельде, англичане получат возможность выгружать огромные количества вооружения в большой и полностью защищенной гавани, что позволит им нанести смертельный удар по равнинам северной Германии и Берлину до начала зимы.

Пытаясь принизить значение битвы за Антверпен и подорвать боевой дух его защитников, вражеская пропаганда утверждает, что англо-американские войска уже обладают достаточным количеством неповрежденных портов и не зависят от порта Антверпена. Это наглая ложь. Например, порт Остенде, часто упоминаемый во вражеских радиопередачах, полностью разрушен. Вражеское наступление замедлилось главным образом из-за того, что все снабжение идет через наспех подремонтированные причалы Шербура. Врагу даже пришлось проложить нефтепровод из Шербура в глубь Франции...

В своей последней речи Черчилль опять заявил: «До зимних штормов мы должны собрать урожай в Европе». Враг знает, что нужно захватить европейские крепости как можно скорее, прежде чем мы построим внутренние рубежи и укомплектуем их свежими дивизиями. По этой причине враг нуждается в гавани Антверпена. И по этой же причине мы должны удерживать укрепления Шельды до последней капли крови. Весь немецкий народ смотрит на нас. В этот час укрепления Шельды решают будущее нашей нации. Жизненно важен каждый день, который вы отвоюете у врага, защищая подступы к Антверпену.

(Подпись) Фон Цанген,

пехотный генерал».

Вдохновленные этим воззванием, ведомые в бой компетентным и безжалостным генерал-лейтенантом Эбердингом, немецкие войска к югу от Шельды отчаянно сражались с канадцами, пытающимися оттеснить их к морю. Эти солдаты решительно отличались от тех, что были заперты в крепостях на берегу Ла-Манша. 65-я пехотная дивизия была одним из формирований, поспешно собранных в Германии и брошенных во Францию, чтобы залатать рушившийся в Нормандии Западный фронт. Она была известна как дивизия «отпускников»; ее ядро состояло из ветеранов восточного, итальянского и норвежского театров военных действий, оказавшихся дома в отпуске в конце июля 1944 года. Имея богатый боевой опыт, они обращали себе на пользу неудобства затопленных территорий и загоняли канадцев на узкие дороги и дамбы. Боевой дух немецких солдат рос с каждым днем, отыгранным у врага; именно генералу Эбердингу удалось возродить в своих войсках ту волю к победе, которой так не хватало гарнизонам осажденных «крепостей». Разумеется, ему не удалось буквально выполнить свою клятву, ибо за время ожесточенного, изнурительного сражения 13 тысяч немцев попали в плен, но он серьезно нарушил планы союзников и нанес значительный урон нападавшим. Ни один разумный человек не мог бы желать большего, но о благоразумии немецкого верховного командования речь уже не шла.

Севернее Шельды на Валхерене и Зейд-Бевеланде готовилось к решительному сражению самое странное сборище людей, когда-либо называемое боевым соединением. Невозможно понять, как 7-й пехотной дивизии поручили самую важную роль на Западном фронте, ибо почти все 10 тысяч солдат этой дивизии страдали желудочными болезнями. После пяти лет нервного напряжения, плохого питания и тяжелых жизненных условий многие солдаты вермахта оказались жертвами желудочных заболеваний. Некоторые действительно были больны, другие симулировали, но проверить это было трудно.

По мере того как поражение становилось неминуемым, а жизнь на фронте все более опасной, число солдат, обращавшихся с жалобами на хронические боли в желудке, резко увеличивалось, пока не превратилось в серьезную проблему. После огромных потерь в СССР и Франции невозможно было освобождать от военной службы этот бурный поток стонущей людской массы. С другой стороны, их присутствие среди здоровых солдат неизменно вызывало недовольство и волнения, так как им требовалось особое питание, они постоянно просились в отпуск, обращались к врачам и жаловались на свою горькую долю. В конце концов, верховное командование решило сконцентрировать всех этих несчастных в отдельных «желудочных» батальонах, где следить за их питанием и службой было намного легче. Поначалу намеревались использовать эти формирования только в тылу, но, когда необходимость в резервах возросла до критической отметки, их стали посылать на передовую.

После вторжения союзников было принято решение заменить обычную пехотную дивизию, стоявшую на острове Валхерен, дивизией, сформированной из «желудочных» батальонов. Передислокация закончилась к началу августа. Поклявшись выполнять свой воинский долг до последней капли крови, в защищенных дамбами бункерах острова Валхерен засели вояки с хроническими язвами желудка, затянувшимися ранами желудка, расстройствами желудка на нервной почве, острыми гастритами, расстройствами пищеварения, воспалениями желудка, то есть с полным набором желудочных заболеваний. Здесь, в богатых сельских районах Голландии, где белого хлеба, свежих овощей, яиц и молока было в избытке, солдаты 70-й пехотной дивизии, которую вскоре прозвали «Дивизией белого хлеба», разрывались между нервным ожиданием вражеских атак и своими внутренними проблемами.

Командовать этими горемыками назначили снисходительного, пожилого генерал-лейтенанта Вильгельма Дазера. Остроносый, сверкающий розовой лысиной и очками в роговой оправе, он совсем не был похож на военного. Выдавал его уверенный и громкий «командный» голос. Как и других командующих гарнизонами «крепостей», Дазера выбрали на роль «последнего героя», потому что его не было жалко. Никакими другими необходимыми качествами он не обладал. Столько старших офицеров вермахта погибло в СССР и Северной Африке, что в феврале 1944 года Дазера выдернули из то ли отставки, то ли отпуска и назначили командовать дивизией, дислоцированной на побережье Голландии. В 1941 году он воевал полевым командиром, но затем был отослан в Германию из-за болезни сердца. Годы между двумя назначениями он провел на посту военного администратора гражданских властей на оккупированной территории. К концу войны шестидесятилетний Дазер не обладал ни энтузиазмом, ни решимостью, ни способностями для того, чтобы вписать Валхерен в героическую историю немецкого оружия; но в те осенние месяцы 1944 года подобными качествами не могло похвастаться большинство генералов вермахта.

Стойко выдерживая затопления, одновременные атаки с суши на перешеек Бевеланда и с моря на Флашинг и Весткапель, а также боли в собственных животах, бойцы «Дивизии белого хлеба» сражались с 24 октября до 9 ноября. Если бы на этих идеальных для обороны островах (подойти к ним можно было только через узкий перешеек, или с моря, или по узким проходам между затопленными участками) стояли боеспособные и фанатичные войска, то они держались бы куда дольше. В сложившейся ситуации береговые батареи острова наносили огромный урон десантным судам британских командос и морских пехотинцев, а многочисленные немецкие опорные пункты Валхерена и Бевеланда поливали интенсивным продольным огнем сухопутные подступы к своим позициям. Когда через две недели сражение закончилось, еще 10 тысяч немецких солдат отправились в лагеря для военнопленных, распростившись с лапшой, белым хлебом и молоком.

Так закончилась решающая битва за «крепости» Бельгии и Франции. 26 ноября, после того как устье Шельды очистили от мин, первые союзные корабли начали разгрузку в доках Антверпена и в Северо-Западную Европу хлынул непрерывный поток вооружения и продовольствия. Чтобы воспрепятствовать снабжению союзников, немецкое верховное командование принесло в жертву более 165 тысяч человек, включая 25 тысяч, оставленных на Нормандских островах. Такой ценой немцам удалось задержать наступление союзников почти на два месяца. Остается вопрос: стоил ли достигнутый результат этих жертв? Фон Рундштедт, Блюментрит, Хайм и многие другие немецкие командующие полагают, что тех же результатов можно было добиться гораздо меньшей ценой: до основания разрушить сооружения малых портов, эвакуировать гарнизоны прибрежных крепостей и сосредоточиться на защите одного Антверпена. Трудно с ними не согласиться.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.