Глава 33 ПОРАЖЕНИЕ

Глава 33

ПОРАЖЕНИЕ

Восточный фронт также рушился под напором Красной армии. В Пруссии пал Кенигсберг, в Австрии – Вена. Советские войска заняли Данциг, Штеттин, Потсдам и Кюстрин. Только Берлин, окруженный и осажденный, оставался верен клятве сражаться до самого конца. Остатки разгромленной регулярной армии, фанатики СС и необстрелянные фольксштурмовцы общим числом около 250 тысяч готовились выполнить приказ фюрера в обугленных руинах своей столицы. Адольф Гитлер в бункере под рейхсканцелярией лихорадочно строил планы спасения империи, лежавшей обломками у его ног. 23 апреля Красная армия вышла к окраинам Берлина на последние оборонительные рубежи фюрера.

С военной точки зрения Германия потерпела поражение еще несколько недель назад, но лидеры вермахта были так запуганы двуглавой тенью Гитлера и Гиммлера, что не отважились на независимые переговоры о перемирии. Лишь несколько преданных сторонников фюрера из его близкого окружения еще верили в чудо, способное предотвратить неминуемую катастрофу. Однако, как мы увидим, агрессивная атмосфера постоянного поражения начинала разъедать души даже тех, кто до сих пор хранил верность Гитлеру.

Как только Гитлер решил окончить свои дни в Берлине, вопрос о том, кто подхватит соскользнувшую с его плеч мантию, растревожил самых вероятных преемников: Геринга, Гиммлера и Бормана. Довольно странным кажется нешуточное соперничество за непривлекательный и неблагодарный пост фюрера павшего рейха. Единственным возможным объяснением этой напряженной борьбы представляется шанс выторговать личную неприкосновенность тому, кто в конце концов подпишет безоговорочную капитуляцию. Хотя в качестве главы государства Гитлер давно назначил своим преемником Геринга, Мартин Борман, рейхслейтер и секретарь фюрера, должен был унаследовать другую должность Гитлера – главы национал-социалистской партии. Борман и Геринг смертельно ненавидели друг друга, и только присутствие Гитлера удерживало их от открытых враждебных действий.

По свидетельству полковника Вернера Гротмана, личного адъютанта Гиммлера, проблема преемственности осложнялась решением Гитлера назначить заместителя фюрера на тот случай, если американцы расколют Германию надвое. Обязанности заместителя фюрера были главным образом военными. Если бы в результате американского наступления Гитлер оказался отрезанным на севере, замещать его на юге предстояло Кессельрингу; а если бы он оказался в изоляции на юге, то продолжать бои на севере вменялось в обязанности гросс-адмиралу Деницу. Третью вероятность: Берлин в окружении, когда Гитлер не может контролировать ни северную, ни южную Германию, даже не рассматривали. Невозможно было даже подумать о том, что Берлин возьмет Красная армия. Эта самоуверенность в совокупности с гибелью или изменой трех самых вероятных нацистских наследников привели к тому, что помятая корона Гитлера оказалась на лысеющей голове Карла Деница.

Первой Гитлер отклонил кандидатуру Геринга. Как рассказывает сам Геринг, он выехал из Берлина в южную Германию 21 апреля, после того как узнал, что Гитлер решил остаться и умереть в Берлине. 23 апреля в три часа дня Геринг послал телеграмму в рейхсканцелярию, в которой объявил, что, будучи наследником Гитлера, возьмет на себя обязанности рейхсфюрера, если до десяти часов вечера не получит противоположного приказа. Геринг уверяет, что к этому шагу его подтолкнуло замечание, якобы оброненное Гитлером: «Я никогда не пойду на переговоры с союзниками. У Геринга это получится гораздо лучше». Однако реакция фюрера оказалась совершенно не той, какой ожидал рейхсмаршал. Геринг подозревает, что Борман, принявший телеграмму, интерпретировал ее как подтверждение предательства ненавистного конкурента. Поэтому еще до истечения срока ультиматума Геринга арестовали эсэсовцы. В следующей телеграмме Гитлер потребовал, чтобы рейхсмаршал сложил с себя все государственные обязанности. Истолковав эти слова буквально, Геринг решил, что приказ относится к его титулам премьер-министра Пруссии, президента государственного совета, президента рейхстага и еще полудюжине других, но не к статусу преемника фюрера. В очередной телеграмме, прибывшей гораздо позже, Геринг и его семья приговаривались к смерти. Как утверждает рейхсмаршал, эта телеграмма была отправлена после смерти Гитлера, и подпись следует читать как «Борман», а не «фюрер». Сам Геринг был не менее злопамятным и мстительным. «Все знают, что, став фюрером, я первым делом ликвидировал бы Бормана», – сказал рейхсмаршал.

История спасения Геринга похожа на финал голливудского триллера, в котором героя в последний момент спасают морские пехотинцы. Когда 23 апреля Геринг стоял окруженный арестовавшими его эсэсовцами, мимо проходил полк связи люфтваффе. Летчиков было гораздо больше, чем эсэсовцев, и Геринг, не растерявшись, позвал своих орлов на помощь. Эсэсовцы решили не спорить и охотно отдали пленника. Вспоминая этот случай, рейхсмаршал сиял от удовольствия:

«Это был один из лучших моментов моей жизни. Я стоял перед солдатами и смотрел, как они берут на караул перед своим главнокомандующим».

Побег из Берлина лидеров вермахта Кейтеля и Йодля не так драматичен, как история Геринга. 23 апреля Йодлю приказали отправиться на север, чтобы выполнить последние тактические директивы фюрера. В этих директивах высокопарно упоминались армии, существовавшие лишь на оперативных картах Гитлера. 12-й армии Венка предписывалось наступать на восток к Потсдаму; 9-й армии, окруженной севернее Котбуса, вырваться из «котла» и двигаться на север к Берлину на соединение с Венком; частям группы армий «Висла» – наступать на юг из Ораниенбурга к Шпандау. В результате этих маневров войска должны были взломать осаду Берлина и спасти его гарнизон. Кейтелю доверили руководить этой героической борьбой.

Йодль отбыл во Фленсбург в земле Шлезвиг-Гольштейн, где надеялся организовать оборонный рубеж. После мучительного путешествия, главным образом ночами, старательно избегая столкновения с советскими, а потом с британскими войсками, Йодль прибыл к месту назначения. Однако, не имея никаких средств связи, он не смог собрать войска. Постоянная радиосвязь с Гитлером осуществлялась на высоких частотах. Последний разговор фюрера с Йодлем состоялся в ночь с 29 на 30 апреля. Гитлер, жонглировавший своими воображаемыми дивизиями, спросил: «Как продвигается атака на Ораниенбург? Где головные колонны Венка? Каково положение 9-й армии?..» Ответы Йодля вряд ли утешили тех, кто попал в капкан в столице рейха.

В глубоком бункере под рейхсканцелярией в Берлине Гитлер разыгрывал финальную сцену: обреченный диктатор. Самые приятные вести тех последних дней принесла Ханна Рейч, знаменитая пилот-испытатель и специалист в области аэронавигации. Ее заслуживающее доверия сообщение было опубликовано в разведсводке от 19 ноября британской армии на Рейне. Приведенные ниже отрывки воспроизведены дословно. Этот захватывающий рассказ человека, одним из последних выбравшегося из бункера живым, проливает свет на личности, так долго державшие в своих руках и разорявшие целый континент.

24 апреля генерал-полковник Риттер фон Грейм, находившийся в Мюнхене, получил по телеграфу приказ явиться в рейхсканцелярию. Фон Грейм и его личный пилот Ханна Рейч прибыли в бункер Гитлера вечером 26 апреля. Их полет изобиловал приключениями: дважды их атаковали советские истребители, фон Грейму раздробило правую ногу. Когда личный врач Гитлера занимался ногой фон Грейма, в палату вошел фюрер.

– Вам известно, зачем я вас вызвал? – спросил Гитлер фон Грейма.

– Нет, мой фюрер.

– Герман Геринг дезертировал. Он предал меня и фатерланд. За моей спиной он установил контакт с врагом. Это трусость. Вопреки моим приказам, он бежал в Берхтесгаден ради собственного спасения. Оттуда он послал мне дерзкую телеграмму. Он заявил, что я когда-то назвал его своим преемником; теперь, когда я не имею возможности управлять из Берлина, он готов править страной вместо меня из Берхтесгадена. Он заканчивает телеграмму ультиматумом: если он не получит ответ от меня к девяти тридцати даты отправления его телеграммы, то будет считать, что я ответил положительно. – Прикрыв глаза, Гитлер очень тихо добавил: – Я приказал немедленно арестовать Геринга как предателя рейха, снял его со всех постов и изгнал из всех организаций. Вот почему я вызвал вас. Я назначаю вас преемником Геринга на посту главнокомандующего люфтваффе. Я пожимаю вам руку от имени немецкого народа.

Чуть позже в тот же вечер Гитлер вызвал в свою комнату Ханну Рейч. Она вспоминает, что лицо фюрера прорезали глубокие морщины, глаза постоянно слезились. Очень тихо Гитлер сказал:

– Ханна, вам предназначено умереть со мной. У каждого из нас есть вот такой флакон с ядом. – Гитлер вручил ей два флакончика: один для нее, другой для фон Грейма. – Я не хочу, чтобы хоть один из нас попал к Красной армии живым; не хочу, чтобы они нашли наши тела. Каждый из нас отвечает за уничтожение своего тела, останки должны быть неузнаваемыми. Наши с Евой тела сожгут. Вы можете выбрать собственный способ. Пожалуйста, проинформируйте фон Грейма.

Рейч в слезах рухнула на стул не потому, как она уверяет, что ее потрясла близость собственной смерти, а потому, что впервые поняла: фюрер считает свое дело проигранным. Сквозь рыдания она произнесла:

– Мой фюрер, почему вы остаетесь здесь? Почему Германия должна лишиться вас? Когда сообщили, что вы остаетесь в Берлине до конца, люди содрогнулись от ужаса. «Фюрер должен жить, чтобы жила Германия», – говорили они. Спасайтесь, мой фюрер, это воля всех немцев.

– Нет, Ханна, если я умру, то умру за честь нашей страны. Как солдат, я должен подчиниться своему приказу: защищать Берлин до конца. Дорогая девочка, я не предполагал, что до этого дойдет. Я твердо верил, что Берлин защитят на берегах Одера. Все наши войска были брошены на Одер. Можешь поверить, когда все наши усилия закончились ничем, я ужаснулся сильнее всех. А потом, когда началось окружение, я осознал, что в Берлине осталось три миллиона моих сограждан. Я решил, что должен остаться и защищать их. Оставаясь здесь, я верил, что подаю пример всем наземным войскам; они придут и спасут город. Я надеялся, что они приложат сверхчеловеческие усилия, чтобы спасти меня и вместе со мной три миллиона моих сограждан. Но, моя Ханна, я все еще надеюсь. Армия генерала Венка приближается с юга. Он должен и сможет отогнать врагов достаточно далеко, чтобы спасти наш народ. Мы отступим, но не сдадимся.

Гитлер говорил так, как будто свято верил своим словам. Закончив тираду, он зашагал по комнате быстрой, спотыкающейся походкой, сжав руки, то вскидывая, то опуская голову. Хотя в его словах звучала надежда, Ханна клянется, что весь его облик говорил о том, что война закончена.

На следующее утро Ханну Рейч познакомили с другими обитателями бункера. 27 апреля там находились Геббельс и его жена с их шестью детьми; статс-секретарь Нойман; правая рука Гитлера рейхслейтер Мартин Борман; Ева Браун; обергруппенфюрер (генерал) Фегелейн, представитель Гиммлера в ставке Гитлера и муж сестры Евы Браун; доктор Лоренц, представитель прессы; офицеры, представлявшие разные рода войск; Хевель из офиса Риббентропа; личный пилот Гитлера; две женщины-секретаря Гитлера и его личный врач; множество ординарцев и курьеров. Рейч уверяет, что это вся компания.

К вечеру 27 апреля обергруппенфюрер Фегелейн исчез. Вскоре доложили, что он схвачен на окраине Берлина, переодетый в гражданскую одежду и притворившийся беженцем. Новости немедленно доложили Гитлеру, и тот немедленно приказал расстрелять беглеца. Предательство Фегелейна потрясло фюрера, в тот вечер он высказывал сомнения в позиции Гиммлера, подозревая, что лидер СС знал о побеге Фегелейна, а может, даже попустительствовал своему представителю.

Рейч рассказывает, что предательство Геринга безумно разъярило Геббельса. Он, как зверь, метался по своей маленькой роскошной комнате, бормоча гнусные ругательства в адрес лидера люфтваффе. Опасная военная ситуация – вина Геринга. Все нынешние трудности – вина Геринга. Близкое поражение в войне – тоже вина Геринга.

Насколько помнит Рейч, последнее, что сорвалось с губ мастера пропаганды: «Мы падем во славу рейха, но Германия будет жить вечно». Даже Рейч признает, что, несмотря на напряженность ситуации, Геббельс переигрывал. Выслушав все тирады, Рейч и фон Грейм с печалью спрашивали друг друга: «Неужели эти люди правили нашей страной?»

Фрау Геббельс показалась Ханне Рейч отважной женщиной, воплощением национал-социалистского женского образа. Глубоко озабоченная судьбой своих детей в случае поражения, фрау Геббельс сказала Ханне: «Дорогая Ханна, конец близок. Вам придется помочь мне, если я проявлю слабость. Вы должны помочь мне лишить жизни моих детей. Они принадлежат Третьему рейху и фюреру. Когда рейх и фюрер перестанут существовать, на земле не останется места и для них. Но вы должны помочь мне. Больше всего я боюсь, что в последний момент у меня дрогнет рука».

Ханна верит, что в последний момент ее рука не дрогнула.

У Геббельсов было шестеро детей: двенадцатилетняя Хельга, одиннадцатилетняя Хильда, девятилетний Хельмут, семилетняя Хольде, пятилетняя Хедда и трехлетняя Хайде. Они были единственным ярким пятном в окутанном предчувствием смерти бункере. Рейч учила их песенкам, которые они пели для фюрера и раненого фон Грейма. Они обожали болтать о «пещере» и «дяде фюрере»; хотя наверху падали бомбы, ничто не угрожало им, пока он рядом. И потом ведь «дядя фюрер» сказал, что скоро придут солдаты и прогонят врагов, а тогда можно будет поиграть в саду. Все в бункере охотно вступали в эту игру, помогавшую отвлечься от мрачных мыслей.

Ханне Рейч казалось, что подруга Гитлера Ева Браун старательно играла отведенную ей в окружении фюрера роль выставочного экспоната. Большую часть времени она полировала ногти, причесывалась, каждый час переодевалась; в общем, занималась своей внешностью. Похоже, она воспринимала перспективу смерти с фюрером как нечто само собой разумеющееся, как будто говорила: «...Разве эти отношения не длились двенадцать лет? Разве я не пыталась покончить с собой, когда Гитлер хотел избавиться от меня? Так умереть гораздо легче и достойнее...» А вслух она постоянно восклицала: «Бедный, бедный Адольф, всеми брошенный, всеми преданный. Лучше бы умерли десять тысяч других, чем Германия лишилась Адольфа».

В присутствии Гитлера Ева Браун всегда была мила и предупредительна. Только рядом с ним она выступала заботливой подругой. Как только он оказывался вне пределов слышимости, она исступленно проклинала всех неблагодарных свиней, покинувших фюрера, и призывала на их головы все кары небесные. Во всех ее замечаниях сквозила незрелость: «хорошие» немцы – только те, кто заперлись в бункере; все остальные – предатели, потому что они не хотят умереть рядом с фюрером. Причины желания Евы Браун умереть в бункере аналогичны причинам фрау Геббельс. Она просто была убеждена: что бы ни пришло на смену Третьему рейху, это не место для истинного немца.

Мартин Борман очень мало передвигался по бункеру, держась поближе к своему письменному столу. Он фиксировал важнейшие события в бункере для потомков. Каждое слово, каждый поступок он переносил на бумагу. Часто он навещал человека, только что беседовавшего с фюрером наедине, и грозно требовал точно пересказать, что говорилось во время аудиенции. Он также тщательно записывал все, что происходило между другими обитателями бункера. Эту летопись предполагалось тайно вынести из бункера в последний момент, чтобы (как говорил Борман) «она смогла занять свое место среди великих страниц истории Германии».

В те дни, что Ханна находилась в бункере, душевное и физическое состояние Гитлера стремительно ухудшалось. Сначала казалось, что он достойно играет роль главного защитника Германии и Берлина. В некотором смысле это было правдоподобно, поскольку коммуникации еще были весьма надежны. Директивы передавались по телефону в комплекс связи в одной из зенитных башен, оттуда – по радио с помощью антенн, закрепленных на аэростате. Однако с каждым днем возникало все больше трудностей. Наконец, 28 апреля связь оборвалась и за весь день 29 апреля не восстановилась.

Иногда казалось, что Гитлер еще цепляется за надежду на успешный прорыв с юга генерала Венка. Он почти не говорил о чем-то другом, а только о тактике, которую мог применить Венк в освобождении Берлина. Он вышагивал по убежищу, размахивая дорожной картой, которая быстро растрепывалась в его потных руках, обсуждая кампанию Венка со всеми, кто готов был прислушаться. Когда он перевозбуждался, то снова хватал карту, нервно метался по помещению и «руководил» обороной города, выкрикивая названия уже не существующих армий.

Несмотря на высокое мнение Ханны Рейч о фюрере, она была шокирована неправильным управлением, свидетелем которого стала в бункере. Например, численность берлинского гарнизона сократили ради битвы за Одер. Когда одерский рубеж пал, стало ясно, что внятного плана обороны Берлина не подготовлено, адекватных ситуации приказов из бункера не поступило. Кроме телефонной связи с зенитной башней, не было других коммуникационных линий. Как будто Гитлер решил руководить боями из бункера, не позаботившись о самом необходимом: нет карт, оперативных планов, радиосвязи. Лишь наспех созданная курьерская служба и единственный телефон. Тот факт, что Гитлер узнал о разгроме армии Венка лишь через несколько дней, – только один пример вопиющей некомпетентности. Все это привело к тому, что фюрер Германии беспомощно сидел в подвале, ведя свою настольную войну.

В ночь с 27 на 28 апреля бомбардировки советской авиацией рейхсканцелярии достигли пика интенсивности: явное доказательство того, что наземные советские войска могут появиться здесь в любой момент. Гитлер созвал совещание по вопросу самоубийств обитателей бункера. Рассмотрели все планы уничтожения тел и приняли решение: как только Красная армия достигнет территории рейхсканцелярии, начнется массовое самоубийство. Дали последние инструкции по пользованию ядом.

Загипнотизированные подготовкой самоубийства, обитатели бункера перешли к обсуждению надежных способов уничтожения трупов. Затем каждый произнес небольшую речь, клянясь в верности фюреру и Германии. Казалось, в присутствующих еще теплится слабая надежда на то, что Венк объявится и обеспечит эвакуацию из бункера. Но даже 27 апреля, как заявляет Рейч, разговоры о Венке были сплошным лицемерием. О спасении всерьез уже никто не думал, но высказывали свои мысли лишь тогда, когда Гитлера не было рядом.

29 апреля обитателям бункера был нанесен самый страшный, смертельный удар. Из полученной телеграммы следовало, что самый непоколебимый и близкий Гитлеру человек – Гиммлер вслед за Герингом пополнил список предателей. Через шведского представителя Гиммлер связался с британскими и американскими властями и предложил подписать капитуляцию на конференции в Сан-Франциско. Рейч уверяет, что мужчины и женщины визжали от ярости, страха и отчаяния, слившихся в единый эмоциональный порыв. Гиммлер, защитник рейха – предатель! В это невозможно было поверить. Гитлер впал в безумную ярость. Его лицо побагровело и стало неузнаваемым.

Позже поступили разочаровывающие новости о намерении Красной армии штурмовать рейхсканцелярию утром 30 апреля, уже слышались близкие пулеметные и автоматные очереди. По свидетельству Ханны Рейч, все снова обратились мыслями к своему яду. Гитлер с белым как мел лицом вошел в комнату фон Грейма и, сгорбившись, плюхнулся на край кровати. «Наша единственная надежда – Венк, – сказал он. – Необходимо вызвать всю имеющуюся в наличии авиацию для его прикрытия». Затем Гитлер заявил, будто получил сообщение о том, что артиллерия Венка уже стреляет по советским солдатам на Потсдамерплац.

«Днем следует вызвать все оставшиеся самолеты, – продолжал фюрер. – Я приказываю вам вернуться в Рехлин и привести ваши самолеты. Вы должны уничтожить позиции, с которых русские собираются начать атаку на рейхсканцелярию. Если люфтваффе помогут, Венк может прорваться. Это первая причина, по которой вы должны покинуть бункер. Вторая: необходимо остановить Гиммлера». Как только Гитлер произнес это имя, его губы и руки задрожали. Срывающимся голосом он приказал фон Грейму немедленно арестовать Гиммлера, если тот действительно связался с западными властями.

Фон Грейм и Рейч начали энергично возражать: эта попытка обречена на неудачу, и они предпочитают умереть в бункере, но Гитлер был непреклонен. «Это единственный оставшийся шанс на успех, – сказал он. – Ваш и мой долг им воспользоваться».

Подготовились быстро. Каждый подарил покидающей бункер паре какой-нибудь сувенир, передал написанное в последний момент письмо. Через полчаса после получения приказа Гитлера летчики покинули бункер.

На маленькой бронемашине они пробрались через пылающий город к спрятанному самолету «Арадо-96». Рейч уверена, что это был последний самолет, имевшийся в Берлине. Вероятность того, что еще один самолет сможет прилететь в город и вылететь с Гитлером, Рейч считает ничтожной. В противном случае фон Грейма непременно бы информировали. К тому же артиллерийский огонь советских войск был очень плотным.

Чудом увернувшись от русских зениток и истребителей, Рейч и фон Грейм приземлились в Рехлине, и фон Грейм приказал послать все имеющиеся самолеты на помощь Берлину. Затем пара вылетела к Деницу и там встретила Гиммлера, который подтвердил достоверность полученной Гитлером телеграммы. Более того, Кейтель сказал им, что армия Венка давно разгромлена, а остатки ее попали в плен; он послал Гитлеру сообщение об этом накануне (30 апреля). Несколько часов спустя было получено известие о смерти Гитлера. 24 мая попавший в плен фон Грейм совершил самоубийство, приняв яд из своего флакона. Рейч решила сохранить себе жизнь по той причине, как она сказала, «чтобы рассказать правду. Рассказать немецкому народу правду об опасностях, которым подвергло его правительство Третьего рейха».

Так заканчивается история Ханны Рейч. На суде в Нюрнберге Эрих Кемпке, шофер Гитлера, дополнил ее недостающими деталями. Кемпке поклялся, что Гитлер умер в два или три часа пополудни 30 апреля, выстрелив себе в рот. Сам шофер целиком тело не видел, но видел ноги Гитлера, торчавшие из одеяла, в которое завернули труп. Мимолетного взгляда на сапоги Гитлера хватило Кемпке, чтобы заявить: «Я могу с уверенностью утверждать, что Гитлер мертв».

Его свидетельство о смерти Евы Браун, на которой Гитлер женился в бункере, более убедительно. Кемпке на суде заявил, что сам вынес ее тело в сад рейхсканцелярии, залил бензином и сжег.

По свидетельству того же Кемпке, Мартин Борман умер 2 мая в нескольких ярдах от него, когда они, выбираясь из Берлина, шли мимо танка около Фридрихштрассе. Это случилось между двумя и тремя часами ночи. В танк попал противотанковый снаряд, временно ослепив Кемпке. Теряя сознание, он успел увидеть, как Борман рухнул в пламя, бушевавшее вокруг танка.

Оставшиеся в живых лидеры немецкого рейха узнали о смерти Гитлера из радиограммы Бормана 1 мая во Фленсбурге. Первая радиограмма была адресована адмиралу Деницу: «Гитлер умер вчера в 3.30 пополудни». Вскоре, как вспоминал Йодль, Дениц получил еще одну радиограмму: «Гитлер назначил вас президентом, Геббельса – канцлером, Зейсс-Инкварта – министром иностранных дел, Бормана – министром внутренних дел. Доверяю вам сообщить об этом народу. Попытаемся прорваться к вам». Подписали послание Геббельс и Борман.

В 10.37 вечера 1 мая Дениц сообщил эти новости немецкому народу по гамбургскому радио:

«Немецкий вермахт! Мои товарищи! Фюрер погиб. Верный великой идее защиты народов Европы от большевизма, он пожертвовал своей жизнью и умер героем. Ушел из жизни один из величайших героев немецкой истории. Мы склоняем наши знамена в знак уважения и скорби. Фюрер назначил меня своим преемником на посту главы государства и верховного главнокомандующего вермахта. Я принимаю на себя командование всеми родами немецких войск, преисполненный решимости продолжать борьбу против большевизма, чтобы спасти сражающиеся войска и сотни тысяч семей в Восточной Германии от рабства и уничтожения. До тех пор, пока нашей борьбе препятствуют британцы и американцы, мы будем вынуждены сражаться и с ними. В сложившейся ситуации вы, уже совершившие великие исторические подвиги, должны безупречно сражаться до конца войны. Я требую от вас дисциплины и повиновения. Только неукоснительным выполнением моих приказов можно избежать хаоса и падения Германии. Любой, кто уклонится от исполнения своего долга и таким образом навлечет смерть и рабство на немецких женщин и детей, трус и изменник. Вы присягнули на верность фюреру, а следовательно, и мне, как назначенному фюрером преемнику.

Немецкие солдаты! Выполните свой долг! От вас зависит жизнь нации!

Дениц».

Немецкие генералы уже были по горло сыты своей присягой. Теперь, освободившись от нее, они собирались капитулировать – с Деницем или без него. Первая массовая капитуляция произошла в Италии. Любопытно, что на этом самом стабильном фронте переговоры о капитуляции начались еще в середине февраля 1945 года. Тогда обергруппенфюрер (генерал) Карл Вольф, высший офицер СС в Северной Италии, начал нащупывать почву для капитуляции всех немецких войск на средиземноморском театре военных действий. Поскольку Вольф торговался об условиях, а союзники соглашались принять лишь безоговорочную капитуляцию, переговоры зашли в тупик. По свидетельству генерал-полковника Генриха фон Витингофа, командовавшего всеми немецкими войсками в Италии после того, как Кессельринга отправили на смену фон Рундштедту, на последнем этапе эти переговоры велись с полного согласия самого Витингофа. «Когда я в последний раз увидел Гитлера в середине марта 1945 года, – сказал Витингоф, – то сразу понял, что он обезумел. Все его заявления были лживы или бессмысленны. Он сказал мне, что собирается убить себя, но в то же время требовал, чтобы мы сражались до последней капли крови. В середине апреля обергруппенфюрер Вольф послал несколько доверенных лиц к фельдмаршалу Александеру, но им сказали, что все переговоры следует вести с генералом Эйзенхауэром».

К тому времени союзники бодро взламывали Готскую линию. 21 апреля пала Болонья, 23-го союзные войска вышли к реке По. 26 апреля партизаны взяли Милан. В ходе этих сражений почти 150 тысяч немцев попали в плен менее чем за три недели – беспрецедентное число для этого театра военных действий. Неудачи подстегнули немцев к возобновлению переговоров о капитуляции; на этот раз им уже было не до споров. 29 апреля немцы согласились на безоговорочную капитуляцию всех своих войск в Италии (около миллиона человек) и прекращение всех военных действий ко 2 мая. Подписав условия капитуляции, фон Витингоф стал первым командующим на германском театре военных действий, рискнувшим капитулировать еще при жизни Гитлера. Он опередил остальных командующих всего на один день; тем не менее, сей разумный поступок был похож на подвиг генерала вермахта, коллеги которого еще были ослеплены неведением или скованы дисциплиной, чтобы действовать самостоятельно.

После смерти Гитлера фронт, который уже невозможно было разделить на Восточный и Западный, состоял из четырех больших, но быстро съеживавшихся «котлов». В Голландии 25-я армия генерал-полковника Иоганнеса Бласковица в ожидании следующего шага союзников укрылась за линией Греббе восточнее Утрехта. От Эмдена до пункта чуть западнее Штеттина в удлиненной полосе, включившей в себя порты северной Германии и Дании, оказались отрезанными остатки 1-й парашютно-десантной армии и армии Блюментрита, объединенные в группу армий под командованием фельдмаршала Эрнста Буша. Эта группировка находилась к западу от Эльбы, а к востоку в этом северном «котле» собрались остатки группы армий «Висла» под командованием Хейнрици и бежавшие сюда небольшие формирования группы армий «Центр» Шернера. В третий «котел» в Чехословакии попала основная масса группы армий «Центр» и часть группы армий «Юг» Рендулича. Четвертый, последний «котел» образовался к югу от Дуная в Австрии и северной Югославии. В нем собрались обломки группы армий «Юг» с Восточного фронта, группы армий «Г» в Германии и группы армий «Е» на Балканах, вытесненные сюда с севера и запада американцами, с востока – Красной армией, а с юга – югославскими партизанами.

Все эти разбитые войска практически не сопротивлялись. За тридцать дней апреля западные армии взяли в плен 1650 тысяч человек. Среди них были те, кто поднялся с вермахтом на вершину могущества и пал вместе с ним в пропасть поражения: фельдмаршал фон Клейст, фон Лееб, Вейкс, Лист и даже сам фон Рундштедт.

Со дня первой высадки союзников в Нормандии общее число немецких военнопленных на западе выросло до астрономической цифры – почти трех миллионов. Для тех, кто интересуется подобными выкладками, посчитаем, что за последние одиннадцать месяцев западные союзники ежедневно брали в плен около 9 тысяч немцев. И все это при жизни фюрера. Эта статистика – убедительный ответ любому, кто заявляет, будто Германия не потерпела поражения во Второй мировой войне.

В последние дни апреля отдельные переговоры о капитуляции велись по всему фронту, но обычно на дивизионном или более низком уровне. Кроме вынужденных сдаться в Руре, ни один офицер, командовавший армией или армейской группировкой, еще не был готов последовать примеру фон Витингофа. Типичным примером этого упрямого, бездумного следования кодексу чести было поведение генерал-полковника Бласковица, воевавшего в Голландии. Шестидесятидвухлетний, лысеющий Бласковиц был ярким представителем немецкого Генерального штаба. Канадцы оттеснили его войска к линии Греббе, почти не оставив ему шансов на дальнейшее сопротивление. Однако в руках Бласковица и его гражданского начальника рейхскомиссара Артура фон Зейсс-Инкварта оставался важный козырь. Они контролировали дамбы, защищавшие Нидерланды от вод Северного моря и залива Зейдер-Зе. Если бы канадцы продолжили наступление, немцы без раздумий открыли бы плотины и затопили плодородные земли соленой водой, на долгие годы превратив их в болота.

Чтобы обеспечить продовольствием голодающее население западной Голландии и помешать немцам затопить низменности, генерал Эйзенхауэр 30 апреля послал своего начальника штаба генерал-лейтенанта Беделла Смита на переговоры с Зейсс-Инквартом и Бласковицем. Посопротивлявшись, немцы все же согласились передать продовольствие голландцам, но, когда перешли к вопросу о капитуляции 25-й армии, ни один из двух лидеров не решился взять на себя ответственность. Прекрасно сознавая, что положение безнадежно, а дальнейшее сопротивление только принесет лишние страдания миллионам голландцев, Зейсс-Инкварт и Бласковиц не уступили нажиму Смита. Нацистский эмиссар переложил весь груз ответственности на Бласковица, заявив, что подобное решение может принять лишь военный командующий, а Бласковиц отговорился тем, что не может обсуждать капитуляцию, пока в Германии продолжается вооруженное сопротивление. Механическая кукла, созданная для повиновения, могла только повиноваться, даже когда завод подходил к концу, и она могла свалиться со стола.

Правда, как только вести о смерти Гитлера достигли фронта, высшие командующие, словно дети, отпущенные с уроков, наперегонки бросились сдавать свои армии. Генерал Блюментрит, чья армия защищала сектор между Бременом и Гамбургом, рассказывает, как проходили предварительные переговоры об окончательном прекращении военных действий:

«1 мая меня вызвали к фельдмаршалу Бушу и сообщили, что фюрер мертв, гросс-адмирал Дениц назначен его преемником и моя присяга переносится на Деница. Я заявил фельдмаршалу, что сам не присягну Деницу и не позволю сделать это своим войскам. Затем со мной вышел на контакт генерал-лейтенант Демпси из 2-й британской армии, желавший обсудить ситуацию. Я встревожился и информировал фельдмаршала Буша. Фельдмаршал связался с Деницем, который запретил мне вести какие-либо переговоры, поскольку он сам намеревался вступить в контакт с фельдмаршалом Монтгомери.

Полученный после этой дискуссии приказ защищать Гамбург безмерно удивил меня. Я немедленно отправился в ставку Буша и объяснил фельдмаршалу, что любая попытка выполнить этот приказ – безумство. Я сказал ему, что оборона Гамбурга выльется в бессмысленное кровопролитие и разрушения. Фельдмаршал снова позвонил Деницу, и в ходе этого разговора было решено объявить Гамбург открытым городом.

Я вернулся в Гамбург, где узнал, что Дениц изменил свое мнение. Однако я отказался менять принятое решение. В полдень 2 мая мы связались с британцами и договорились об эвакуации наших войск из города. Я тут же телеграммой известил фельдмаршала о том, что считаю необходимым завершить военные действия и действую с полного согласия всех моих генералов. Мне ответили, что Дениц уже готовится послать делегацию к фельдмаршалу Монтгомери».

Таким образом, после смерти Гитлера шаткая структура Третьего рейха стала рушиться очень быстро. В каждом из оставшихся «котлов» начались независимые переговоры о капитуляции. Перепуганные собственными пропагандистами и угрызениями совести, командующие остатками вермахта лихорадочно, но безуспешно пытались вбить клин между Красной армией и англоамериканцами, предлагая капитуляцию только западным державам. Гиммлер уже пытался применить эту хитрость, затеяв переговоры через шведское правительство, но получил категорический отказ. Ему оставалось лишь покорно ждать конца, и через две недели после окончания войны он покончил с собой, раскусив капсулу с ядом. Однако Дениц и Кейтель еще не отказались от попытки расколоть союзников.

Когда адмирал Ганс фон Фридебург как представитель немецкого верховного командования прибыл в штаб фельдмаршала Монтгомери, он попросил принять капитуляцию трех немецких армий, обращенных на восток, чтобы избежать их сдачи Красной армии. Эта просьба была отвергнута. В перерыве фон Фридебурга спросили, знает ли он, какова военная ситуация. Он ответил, что осведомлен об общем положении, но деталей может не знать. Когда адмиралу показали истинное положение, он разрыдался и решил незамедлительно вернуться в свой штаб, чтобы доложить последние данные Деницу. В организации его отъезда случилась заминка. Фон Фридебург разволновался и, подозвав какого-то офицера, сказал по-английски: «Скорее, скорее, время – деньги». На следующий день фон Фридебург вернулся с необходимыми полномочиями на капитуляцию всех немецких войск в северо-западной Германии, на Фризских островах и острове Гельголанд, в Голландии, Шлезвиг-Гольштейне и Дании. Капитуляция была подписана без двадцати минут шесть вечера 4 мая.

До официального конца войны капитулировала и группа армий «Г» под командованием генерала Шульца, чьи 1-я и 19-я армия сложили оружие в австрийских Альпах. 5 мая адмирал фон Фридебург, успевший стать экспертом по капитуляции, прибыл в штаб генерала Эйзенхауэра в Реймсе. И снова он сделал попытку сдаться только западным державам, уже явно для того, чтобы выиграть время. Чем дольше затягивались переговоры, тем больше немцев можно было спасти от советского плена. Фон Фридебургу еще раз разъяснили безнадежность положения Германии, он снова разрыдался и доложил Деницу. На этот раз ему сказали, что поддержать его едет генерал Йодль.

Йодль прибыл вечером 6 мая и с ходу включился в игру, начатую фон Фридебургом. Он хотел сдаться западным союзникам без участия СССР. Получив отказ, он попросил сорокавосьмичасовой отсрочки подписания капитуляции под предлогом, что ему необходимо время для передачи приказа отдаленным частям. Но генерал Эйзенхауэр уже был сыт по горло проволочками и резко заявил Йодлю, что, если немцы не согласятся на его условия, он через сорок восемь часов заблокирует фронт и не пропустит на запад ни одного немецкого солдата или беженца. Если понадобится, то применит силу. Йодль понял, что конец пришел, и радировал об этом Деницу. Дениц, наконец, соизволил согласиться на условия союзников, и утром 7 мая в два часа сорок одну минуту Йодль от имени немецкого верховного командования подписал акт о капитуляции. В полночь 8 – 9 мая 1945 года в Европе официально воцарился мир.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.