Новороссийск

Новороссийск

С большим трудом мне удалось достать себе помещение в Новороссийске. В городе было много беженцев, спасавшихся от большевиков и прибывших по преимуществу из Ростова и других городов, лежащих на пути Москва – Минеральные Воды. Только с помощью военного губернатора генерала Волкова[341] я раздобыл номер в гостинице «Европа», который числился за администрацией Черноморской губернии.

Я сейчас же дал телеграмму генералу Лукомскому о событиях в Одессе, о которых в Екатеринодаре еще ничего не знали, а на другой день поехал с личным докладом. Поезда между Новороссийском и Екатеринодаром ходили довольно исправно, но вагоны представляли из себя главные рассадники сыпного тифа. Я запасся карболкой и нафталином и сыпал его во время пути куда было нужно и куда не нужно. Вероятно, благодаря этим мерам предосторожности все мои путешествия по железным дорогам в это время обошлись для меня благополучно.

Приехав в Екатеринодар, я прямо отправился к Лукомскому, но он, как оказалось, только что уехал на фронт к генералу Деникину с докладом. Тогда я отправился к адмиралу Герасимову, который изображал из себя нечто вроде морского министра.

Не успел я ему вкратце рассказать о происшествиях в Одессе, как он меня перебил своей просьбой отправиться немедленно в Севастополь и помочь адмиралу Саблину[342] эвакуировать его, так как красные уже подходят и должны были взять город на днях. Герасимов давал мне четыре парохода и 5 миллионов денег для оплаты рабочим. Я не был ему подчинен и мог бы свободно отказаться от этого поручения, тем более что, принимая его без ведома моего непосредственного начальника, генерала Лукомского, я уже превышал свою власть, но в такое время нельзя было соблюдать во всем законность, и я потому согласился. Узнав впоследствии об этом случае, генерал Лукомский обиделся и на Герасимова, и на меня, и нам обоим пришлось с ним иметь неприятную беседу.

Ввиду срочности принятого мною поручения, я в тот же вечер отправился обратно в Новороссийск и на другой день, погрузив на пароход «Мечта», сделанный мною флагманским, деньги из Новороссийского казначейства и сев на него сам с Заевым и Пашкевичем, вышел в море. Остальным трем пароходам я предписал идти в Севастополь по готовности. Капитаном «Мечты» был старший лейтенант Туркул,[343] мой старый знакомый по Одессе и Дунаю, очень храбрый и распорядительный офицер, но не обладавший тактом и сдержанностью. Еще в бытность мою на Дунае у него вышла история с генералом Геруа[344] на почве нарушения дисциплины. По существу, Туркул был прав, но, несомненно, позволил себе недисциплинированный поступок. Мне стоило больших трудов тогда его выгородить.

«Мечта» давала 13 узлов хода, что для коммерческого парохода уже хороший ход, и мы пришли в Севастополь после 40 часов плавания. Я сейчас же отправился к вице-адмиралу Саблину, который жил на берегу в доме главного командира, передал ему деньги и спросил, чем могу быть ему полезен. Саблин, по-видимому, вовсе не был доволен моим прибытием, удивился, что в Екатеринодаре порят горячку, и выразил мнение, что большевики не посмеют напасть на Севастополь, охраняемый достаточными силами союзников. Я ему возразил, что Одесса дала уже пример подобного нападения и что союзники вовсе не желают драться с большевиками и, наверное, вступят с ними в переговоры. На это он ответил, что эвакуировать, кроме людей, нечего, так как все ценное уже увезено немцами в Германию, а военные припасы флота бесполезны для Добровольческой армии. На этом мы и расстались. Будучи научен опытом, я решил остаться и выждать событий, которые должны были наступить скоро. Я переселился со своими помощниками в гостиницу «Киста» и поручил им разведать, что может быть полезным для эвакуации, а пока приказал своим пароходам принять полные запасы угля, так как уголь всегда может понадобиться и никогда не будет лишним.

Будучи совершенно свободным, я отправился навестить своих знакомых. В городе все было тихо. Все надеялись на союзников, у которых было два полка, один французский, а другой из черномазых сенегальцев. Жителей успокаивало главным образом то, что незадолго перед этим французский дредноут «France»[345] уселся на камни перед самым входом в Севастополь, и ясно было, что французы не могут уйти и оставить его большевикам. Работы по его снятию с мели велись энергично, и днем и ночью, но срок окончания их еще не определился. Настроение в командах флота у французов было довольно скверное, и разгульные толпы их на берегу очень напоминали наших товарищей. Надежнее всех были черномазые.[346] На них пропаганда еще не действовала.

Так прошло совершенно спокойно три дня. За это время мы подобрали на наши пароходы, и в частности на «Мечту», несколько автомобилей и порядочное число винтовок из брошенного склада. Мои офицеры мне сообщили, что в штабе Саблина выработан план эвакуации и наши пароходы в него включены. «Мечта» назначалась для перевозки отряда[347] полковника Феодосьева, который имел специальную миссию охранять императрицу Марию Феодоровну и великих князей в Ялте. Так как императрица и великие князья, угрожаемые большевиками в беззащитной Ялте, уже эвакуировались на английские суда, отряд прибыл в Севастополь и со своим имуществом погрузился на «Мечту».

В Крыму создалось следующее положение: когда немцы начали свою революцию и Крым был брошен на произвол судьбы, генерал Деникин послал через Керчь для его защиты генерала Боровского[348] с несколькими сотнями добровольцев. Местными ресурсами отряд был доведен до трехтысячного состава, и генерал Боровский почувствовал себя в силах перейти Перекопский перешеек и занять значительный плацдарм впереди него. Долго этот отряд никто не беспокоил, но одновременно с движением на Одессу началось наступление и на него значительно превосходящими силами. Боровский вынужден был отойти за Перекоп и рассчитывал здесь удержаться, но был обойден перешедшими ночью через Сиваш большевиками и в беспорядке отступил, преследуемый по пятам, по направлению к Керчи. Ему удалось удержаться на другом, так называемом Акманайском перешейке, простреливаемом насквозь с судов флота, и там большевики и добровольцы стояли друг против друга почти два месяца.

Между тем события в Севастополе не заставили себя долго ждать.

Однажды я сидел у знакомых и мирно пил чай, как вдруг прозвучали один за другим три пушечных выстрела, что обозначало тревогу. Я поспешно отправился к себе в гостиницу и нашел там Заева, который мне сообщил, что большевистские разъезды подошли к Севастополю и вступили в перестрелку с французскими сторожевыми постами. Мы сейчас же составили с Заевым и пришедшим скоро Пашкевичем военный совет для решения вопроса, что должно делать дальше. Было решено перебраться на «Мечту», так как никто не мог поручиться, что французские большевики не впустят русских в город, и тогда нас ночью в гостинице могли зарезать как куропаток. Однако переезд на «Мечту» оказался не такой простой вещью, несмотря на то что мы были почти без всякого имущества. Прислуга из гостиницы куда-то скрылась, и нам пришлось самим тащить свои сумки и чемоданы на пристань, а ялики, всегда находившиеся в изобилии у Графской пристани, также исчезли неизвестно куда. Слава богу, докричались до стоявшей неподалеку на якоре яхты «Лукулл», и оттуда за нами прислали шлюпку. Мы перебрались сначала на яхту, а потом уже на «Мечту», вызвавши оттуда шлюпку посредством семафора.

Между тем уже стемнело, и ружейная перестрелка, вначале еле слышная, обратилась уже в настоящий бой. Французская артиллерия с Малахова кургана стреляла очередями, что в тихую прекрасную южную весеннюю ночь выходило очень эффектно. Иногда слышалось также тявканье пулеметов. Казалось, что большевики штурмуют город, но на самом деле французы были в перестрелке только с малочисленным кавалерийским отрядом.

Я долго гулял по мостику и любовался картиной ночного боя, как вдруг с крейсера «Память Меркурия», на котором, как оказалось, был адмирал Саблин, послышался его громкий голос: «На “Мечте”!». Туркул откликнулся, и Саблин в мегафон передал ему приказание сниматься с якоря и идти в Новороссийск. Мне очень не хотелось уходить в такой интересный момент, но переговариваться в рупор – это значило бы нарушать дисциплину. Саблин ответственный начальник в Севастополе, и хотя я был старше его в чине, но юридически был ему подчинен, пока нахожусь в пределах Севастопольского рейда. Нечего делать – пришлось подчиниться. Уходя, мы стукнулись о заградительный бон, так как охранительные огни не были зажжены, но, по счастью, аварии не потерпели.

Переход, как и прежде бывшие, оказался очень удачным. Погода стояла великолепная. Проходя мимо Ялты, мои пассажиры с грустью смотрели на дворцы, которые так недавно были под их охраной, а теперь переходили на разграбление к большевикам. У некоторых на глаза навертывались слезы. Впрочем, не все горевали. Другие нашли себе забаву стрелять из винтовок в копчиков, которые с берега почему-то целой стаей налетели и уселись на нашем пароходе. Пока они вели себя чинно, никто их не трогал, но когда они, видимо, проголодавшись, начали на наших глазах охотиться за маленькими пичужками, также искавшими у нас убежища и отдыха, то наша молодежь сейчас же приравняла их к большевикам и начала войну с ними. Я, впрочем, должен был вмешаться и прекратить это заступничество, так как пули портили такелаж на пароходе и могли рикошетом кого-нибудь задеть и поранить. Мы пришли в Новороссийск рано утром и приступили к выгрузке наших пассажиров.

В Севастополе французы, как и следовало ожидать, заключили договор с большевиками, что они останутся в городе до снятия с мели своего дредноута, а потом передадут город Советам. Уходя, они затопили все русские подводные лодки, а дредноут и несколько исправных миноносцев увели на буксирах в Константинополь.

По приходе в Новороссийск я сейчас же снова поехал в Екатеринодар с докладом к Герасимову и в этот раз пробыл там два дня. Публика там была в довольно тревожном настроении, так как большевики вели сильное наступление с двух сторон. Наиболее угрожаемым пунктом была станция Тихорецкая, куда направлялся главный удар большевиков. Они стремились отрезать Кубань от Дона и для этого сосредоточили две дивизии пехоты и дивизию конницы под начальством своего Мюрата[349] – вахмистра Думенко.[350] Штаб Деникина, впрочем, был совершенно спокоен, так как у Тихорецкой были сосредоточены все наши резервы, а наша конница вдвое превосходила большевистскую не только уменьем, но и численностью. Когда разыгралось наконец сражение, то большевики были разбиты наголову и обратились в беспорядочное бегство.

В Екатеринодаре я повидался с Анной Николаевной Алексеевой, которую после смерти мужа я видел в первый раз. Она не упала духом и была поглощена благотворительной помощью семьям добровольцев и красно-крестовскими делами. Я ей пожертвовал для благотворительного базара часть серебряных вещей, оставшихся у меня после адмирала Веселкина, который их употреблял для подарков румынским властям за различные услуги, когда Румыния еще не выступила совместно с нами. Анна Николаевна слегка подтрунивала над Деникиным и его приближенными, говоря, что они изменились и стали важными людьми.

В Екатеринодаре я встретил и Гришина-Алмазова, собиравшегося ехать к Колчаку, но не кружным путем морем, а через Каспийское море и Уральскую область, чтобы таким образом устроить связь между ним и Деникиным. Он предполагал сделать этот путь на двух грузовых автомобилях, в сопровождении неизменного Масловского и 20 человек татар – своего бывшего конвоя. Когда явилась возможность осуществить этот план, т. е. после очищения от большевиков Терской области, он сделал большую ошибку, отказавшись от английского конвоя парохода, на котором он перевозил свою экспедицию через Каспийское море.

Англичане, в то время подошедшие к Баку с юга, завладели нашей Каспийской флотилией, состоявшей из двух маленьких канонерских лодок «Карс» и «Ардаган» и нескольких казенных пароходов, служивших для военно-транспортных целей в Каспийском море. Пароходы сейчас же были вооружены артиллерией, привезенной на грузовых автомобилях с английской речной флотилии на Тигре и Евфрате, личный состав был взят оттуда же, и англичане через две недели после занятия Баку сделались фактическими владыками Каспийского моря. Большевики попробовали у них оспаривать это владычество и отправили из Астрахани в устье Урала десант под конвоем четырех миноносцев и пяти вооруженных пароходов. Начальник английской флотилии, узнав об этом, сейчас же отправился туда же и атаковал большевистскую флотилию, когда она свезла десант и беспечно стояла на якоре. После получасового боя, причем англичане не понесли никаких потерь, большевистские суда частью затонули, а частью выбросились на берег.[351] Преимущество в силах было на стороне большевиков, но умение сделало все дело.

Рассчитывая, вероятно, что после такого поражения большевики не рискнут высунуть свой нос в море, Гришин-Алмазов отклонил предложенное ему со стороны англичан конвоирование и пошел из Петровска на Урал на грузовом невооруженном пароходе, но большевистский шпион, вероятно, действовал отлично, и он попал прямо в руки миноносца, посланного из Астрахани. Гришин-Алмазов и Масловский оба застрелились, а их команда была взята в плен. Жаль их обоих. При нашем безлюдье оба они выделялись из толпы и могли бы еще принести пользу.

Воспользовавшись случаем, я представил отчет Лукомскому по Одесскому центру и вскоре получил от него благодарность за аккуратное ведение дел.

Признаться следует, что я был почти совершенно ни при чем, так как всегда питал отвращение к канцелярским делам, а потому благодарность всецело принадлежала моему начальнику штаба полковнику Ильину и делопроизводителю полковнику N (забыл фамилию). Кажется, впрочем, что отчет о делах и израсходованных суммах представило очень немного лиц.

Окончив свою работу в Одессе, я фактически остался без дела, а в такое время, когда каждый человек был на счету, всем нужно было работать, чтобы помогать общему делу. Однако у меня явилось привходящее обстоятельство – здоровье моей жены, которой было необходимо сделать операцию. Я решил, что могу посвятить некоторое время своим личным делам, и попросил у генерала Лукомского двухмесячный отпуск. Дело в том, что я узнал о прибытии в Кисловодск бывшего лейб-хирурга Отта,[352] слава которого гремела по всей России. Я решил ехать в Кисловодск и там делать жене операцию. Про Минеральные Воды ходили в то время фантастические слухи: говорили, что большевики там развели невообразимую грязь и что там сыпной тиф косит людей как траву. Говорили также про грабежи и разбои. Принимая все это во внимание, я решил выждать более точных сведений и поехал в Новороссийск до выяснения всех обстоятельств.

Главная жизнь в Новороссийске в то время сосредоточивалась на базе Добровольческой армии. База представляла из себя огромный склад всевозможных запасов, привозимых англичанами на своих пароходах. Нужно сказать правду, что сумбур там царил невероятный: англичане везли не то, что было нужно добровольцам, а то, что не нужно было им самим вследствие окончания войны. Тут было и обмундирование, и боевые запасы, нам не подходившие, и консервы и госпитальные принадлежности, и танки, и Бог знает еще что. Все это складывалось в кучи в огромных зернохранилищах и очень плохо охранялось от всевозможных хищников, ходивших вокруг как волки около стада. Главный начальник базы, полковник князь Эристов, был совершено не на высоте и в скором времени был предан суду. Насколько мне известно, дело снабжения не было упорядочено до самого окончания Гражданской войны. Причина этому ясная. Прежние бюрократические рутинные приемы совершенно не были пригодны для новой обстановки. Тут нужны были энергичные и честные люди – патриоты, а не канцелярские бумаги, отношения и циркуляры, а людей-то как раз и не было.

В Новороссийске я нашел некоторых знакомых. Мой коллега по Одессе Пильц заведовал устройством беженцев и, надо ему отдать справедливость, распоряжался умно и энергично. В короткое время ему удалось частью разместить, а частью отправить в другие места всех не имевших приюта и слонявшихся по городу людей. У меня были небольшие внеучетные суммы, врученные мне после разных благотворительных вечеров в Одессе, и я охотно помог ему в снабжении неимущих небольшими пособиями. Там же я встретил игравшую перед войной некоторую роль графиню Игнатьеву.[353] У нее в Петербурге был духовно-политический салон, имевший большое влияние на назначения по ведомству Святейшего Синода. Все молодые карьеристы из черного и белого духовенства, жаждущие мест епископов и других подобных, считали необходимым бывать у нее. Говорили также о ее близости с Распутиным, но это кажется не совсем справедливо. Графиня теперь жила в одной комнате, бывшей когда-то лавкой, но и в этом падении не отставила своих замашек. Она всячески наседала на епископа Новороссийского Сергия,[354] который, вероятно, по старой памяти, считался с ней и исполнял ее прихоти.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.