Глава 1 ВЕРБОВКА ДОБРОЖЕЛАТЕЛЯ

Глава 1

ВЕРБОВКА ДОБРОЖЕЛАТЕЛЯ

15 декабря 1960 года майор Дронов Виктор Никифорович, оперативный офицер резидентуры ГРУ в Стокгольме, задержался в советском посольстве на Виллагатан, 17 дольше обычного. Все уже давно разъехались на обед, а Виктор все сидел, склонившись над пишущей машинкой «Оптима» и, как шутили сослуживцы, «давил клопов» – печатал двумя пальцами годовой отчет о проделанной работе. Дело продвигалась очень медленно не только из-за скудости информации, которую приходилось собирать по крохам, а то и высасывать из пальца, но и из-за недостаточной практики работы на пишущей машинке. То у Виктора лента вылетала из бобины, скручиваясь в черный, пачкающий пальцы комок; то палец бил не по тому клавишу и вместо литеры «а» вылетала буква «п». Приходилось снимать бобину, расправлять и перематывать ленту, заправлять ее по-новому, подчищать бритвой букву или слово, вновь исправлять, а время неумолимо летело.

За соседним столом до обеда работал оперативный офицер Иван Бобров. Его машинка строчила как пулемет, каретка, словно бешеная, летала справа налево. Пальцы Ивана вслепую, как у пианиста, находили нужный клавиш. Он посидел полчаса за машинкой, собрал документы в папку и, бросив по-шведски «Хей по дей!» («До свидания!»), улетел из резидентуры, оставив у Виктора неприятное чувство собственной беспомощности. Тут, по всей видимости, примешивалось и нечто сугубо личное. Виктор недолюбливал Ивана, этого «партайгеноссе», как его называли сослуживцы, бывшего комсомольского работника, говоруна и скользкого человека, напоминавшего ему одного партийного работника, с которым пришлось столкнуться на фронте.

Разведгруппа его взвода попала под минометный огонь противника, Виктор прибежал на узел связи, чтобы срочно связаться с командным пунктом полка. На узле радист и замполит роты Федорчук слушали какое-то выступление Сталина. Виктор приказал радисту срочно соединить его с командным пунктом полка, но замполит стал возражать, ссылаясь на то, что надо дослушать до конца важную речь вождя. Виктор передал целеуказания и спас от верной гибели людей, но с замполитом пришлось подраться. И неизвестно, как бы повернулась судьба Дронова, если бы не вмешался в это дело умный командир роты старший лейтенант Фисун, который замял этот инцидент и откомандировал замполита при первой возможности в другую часть.

Виктор уже битых два часа не мог осилить две страницы, торопился и делал еще больше ошибок. Отчаяние охватило его, но он, стиснув зубы, вновь и вновь бросался в атаку на машинку. На следующий день уходила почта в Центр, и надо было кровь из носа успеть представить отчет на подпись резиденту. Писанина отнимала много времени, а Центр придумывал все новые и новые бюрократические штучки.

Майор Дронов работал в Швеции под прикрытием должности инженера торгпредства и писал свой первый оперативный годовой отчет. Окончив Военно-дипломатическую академию Советской Армии с золотой медалью, он как перспективный разведчик – так во всяком случае ему записали в служебной характеристике – был направлен в американское направление ГРУ и готовился поехать работать в Соединенные Штаты под «крышу» Амторга[2] против главного противника. Он просидел там около месяца, но вдруг его неожиданно вызвали к начальству и сообщили: обстановка резко изменилась и ему срочно надлежит выехать в Швецию. На подготовку отводилось очень мало времени.

Позже Дронов узнал, что выезд по тревоге был вызван тем, что из Стокгольма за бездеятельность был отозван оперативник ГРУ и надо было срочно, чтобы не потерять место в торгпредстве, заполнить вакуум. Такое случалось в управлении нередко, но чаще подобная необходимость вызывалась тем, что надо было устроить какого-нибудь важного сынка на высокооплачиваемую и, главное, не опасную должность. Обычно в кадры звонили из инстанции – так на тогдашнем партийно-командном жаргоне именовали ЦК КПСС – и сообщали: есть мнение направить имярек вместо Анголы во Францию. «Блатные» – это из того же жаргона, – как правило, направлялись в аппараты военных атташе или под дипломатическое прикрытие. Советские представительства во Франции, Швейцарии, Италии, США, Австрии, ФРГ, Англии, Швеции кишмя кишели «блатными».

Виктор не знал шведского языка, но на выездной комиссии ему объяснили, что в Швеции хорошо работать и с английским, а в стране он легко овладеет и местным языком, поскольку владеет немецким. Член комиссии, седой, грузный полковник в летной форме, авторитетно заявил, что разница между шведским и немецким незначительная, как между русским и украинским. Правда, Дронову было не совсем понятно, откуда взяли, что он владел немецким. На фронте, будучи командиром разведвзвода, он знал только «Хальт! Хенде хох!» («Стой! Руки вверх!»). Затем его словарный запас пополнился еще несколькими выражениями в основном от общения с немками и посещения курсов немецкого языка при Доме офицеров во время службы в ГДР, но не настолько, чтобы говорить о знании языка. Вот так Виктор без всякой подготовки сразу попал с корабля на бал, не зная толком ни регион, ни условия работы по прикрытию…

Наконец-то Дронов поставил последнюю точку в отчете, вынул лист из машинки, снял ленту, собрал документы, положил их в папку, набросил суровую нитку на пластилиновый кружок, вынул личную печать, которая на цепочке была прикреплена к шлевке брюк, поплевал на нее и с силой вдавил в мягкий пластилин. Позвонив по внутреннему телефону шифровальщику, Виктор с облегчением откинулся на спинку стула, вытянул ноги, вынул сигарету и закурил. Пришел шифровальщик. Виктор сдал ему папку, набросил пальто и двинулся к выходу.

В посольстве кроме дежурных никого не было. Выйдя на улицу, Дронов поднял воротник пальто, втянул голову в плечи, свернул налево и, перепрыгивая через лужи, направился к автомобилю, который он всегда парковал в начале улицы подальше от посольства, так чтобы он не просматривался из окон дома напротив, где на втором этаже располагался пост наблюдения местной контрразведки. Виктор считал, что его машина «Вольво-244» находилась вне сектора наблюдения поста.

Погода была мерзкая, шел дождь со снегом, с моря дул промозглый ветер, обещая бесснежное Рождество. Виктор подошел к машине, открыл дверь, запустил двигатель, а сам, взяв щетку, стал смахивать снег с лобового стекла. Улица была безлюдна. Он уже сел в машину и собирался тронуться с места, но бросив машинально взгляд в зеркало заднего вида, увидел вышедшего из-за угла со стороны бульвара мужчину, подававшего ему знак подождать. Виктор поставил рычаг включения скорости в нейтральное положение, потянул на себя рукоятку ручного тормоза и приоткрыл дверь, поджидая незнакомца.

Мужчина был выше среднего роста, в коротком сером пальто, без головного убора. Снежинки опускались на короткостриженую седеющую голову и таяли, стекая тонкими струйками по высокому лбу на лицо. Он выглядел лет на пятьдесят, был по-спортивному строен, в руке держал черный портфель с массивными металлическими замками.

– Простите, вы из русского посольства? – спросил мужчина по-английски.

– Да, – ответил Виктор, заметив по характерному аканью, что перед ним американец.

Бросив быстрый взгляд в сторону посольства, мужчина наклонился к Дронову и проговорил:

– Я американец, ученый, у меня есть очень важное дело для вас, русских. Не могли бы вы мне помочь связаться с вашими официальными лицами?

– Сейчас в посольстве никого нет, перерыв на обед, – ответил Виктор. – Заходите через часок.

– О нет, нет, – торопливо заговорил американец. – У меня очень важное конфиденциальное дело, я не могу в посольство.

– Тогда что же вы стоите под дождем, садитесь в машину, и обсудим вашу проблему, – мгновенно принял решение Виктор.

Когда пассажир уселся рядом, Дронов включил скорость и тронулся в направлении бульвара.

– Я предлагаю обсудить вашу проблему за чашкой кофе, а не на улице, да еще в такую собачью погоду… – начал Виктор.

– Да, да, согласен, я буду вам очень благодарен, – не задумываясь ответил американец.

Дронов: выехал на бульвар и двинулся своим проверочным маршрутом, стараясь убедиться, что за ними нет хвоста. Обычно разведчики всех стран для обнаружения за собой слежки на машине используют один и тот же прием: нарушают правила уличного движения, чтобы вынудить машины контрразведки, если ведется слежка, тоже пойти на нарушение. Этот прием очень эффективен в странах с законопослушным населением. Дронов об этом хорошо знал. Выехав на бульвар, он развернулся на запрещающий дорожный знак, чем вызвал неподдельное удивление у сидящего рядом американца.

У разведчика перед контрразведчиком есть определенные преимущества: второй не знает намерений первого, не знает, какой следующий ход тот, находясь под наблюдением, предпримет. Контрразведчик может только предполагать ходы разведчика. В этом противоборстве и проявляется профессионализм разведчика.

Сделав еще несколько контрольных проверок и убедившись, что за ним нет «хвоста», Виктор припарковал машину около небольшого кафе. Посетителей в нем не было, у стойки скучала молодая хозяйка. В кафе было пять или шесть столиков, в углу стояла наряженная рождественская елка, у стенки мигали два игральных автомата. Повесив пальто на вешалку, Виктор подошел к стойке, заказал две чашки кофе и сел за столик у окна так, чтобы можно было просматривать вход в кафе. Американец расположился напротив, спиной к входной двери. Хозяйка принесла две чашки и поставила два стаканчика с холодной водой.

Усевшись поудобнее и стараясь быть как можно спокойнее, Дронов равнодушно спросил:

– Так что у вас за проблема, мистер… Простите, мы даже не познакомились. Меня зовут Виктор Дронов, я работаю в советском торгпредстве инженером.

– Доктор Адамс, Джеймс Адамс, – представился американец, протягивая Виктору через стол руку. – Я приехал в Стокгольм на научную конференцию по трансурановым элементам, восемнадцатого декабря мой доклад в СИПРИ[3]. Испытываю затруднения в деньгах и хотел бы предложить русским очень важный секретный материал.

Именно это или что-то подобное хотел услышать Виктор от американца. Еще в машине, а может быть и раньше, какое-то седьмое чувство подсказало ему, что перед ним настоящий доброжелатель, а не проходимец и не подстава контрразведки. Дронов был теоретически готов к такому повороту дела. В разведке на подобные случаи существует апробированная, многократно проверенная на практике схема поведения оперативника: сразу не спускать доброжелателя с поводка, постараться изучить и понять его истинные цели и намерения, мотивы его поступка и, если эти цели и намерения совпадают с нашими, предложить посредническую помощь. Подобные вводные Виктор неоднократна решал в академии на занятиях по специальной подготовке. Но одно дело решать такие задачки в аудитории, в своей стране, где «моя милиция меня бережет», и совсем другое дело на практике, в «поле», без дипломатического иммунитета, где каждый шаг контролируется службой контршпионажа.

Конечно, самое простое не ввязываться в такие скользкие дела. И по этому беспроигрышному, но бесславному пути идут иногда разведчики. И попробуй их обвини в трусости. А где грань между трусостью и осторожностью, безрассудством и оправданным риском? И кто возьмется вынести справедливый приговор действиям разведчика в таких экстремальных ситуациях? Чем руководствуется в таких случаях разведчик, что он думает, что переживает, – может по-настоящему понять только тот, кто однажды сам испытал подобное.

Виктор начал именно так, как учили.

– Мистер Адамс, – благожелательно спросил он, – а почему бы вам не посетить наше посольство и не предложить материалы советнику по науке и технике? И вообще, я не понимаю, почему вы не сделали этого в Штатах, там же есть советское посольство?

Адамс криво улыбнулся и ответил:

– Надеюсь, господин Дронов знает, что такое ФБР и что сейчас в Америке идет «охота за ведьмами». Вы, вероятно, слышали о деле супругов Розенберг. Я специально хочу продать документы в нейтральной стране и уже два дня изучаю, как войти в контакт с русскими дипломатами.

При этих словах у Виктора мелькнула мысль: «Нет, друг, ты не знаешь СЕПО[4], которая действует не хуже ФБР».

– Но почему вы выбрали именно меня? – допытывался Виктор.

– Совершенно случайно, господин Дронов, я заметил, что у вас дипломатический номер на машине, и увидел, что вы вышли из русского посольства.

– Да, – протянул Дронов, – даже не знаю, как вам помочь, я ведь такими делами не занимаюсь. А кстати, что за документы вы собираетесь предложить, господин Адамс? Почему вы считаете, что они представляют для нас интерес?

Оглянувшись по сторонам, американец взял свой портфель, который стоял у него между ног под столом, вынул из него объемистый документ и положил его на стол.

– Вот, – сказал он. – Это секретное исследование трансурановых элементов для получения малогабаритных боеприпасов в лаборатории Бёркли в штате Невада. Вы, наверное, знаете, там находится секретный атомный полигон США?

– Да нет, я далек от этих вопросов. Правда, о Бёркли что-то вроде читал в газетах, – неуверенно сказал Виктор.

Американец заметил, что он абсолютно уверен: для русских этот материал представит чрезвычайный интерес, так как знает, что русские ученые ведут аналогичные исследования и отстают в этой области.

Огромная радость от редкой удачи охватила Виктора, ведь он так мечтал о подобной встрече. Ему пришлось напрячь всю волю, чтобы сдержать свои чувства и не показать американцу заинтересованность в документе. Он знал, что нередко большие успехи в разведке достигались, когда доброжелатели сами предлагали свои услуги. Прежде всего надо было убедиться, по крайней мере убедить себя, что перед тобой не подстава. «Ну зачем шведам подсовывать мне провокатора, да еще американца? Чтобы выгнать с треском из страны? – думал Виктор. – Нет, нет, не похоже. Надо как-то по-умному с ним договориться». Продолжая разыгрывать роль незнайки и всем своим видом показывая, что пора заканчивать разговор, Виктор, обращаясь к американцу, спросил:

– Вы сколько времени будете в Стокгольме?

– Двадцатого декабря я улетаю в Штаты, – ответил Адамс.

– Тогда, мистер Адамс, я могу только сообщить в посольство о вашей проблеме компетентным в этих вопросах людям, и, может быть, вы как-то с ними договоритесь.

– О-о-о, – протянул американец, – был бы очень вам признателен.

– Но тогда мне надо более подробно ознакомиться с вашими условиями, что вы предлагаете, сколько это стоит. И вы должны коротко сообщить о себе. Я коммерсант, господин Адамс, надо знать товар и продавца.

– Хорошо, я понимаю, господин Дронов, нет проблем. Вот моя визитная карточка, вот программа научной конференции, в которой я принимаю участие и где значится мой доклад. За документ я хочу получить двадцать пять тысяч долларов наличными.

– Но, позвольте, мистер Адамс, по-русски это называется покупать кота в мешке. Как смогут заинтересованные люди оценить ваш документ, зная только название? Можете передать документ на ознакомление? – прикидываясь наивным, спросил Виктор.

– Нет, хотя это ксерокопия документа. Но я могу дать вам оглавление и вот эти графики. Уверен, специалисты все по ним поймут и по достоинству оценят. Вы, надеюсь, понимаете, господин Дронов, что я не могу вам передать весь документ.

– Хорошо, мистер Адамс, – начал Виктор, – вы где остановились?

– В гостинице «Фламинго», номер 635.

У Виктора в голове созрел план действий, и он продолжил:

– Давайте договоримся так: девятнадцатого декабря в час дня я зайду в гостиницу. Вы должны быть в номере и ждать меня. Хорошо?

– О’кей, – ответил Адамс, – договорились.

Виктор высадил Адамса у отеля. Было уже не до обеда. Дронов поспешил обратно в посольство.

Виктор на лифте поднялся в резидентуру. Все еще были на обеде. Как ни старался, он не мог скрыть своего возбуждения и курил одну сигарету за другой, расхаживая по комнате. Оперативник пытался привести в порядок свои мысли, но они путались, логичный доклад резиденту не получался. То Дронова обуревала неуемная радость удачи: его фантазия рисовала великолепную вербовку ценного агента, получение от него важных документов, что, конечно же, отметят наградой. То вдруг радужные картины сменялись мрачными предчувствиями. Виктору казалось, что Центр, получив информацию из резидентуры, потребует прекратить всякие контакты с Адамсом, поскольку предлагаемые им документы не представляют никакого интереса.

Погруженный в свои мысли, Дронов не заметил, как дверь бесшумно открылась и Алексей Николаевич Разумихин вошел в помещение резидентуры.

– Ты ко мне, Виктор Никифорович? – спросил генерал.

– Да, я жду вас, – ответил Виктор.

– Ну давай, заходи, поговорим, что там у тебя? – открывая дверь, пригласил Разумихин.

Кабинет у резидента был маленький, без окон, в нем с большим трудом размещался личный состав резидентуры, когда очень редко приходилось собираться у шефа всем вместе. Генерал, нажав кнопку за картиной, включил защитную систему, постучал пальцем по полотну и, когда замигала контрольная лампочка, снял трубку внутреннего телефона и попросил шифровальщика принести его секретную папку. Затем он включил чайник и, хитро улыбаясь, сказал:

– По глазам вижу, что-то ты в клюве притащил, надеюсь, хорошее, а? – И посерьезнев, вопросительно глядя прямо в глаза Дронову, спросил: – Ну что, Виктор Никифорович, я угадал?

– Да, товарищ генерал, угадали, кажется, мне повезло, – перешел почему-то на официальный тон Виктор, хотя всегда называл начальника по имени и отчеству. На этой почве в Центре часто возникали проблемы. Там выражали недовольство, когда разведчик, возвратившись из длительной загранкомандировки, вел себя как штатский, отвыкнув стоять перед начальством во фрунт, по уставу обращаться к старшим по званию.

Дронов начал докладывать шефу о встрече с американцем. Лицо Разумихина становилось все серьезнее и серьезнее. Иногда он вставал, закуривал и ходил по своему маленькому кабинету. В конце доклада Виктор, интуитивно почувствовав поддержку со стороны резидента, четко и кратко изложил свои соображения и план дальнейших действий. Алексей Николаевич в течение всего доклада изредка просил уточнить детали. В отдельные моменты Виктору казалось, что генерал его не слушал, а думал о чем-то своем, он даже замолкал, но резидент коротко бросал: «Продолжай, продолжай, я слушаю». Когда Дронов перешел к рассказу о предстоящем докладе Адамса в СИПРИ, генерал прервал Виктора, снял трубку и попросил оперативного офицера, полковника Суслова Евгения Егоровича, срочно к нему зайти. Через несколько минут тот появился в кабинете. Генерал, не вдаваясь в детали, приказал ему немедленно отправиться в СИПРИ и собрать по возможности полную информацию о проходящей там научной конференции по трансурановым элементам. Шеф подчеркнул, что его особенно интересует программа конференции, ее участники, доклады, фамилии докладчиков. Суслов отправился выполнять задание.

Генерал и Дронов пили чай и продолжали обсуждать детали. Шеф интересовался поведением американца, просил Дронова описать его внешность, одежду, манеру говорить, внимательно просмотрел переданные Адамсом документы. Приехал Евгений Егорович и привез материалы конференции. Разумихин просмотрел их, отпустил Суслова, поблагодарив за выполненное задание, и задумчиво проговорил:

– Ну что, все вроде сходится, надо действовать.

Затем он позвонил шифровальщику и велел принести ему шифроблокнот.

Алексей Николаевич любил писать шифровки сам и делал это мастерски, точно И лаконично формулируя свои мысли. Он был широко образованным человеком, еще до войны окончил инженерный факультет Военно-воздушной академии имени Жуковского, воевал, работал в США во время военного лихолетья, обеспечивая поставки военной техники по ленд-лизу. У него был большой опыт работы в разведке – и за рубежом, и в Центре. В нем удачно сочетались осторожность с разумным оправданным риском. Он был тонкий дипломат и умел ладить и с послом, и с резидентом КГБ. Среднего роста, широкоплечий, седеющие редкие русые волосы, зачесанные назад, высокий лоб, живые, чуть насмешливые с хитринкой глаза.

У каждого человека есть все-таки своя основная доминанта, главная составляющая, определяющая его суть. У одного это скупость, у другого – честность и порядочность, у третьего – интеллигентность, у четвертого – безудержная разгульность, у пятого – еще что-то. Вероятно, уже в детстве можно в человеке разглядеть ростки некоторых будущих определяющих черт. У Разумихина во всем его облике проступала интеллигентность, масть.

Зная из опыта работы, что Центр «всегда прав», резидент умел так сформулировать свою мысль, чтобы оставить путь для отхода и в то же время вынудить Центр взять часть ответственности и на себя. В Москве его шифровки не любили: они заставляли принимать конкретные решения. А там никогда не хотели брать ответственность за что-нибудь серьезное. «Тебе на месте виднее, ты и решай!» – рассуждали в Центре некоторые начальники. Правда, в случае успеха Центр себя не забывал. Генерал писал и приговаривал:

– Ты знаешь, Виктор Никифорович, я очень осторожный человек, но Василий Федорович, начальник управления, сверхосторожный, ведь с ним в Штатах проработал не один год. И тебе скажу, этот на себя никогда ничего не возьмет и никогда никому до конца не поверит. Поэтому написать надо так, чтобы шифровка обязательно сначала легла на стол начальника ГРУ. А вот когда на нашей телеграмме в левом углу наискосок зеленым карандашом Иван Петрович напишет: «Доложите», тогда Василий Федорович вынужден будет подготовить ответ и доложить наверх. Поэтому пишем на имя главного шефа. Если мы с тобой изобразим все как есть, – продолжал Разумихин, – Василий Федорович для подстраховки поставит перед нами тысячу вопросов, на которые мы с тобой заведомо не ответим. А у нас нет времени, поэтому надо представить дело так, чтобы Центру деваться было некуда, заставить его разделить ответственность за принятие решения. Конечно, основной риск мы должны взять на себя и представить его нашим кураторам как минимальный. Без риска в разведке делать нечего. Я тебе больше скажу: если хочешь сделать что-то хорошее, полезное, высокое, надо обязательно быть готовым пойти где-то против ветра, против течения, рискуя сломать себе шею.

Генерал любил иногда пооткровенничать с Дроновым. Он уважал его как фронтовика и считал как бы своим, потому что в Центре был короткое время заместителем начальника американского управления и знал, что Виктор готовился работать в США.

– Ты знаешь, – вновь отвлекся Разумихин от телеграммы, – вот я тебе говорил о разумном риске. В мою бытность в Штатах, однажды через забор посольства кто-то перебросил увесистый пакет. Дворник, обнаруживший «подарок», отнес его офицеру безопасности КГБ. И ты знаешь, что тот идиот сделал? Посчитав, что это очередная провокация, он позвонил в ФБР и передал его, не вскрывая, сотруднику американской контрразведки. Потом стало известно, что в пакете были совершенно секретные документы. Доброжелатель предлагал сотрудничество, а вместо этого по милости нашего сверхбдительного ближнего соседа угодил за решетку. Да, наверное, и о нашем проколе знаешь. Пришел в посольство немец, старший лейтенант бундесвера, предлагал боевые уставы, а его прогнали в шею со словами, что мы такими делами не занимаемся.

Об этом случае Дронов, конечно, знал. О нем часто вспоминали и судачили в резидентуре. Больше всего доставалось бывшему резиденту Грачеву, которого сменил Разумихин. Старожилы особенно любили рассказывать, как Грачев, прибыв в страну, на первом же совещании стал распекать офицеров: они-де не умеют устанавливать знакомства с иностранцами. При этом он ссылался на свой опыт работы в Африке и рекомендовал использовать здесь, забыв, вероятно, что Швеция – не Нигерия.

– Едешь на машине где-нибудь в предместье Стокгольма, – совершенно серьезно рассуждал Грачев, – остановись у какой-нибудь виллы, возьми ведро, попроси набрать воды для радиатора, вот тебе и знакомство.

Пребывание в Скандинавии плачевно закончилось для Грачева. Шведские контрразведчики быстро его вычислили, подставили провокатора, он клюнул на элементарную приманку, и не за понюшку табака его выгнали из страны, объявив персоной нон грата.

– Ведь можно и твоим действиям с американцем предъявить массу претензий, – продолжал резидент. – Почему, например, ты посадил незнакомого иностранца с секретными документами к себе в машину? Почему взял с собой несколько страниц этого документа? И можно при желании задать тебе тысячи других вопросов. Проще было сказать американцу, что ты из торгпредства, извиниться и отправиться на обед. Конечно, Центр может предъявить нам претензии. Ну, скажем, надо было договориться с доброжелателем, чтобы он пришел в посольство и передал документы на изучение специалистов. Мы бы отправили их в Москву, попросив американца за ответом зайти через недельку. Никакого риска с нашей стороны, правда, и никакой разведки. Нет, все значительно сложнее, я хорошо знаю прагматичных американцев, у них единственный Бог – деньги. Отдать документ на оценку может только доверяющий нам агент. Собственно, почему американец должен нам верить? Центр, конечно, может нам написать: примите все меры и убедите доброжелателя в необходимости сотрудничества с нами, но не укажет, как это сделать, спрятавшись за дежурной фразой: «Обеспечьте меры по конспирации и безопасности». Великолепная фраза, Виктор Никифорович, подходит для всех случаев жизни в разведке. Будешь работать в Центре, помни об этом…

Так, отвлекаясь и рассуждая, Алексей Николаевич писал шифровку. Поставив последнюю точку и расписавшись, он подвинул шифроблокнот Виктору:

– Читай!

– По-моему, все четко и ясно, – сказал Дронов, прочитав шифровку.

– Ну, раз тебе все ясно, давай немного пофантазируем. Попробуем представить себе, как могут развиваться события. Наихудший для нас вариант: Центр сообщит нам, что документы, предлагаемые Адамсом, не представляют никакого интереса. Это будет означать, что мы с тобой неважные разведчики, приняли желаемое за действительное, недостаточно изучили доброжелателя, клюнули на мякину, подвергая себя неоправданному риску. Короче, для Василия Федоровича представится прекрасная возможность ткнуть меня носом в дерьмо. Конечно, наилучший для нас вариант, если документы представят интерес для Центра. Ведь ты об этом мечтаешь, Виктор Никифорович, правда?

– Конечно, Алексей Николаевич, – не задумываясь выпалил Виктор.

– И правильно делаешь, об этом и должен мечтать разведчик. Но вот что я тебе скажу. Если Центр даст добро на приобретение документов, с этого момента, собственно, и начнется настоящая агентурная работа, головная боль для тебя и для меня, потому что она всегда сопряжена с пирогами и шишками. И, как правило, в этой работе больше шишек. Вот к чему ты должен себя готовить, Виктор Никифорович. Агентурные дела самые сложные, больше приносят огорчений, чем радости, но зато в короткие мгновения радости разведчик испытывает настоящее счастье от своей работы.

Тут Разумихин замолчал. Затем, собравшись с мыслями, заговорил:

– Знаешь, в последнее время я заметил странную тенденцию: некоторые разведчики не хотят активно участвовать в агентурной работе. Долго не мог найти объяснения таким фактам. Но однажды услышал, как один опытный оперативник поучал молодого перед загранкомандировкой: не лезь на рожон, не высовывайся. Вербует, мол, один из ста. Лучше первую командировку осмотреться, не рисковать. Поскользнешься – прощай заграница, и будешь всю жизнь невыездной. Поэтому, советовал служака, подальше от агентов, сиди стриги газеты, пописывай. После командировки пожурят немного, напишут, что старался, но агентурно-разведывательные задачи выполнил не полностью. Глядишь, через два-три года снова пошлют в загранку. А куда они денутся, нужны кадры. Вот так без риска и в дамки. А те, кто рискует, засветятся, станут невыездными, их засунут в Союзе под паршивую крышу, где они от безделья сопьются. И что удивительно, – возмущался генерал, – эта философия находит все больше и больше сторонников.

Поздним вечером на имя начальника Главного разведывательного управления ушла срочная шифротелеграмма, в которой генерал коротко и ясно докладывал о встрече с доброжелателем, сообщал о принятых резидентурой мерах по проверке американца, излагал план дальнейших действий. В качестве первоочередной меры предлагалось на следующий день самолетом «Аэрофлота» командировать в Центр работника резидентуры Федорова с полученными от Адамса документами для их оценки. В конце депеши резидент заверил, что в случае согласия Центра документы будут немедленно приобретены и доставлены в Москву.

На следующий день пришло согласие Центра направить Федорова в командировку. Вечером он вылетел в Москву. Семнадцатого декабря поздно вечером из Центра срочной депешей сообщили, что по предварительной оценке специалистов предлагаемые доброжелателем документы могут представить значительный интерес. Разрешалось выплатить Адамсу двадцать пять тысяч американских долларов с соблюдением строжайших мер конспирации и безопасности. О проведенной операции Центр требовал немедленно доложить шифром. Резидентуре предлагалось продумать план мероприятий по дальнейшему использованию Адамса в качестве возможного источника ценной военно-технической информации.

Получив ответ Центра, Алексей Николаевич восемнадцатого декабря условным сигналом срочно вызвал Дронова в посольство. Когда Виктор вошел в кабинет резидента и поздоровался, шеф, пододвинув к нему тонкий желтый листок, проговорил:

– Читай!

Дронов быстро пробежал глазами текст шифровки, сердце забилось радостно и тревожно.

– Доволен? – спросил резидент, улыбаясь.

– Да, – коротко ответил Виктор.

Затем шеф пригласил оперативных офицеров Суслова и Половцева, которые привлекались для проведения операции в городе. У Дронова, собственно, такой план давно был еще до встречи с Адамсом. Изучая город, Виктор подбирал места встреч, тайники, места проверок и контрнаблюдения, проверочные маршруты. Особое место в плане отводилось организации контрнаблюдений на заключительном этапе операции. Надо было так организовать дело, чтобы на сто процентов быть уверенным: передача документов и денег прошла вне поля зрения контрразведки.

Часа два резидент и оперативник обсуждали детали операции. Решили использовать время обеденного перерыва, когда большинство сотрудников одновременно выезжают на машинах из посольства. Вдруг Алексей Николаевич неожиданно спросил:

– Ты, Виктор Никифорович, обратил внимание на последние фразы шифровки Центра?

– Да, – ответил Виктор.

– Давай поговорим, пожалуй, о самом главном в предстоящей операции. В чем, собственно, наша слабость? Мы берем секретные документы в городе, здесь наша ахиллесова пята. Поэтому Центр и обращает внимание на конспирацию и безопасность. А как сделать по-другому, со стопроцентной гарантией безопасности? – развивал резидент свою мысль. – Никто не ведает. Не знает и Центр, поэтому он скромно промолчал. Мы берем, Виктор Никифорович, эту ответственность на себя и головой отвечаем за проведение операции. И второй очень важный вопрос, о котором Центр тоже коротко упоминает. Как сделать, чтобы встреча с Адамсом была не последней? Центр нас не поймет, если мы получим даже очень ценный документ и на этом все закончится. Это будет полдела, меньше чем полдела. Центр не будет глубоко вникать, какой кровью все это нам досталось, он не будет вникать в наши] волнения и переживания, страхи и сомнения. Он расценит это как удачу, везение.

Разумихин помолчал немного, а затем решительно закончил свой монолог:

– Ты сказал – повезло. Я уверен, что в разведке везет только тем, кто работает. И Центр в чем-то по-своему будет прав, потому что его задача сделать из доброжелателя ценного агента. В этом и есть настоящее искусство. Судя по твоей встрече с американцем, он в затруднительном материальном положении, может быть, временном, получит свои двадцать пять тысяч – и все устроится. Ты на встрече почувствовал, что он готов продолжать с нами работу?

– Нет, Алексей Николаевич, он не давал такого повода. Похоже, он стремится к одноразовой сделке, надеясь поправить свое положение. Я старался не касаться этой темы.

– Ты правильно делал, тебе важно было не спугнуть его, не показать ему, что ты разведчик. Я думаю, – продолжал Разумихин, – американец очень боится и правильно делает, он понимает, как рискует: на кону стоит его жизнь. Хорошо, что ты не стал лезть к нему в душу.

– Алексей Николаевич, – вступил в разговор Дронов, – думаю, после того как он получит деньги и успокоится, надо с ним еще раз встретиться, он почувствует, что с ним работают серьезные люди. Считаю, если он согласится на встречу, то это в какой-то степени будет свидетельствовать: он готов продолжить с нами контакты.

– Согласен с тобой, надо сделать так, чтобы он почувствовал, что мы гарантируем ему безопасность сотрудничества, что мы его друзья, а не партнеры по бизнесу. Не надо спешить получить от него как можно больше секретных документов. Попробуем выяснить, когда он следующий раз будет в Европе.

Договорились действовать по обстановке.

Девятнадцатого декабря, когда начался перерыв на обед, Дронов выехал из посольства, направляясь в торгпредство на Лидингё. Перед самым мостом на остров он свернул налево и лесом выехал на дорогу № 76. Проверившись, взял курс на гостиницу «Фламинго». В это же время Суслов с деньгами для Адамса, прихватив с собой из – посольства трех женщин, отправился по обычному своему маршруту на обед. В центре города у магазина РИВ[5] он высадил женщин, купил горючее на бензоколонке и через некоторое время свернул на свой проверочный маршрут. Не обнаружив слежки, в половине второго, как было обусловлено планом операции, запарковал машину на маленькой улочке в тупике на пересечении с Кунгсгатан. Оперативник Половцев в это время сидел за столиком в кафе у окна с газетой «Экспрессен» и наблюдал за Т-образным перекрестком на Катаринавеген.

В час дня Дронов, постучавшись, вошел в номер к Адамсу. Тот уже ожидал его. Обменявшись приветствиями, Виктор жестом показал, что все в порядке и надо идти. Адамс без слов все понял, одел пальто, взял портфель, и они двинулись к выходу. Очутившись на улице, направились к машине, которую Виктор оставил недалеко в переулке. По дороге Дронов коротко сообщил американцу, что все в порядке, и он скоро получит деньги.

Проверившись еще раз, Дронов остановил машину. По каменной лестнице они поднялись на другую улицу, которая перпендикулярно пересекала Кунгсгатан. Крутая каменная лестница давала возможность окончательно убедиться, что наружки за ними не было. Выйдя к Т-образному перекрестку, где вел контрнаблюдение Половцев, Дронов увидел сигнал «все в порядке» и пошел к машине Суслова. Сев к Евгению Егоровичу, они вместе проверили документы. Убедившись, что все в порядке, Суслов вынул деньги и передал их Адамсу. Американец не стал пересчитывать, положил их в портфель. Дронов вынул подготовленную отпечатанную на машинке расписку и протянул ее Адамсу. Это был короткий текст: «Двадцать пять тысяч американских долларов получены за…» Дальше следовало название документа. Прочитав, Адамс стал возражать, предлагая вычеркнуть название документа.

– Хорошо, – согласился Дронов.

Адамс вымарал название, расписался и поставил дату. Дронов и Адамс вышли из машины, Суслов развернулся и уехал. Дойдя до перекрестка, Адамс, вдруг обращаясь к Дронову по имени, делая ударение на втором слоге, спросил:

– Виктор, сколько я тебе должен комиссионных?

Виктор от неожиданного вопроса несколько задержался с ответом, потом нашелся, похлопал Адамса по плечу и сказал:

– Джеймс, давай завтра утром встретимся и за чашкой кофе поговорим.

– Хорошо, – согласился Адамс.

На следующий день Дронов и Адамс встретились в небольшом кафе. Дронов поблагодарил Адамса за документы и сказал, что ему не надо никаких комиссионных. Настроение у Адамса было отличное, чувствовалось, что он решил огромную для себя проблему. Виктор уловил настрой американца и осторожно спросил о возможных встречах в будущем. Адамс, немного подумав, сказал, что на следующий год он в июне-июле будет читать лекции на физическом факультете Хельсинкского университета и готов встретиться там с Виктором. Дронов не стал говорить ему о том, чтобы Адамс привез какие-нибудь документы, памятуя совет Алексея Николаевича «не гнать лошадей».

Двадцатого декабря на имя начальника ГРУ с отметкой «срочно» ушла шифровка: «В соответствии с вашими указаниями №… операция проведена успешно. Документы от А. получены и направляются вместе с отчетом в Центр очередной почтой 24 декабря». Резидент подписал ее своей кодовой фамилией «Рощин».

В конце февраля 1961 года из Центра пришел отзыв на годовой отчет резидентуры. В разделе «Главные разведывательные задачи» довольно многословно и пространно излагались задачи стратегической военной разведки, давалась оценка международной обстановки в мире. Многократно подчеркивалось, что империализм во главе с Соединенными Штатами Америки готовит новую ракетно-ядерную войну, поэтому главной задачей являлось своевременное вскрытие планов противника и предупреждение военно-политического руководства страны о готовившемся ракетно-ядерном ударе по СССР и его союзникам.

В строгой, принятой у военных, императивной форме указывалось, что резидентура в отчетном году несколько улучшила свою работу, однако задачи по агентурному проникновению на основные объекты разведки остались невыполненными. Вербовочные задачи решались недостаточно активно, целеустремленно и настойчиво.

Очень кратко отмечалась работа каждого оперативного офицера. Отдельно давались указания по работе с Адамсом. Сообщалось, что полученные от него документы представили значительный интерес и получили положительную оценку заинтересованных организаций. В развитие этой темы сообщался перечень вопросов, которые могли бы представить интерес для Центра. В целом действия резидентуры, что касается Адамса, оценивались положительно, но осторожно по принципу: лучше не дохвалить, чем перехвалить.

По мнению Центра, резидентуре не удалось надежно закрепить знакомство с потенциально перспективным источником и довести работу с ним до логического конца: добиться его согласия на дальнейшее сотрудничество, установить надежные условия связи на будущее.

Резиденту и Дронову предлагалось представить в Центр диппочтой подробный план организации и проведения встречи с Адамсом в июне 1961 года в Хельсинки.

– Ну о чем мы с тобой Под Новый год толковали, помнишь, Виктор Никифорович, – начал разговор Разумихин, зачитав отзыв Центра. – Как видишь, пока только шишки, пирогов-то нет. Василий Федорович, как мы с тобой и предполагали, ткнул нас все же носом в одно место, отметив, что мы с американцем не все сделали, что могли. Попробуй ему возрази: формально старик прав. Мы не можем с уверенностью утверждать, что доброжелатель завербован и станет надежным, ценным источником. Правильно я говорю?

– Совершенно верно, Алексей Николаевич, у нас нет стопроцентной уверенности, что Адамс пойдет на сотрудничество с нами, – ответил Дронов.

– Видишь ли, – вновь начал резидент, – Василий Федорович, конечно, стреляный воробей, его на мякине не проведешь, он старается обезопасить себя от всех случайностей, но опирается в основном на прошлый довоенный и военный опыт. Сейчас обстановка в мире совсем другая. Во время войны мы были союзниками с американцами, люди в Штатах к нам толпами шли, предлагали помощь. Сидеть в Москве на конспиративной квартире и беседовать с доброжелателем – это одно, в автомашине в центре Стокгольма без диппаспорта – совсем другое. У нас часто опыт отождествляют с количеством проработанных лет, а это неправильно. Кстати, что ты думаешь о плане, который надо представить в Центр по работе с Адамсом? У тебя есть какие-нибудь идеи?

– Кое-какие наметки есть, Алексей Николаевич, – ответил Виктор. – Думаю, не откладывая в долгий ящик, приступить к этой работе. Мне кажется, надо использовать максимально мое прикрытие для поездки в Хельсинки. Придумать какую-то правдоподобную легенду, чтобы она хорошо согласовывалась с моей работой под «крышей» и не вызывала подозрений ни со стороны шведских и финских КРО, ни со стороны работников нашего торгпредства.

– Ну что же, пожалуй, ты на правильном пути, – задумчиво проговорил генерал. – Думаю, понимаешь, что Адамс для тебя задача номер один.

После беседы с резидентом Дронов приступил к разработке плана мероприятий для поездки на встречу с Адамсом в Хельсинки.

За время работы в Швеции Виктор довольно хорошо освоил свое прикрытие. В его поведении появилась раскованность, уверенность в себе. На приемах в посольстве он по старой армейской привычке при подходе начальства уже не сдвигал каблуки вместе и не принимал стойку «смирно», держался просто, свободно, активно вступал в разговор с иностранцами, пользуясь достаточно хорошим знанием иностранных языков.

Не все шло гладко вначале. По «крыше» Дронов был совершенно неподготовлен, имел очень смутное представление о Внешторге, посетив его перед отъездом в Швецию всего два-три раза, да и регион ему был совершенно незнаком. Дополнительные трудности были с вождением автомобиля. Практически без подготовки и тренировки пришлось сразу сесть за баранку, да еще на левостороннем движении и в незнакомом городе.

Шведы показались вначале очень скучными, сухими, некоммуникабельными людьми, живущими в каком-то замкнутом, эгоистичном, неинтересном для других мире. Дронов долго не мог согласиться с резидентом, который утверждал, что если разведчик хочет добиться успехов, то должен полюбить страну и народ, среди которого живет и работает. Шведы оказались не простым орешком. Поражало совершенное незнание ими нашей советской жизни, иногда доходившее до курьезов. Как-то в беседе с местными жителями Виктор рассказал о трудностях и лишениях, которые нам пришлось перенести в годы Великой Отечественной войны. Один из собеседников вполне серьезно заметил, что в Швеции тоже было тяжело: были перебои с поставками бананов. Со временем Дронов разглядел в шведах ряд великолепных черт: трудолюбие, верность слову, патриотизм, честность и порядочность.

Особенно Виктора поражала в шведах почти что всеобщая черта – верность слову, долгу, обещанию. Даже на шведской кроне выбиты слова: «Долг прежде всего».

Однажды Дронов познакомился с одним шведом и договорился встретиться с ним через месяц у загородного ресторана. Точно в назначенное время к месту встречи подъехало такси и из него с помощью водителя на двух костылях вылез новый знакомый. Выяснилось, что он сломал ногу, но не мог перенести рандеву, так как не знал номера телефона своего русского знакомого.

Не так просто было вначале адаптироваться к коллективу торгпредства. Специфика заключалась в том, что внешнеторговые работники представляли из себя замкнутую касту, спаянную круговой порукой, ведомственными, зачастую клановыми и родственными связями. От дворника до торгпреда почти все направлялись на работу за границу по высоким рекомендациям. Торгпред был бывший секретарь парткома Министерства внешней торговли, его заместитель – сыном члена Политбюро ЦК КПСС, начальники отделов – бывшие руководящие сотрудники этого ведомства, инженеры торгпредства – детьми важных партийных и государственных чиновников. Исключение, пожалуй, составляли работники КГБ и ГРУ. Офицеры-разведчики ГРУ, работающие под прикрытием торгпредства, да и под «крышами» других организаций и ведомств, как правило, очень добросовестно относились к своим прикрытиям, успешно совмещая свою основную разведывательную работу с ведомственными делами.

Все жили вместе в одном семиэтажном здании. На первом и втором этажах было рабочее помещение, выше располагались скромные квартиры сотрудников торгпредства. Не так просто было разведчику три-четыре года прожить в таком замкнутом коллективе, где все было на виду. Заграница – прекрасная проверка человека на прочность. Здесь очень быстро просвечивался человек, его характер, положительные и отрицательные качества. Наиболее выпукло в условиях заграницы проявлялись жадность, стяжательство, нечестность, эгоизм, меркантильность, трусость. Микротрещины пороков превращались в огромные незаживающие язвы.

Торгпред Петр Сергеевич Дибров быстро заметил работоспособного, добросовестного Дронова и стал поручать ему ответственные задания. Руководство Внешторга всегда с пониманием относилось к работникам ГРУ и никогда не отказывало в помощи разведчикам. А сам торгпред, бывший военный, с особой симпатией относился к сотрудникам военной разведки.

Десятого марта 1961 года секретарь Диброва Зинаида Петровна Лебедева в начале рабочего дня объявила распоряжение шефа всему оперативному составу собраться в комнате № 10. Была в торгпредстве такая комната без окон, где можно было обсуждать любые секретные вопросы, не опасаясь прослушивания.