Глава 5. Не «тёть», дубина, а Ольга Николаевна!

Глава 5. Не «тёть», дубина, а Ольга Николаевна!

Первое сентября.

Примчалась в отрядную на заре, голова кругом, от волнения просто сотрясаюсь. Дома спать не ложилась совсем, иногда и по две ночи не спала, когда мои дети болели, или диплом готовилась защищать. Так что дело привычное, ну и вообще, я не сильно «зарежимленный» человек. Но тут я просто побоялась, что, после беготни последних дней, просто не услышу будильник.

За ночь у себя дома прибралась, приготовила своим детям одежду и составила подробную инструкцию – что и как делать. Первый раз они пойдут в школу первого сентября одни, без меня. И это совершенно не радовало. Надулись даже. Но я сделала вид, что не заметила этой перемены в настроении.

Ночью до колик в сердце было жалко смотреть на них, безмятежно спящих и беззащитных, совсем ещё маленьких детишек, которым собственная мамочка устроила «детдом на дому».

Но мои огорчения по поводу личного, неблаговидного поведения тут же улеглись, едва я переступила порог детского дома. Позвонила домой с первого этажа – встали, собираются, всё в порядке.

Бегу по лестнице на верхние этажи – там наши отрядные спальни. И настроение моё поднимается сообразно – такого возвышенного настроения у меня не было, пожалуй, со дня рождения первой дочери. Тогда я несколько дней не могла уснуть от переутомления, возбуждения, а также избытка впечатлений, но при этом чувствовала себя отменно.

Адреналин волнами ходил в моем счастливом организме.

Зато потом…

Когда через полтора года родилась вторая дочь, я ревела три дня подряд: наш папочка и любящий муж, вместо того, чтобы примерно торчать под окнами двадцать пятого роддома вместе с другими счастливыми отцами, вдруг, слегка запоздало осознав, что «ещё не очень готов к отцовству», беспечно отправился с друзьями в поход – чтобы не дать житейской трясине засосать себя окончательно.

Стояла чудесная золотая осень…

.. Все эти дни, с тех пор как я перешла на работу в детдом, со мной творилось что-то невообразимое.

Жизнь моя снова приобретала настоящий смысл и цель.

По квартире я летала, как вихрь – и соседи мои, вообще-то добрые и милые люди, если, конечно, закрыть глаза на сугубо коммунальную специфику, смотрели на меня несколько удивленно и даже пустили забавный слух, что у меня, похоже, наконец-то, «романчик» обозначился…

Свою новую профессию я пока не афиширую. В трёх словах не объяснишь, ради чего бросила университет, престижную тему у известного академика…

Неужто для того, чтобы возить грязь за полусотней малолеток-головорезов с хорошей порцией криминала в генах?

Ну, не дура ли?

На кафедре лишь заикнулась, и что услышала в ответ?

Примерно такое: «В наш прагматический век это сродни умопомешательству»…

Похоже, к этому «диагнозу» пора начинать привыкать. Самое время.

Вот и помалкиваю – пока.

Однако скрыть блаженно-счастливое выражение лица всё же не в моих силах. Так что соседи вправе строить всяческие фантазии.

Я же сама, впервые за последние лета (пять? семь? или больше?) чувствую абсолютную, неколебимую гармонию сущего. И мне – хорошо.

Ровно в семь начинаю обход спален. Сначала заглядываю к мальчишкам – дрыхнут, ясное дело, сопят в обе дырочки…

– Утро доброе, мальчики, – говорю хоть и ласково, но и настойчиво.

Никакой реакции. Плавно повышаю градус настойчивости.

– Просыпайтесь-ка поживее, в школу опоздаете, ну же!

Ноль реакции.

Дергаю за край одеяла, тормошу мертвенно спящих – как результат, сопение усиливается. Но вот один поднял голову и слегка приоткрыл сонный глаз, потом рот.

Лучше бы он этого не делал!

– Да пошла ты…

Ещё что-то бормочет в том же роде, затем натягивает одеяло на голову и… опять храпит весьма демонстративно.

Ладно. Пусть так.

Я и пошла – в столовую, заботиться о корме для своих птенчиков.

Но по пути к вожделенной кормушке всё же предприняла кое-какие действия. Вихрем пронеслась по всем нашим спальням и на полную громкость включила «Маяк».

– Доброе утро, ребята!

– С добрым утром, дорогие радиослушатели! Начинаем очередную передачу отдела сатиры и юмора…

– Ребятки, приветик, подъём!

–.. Не правда ли, премиленькая история?

– Подъём, дети! С добреньким утречком вас!

В столовой надо быстро управиться – едоков вон сколько! Через двадцать минут на столах сорок две тарелки каши, столько же кружек, ложек, порций масла, сыра и колбасы. В честь первого сентября ещё и яйца. Да, чуть про хлеб не забыла – на отряд пять батонов, по два куска на рот. Хлеба едят много, но и под столами немало кусков, так что лишний батон просто так не дадут. Надо если кому – иди на раздачу за добавкой.

Первыми пришли на завтрак девочки. Заглядывают в столовую – можно заходить? Вчера предупредила – по одному пускать никого не буду, только все вместе заходят, а то ведь не уследишь, кто чьё масло съест или там колбасу, ну то, что повкуснее.

Ну вот, кажется, всё. Предупреждаю девочек весьма строго – ждать всех, а сама снова бегу на мальчишечий этаж.

Увы, спят, как сурки! Ах, так!

– Завтрак заканчивается.

Это уже экстрим. Удар по нервам сильнейший. Сработало, однако – зашевелились…

– Через десять минут столовая закрывается!

Действует! Старшие уже бредут умываться. Наконец выполз из постели и последний соня.

Привычно влезли в грязные, пузырчатые на коленках треники и донельзя замызганные футболки.

Про формы пока ничего не говорю. Сюрприз.

Когда же все мальчишки ушли в столовую, быстро перетаскала из отрядной в их спальни школьные формы и рубашки. Пиджаки и рубашки повесила на стулья, брюки – на спинки кроватей. Пионерские галстуки живописно алели на подушках.

Лепота!

Минут через несколько стали появляться мои накормленные питомцы. Входят, уже намереваются привычно плюхнуться на постели – и тут видят…

Нет слов.

Вбегает мальчик из второго отряда, Медянка, по привычке сплёвывает на пол. И тут же нарывается на резкую отповедь:

– Ты… охренел что ли? Не видишь, воспиталка убирала…

– Сча в нюх!

Бедолага растерянно смотрит на моих гавриков, я же молчу – исторический момент, однако.

Наконец спрашивает:

– Пацаны, вы чего?

Ответ столь же категоричен:

– Медянка, шуруй к себе в спальню, там и плюй… Медянка смеётся.

– Во дают! Чево это я буду в своей спальне плеваться? Потом Лидуха домой не отпустит на праздники.

Хитрые, черти, всё, оказывается, понимают.

«Лидуха» – это как раз и есть ведущий воспитатель. У неё есть и более солидное прозвище – Матрона.

Выхожу в коридор, стою у окна, жду, пока оденутся. Потом надо в школу отвести, пока не разбежались.

Но вот выходят, слегка смущенные и притихшие. И на меня как-то странно поглядывают.

Тут один спрашивает:

– А вы, тёть, с нами в школу пойдёте?

– Не «тёть», дубина, а Ольга Николаевна.

Какой прогресс!

Польщена безмерно, готова каждого облобызать (несмотря на поголовно сопливые носы).

– Пойду, конечно. Вот только девочек надо подождать.

– Да ну их, этих баб…

(Оно и понятно – девочки на три-четыре года старше, иными словами, инопланетянки.)

Спускаемся вниз. Девочки уже там. Распахнув удивленные, щедро раскрашенные глазища, они молча уставились на первоклашек.

Да, не зря воспитательница бдела ночами, готовясь встретить малышей. Чистенькие, кукольно нарядные, они чинно и торжественно идут парами.

Но тут всеобщее внимание переключилось на моих воспитанников – сначала их, девочки, похоже, не узнали. Но уже через мгновение началось дикое ржанье:

– Ха-ха-ха! И эти выпялились!

С непривычки опрятные мальчики кажутся им очень забавными. Да и сами они всё ещё стесняются своего непривычного вида.

(В моём отряде было трое таких, что вообще чистую и новую вещь надевать отказывались – сначала извозят в грязи, изомнут как следует, а потом только надевают.)

Но вот, наконец, наряды осмотрены. Кое-как утихомирившись, построились парами, и мы, первый отряд – строй пай-мальчиков и взрослых почти девушек, направляемся к школе. Там сцена недоумения повторяется – но менее дружелюбно.

– Смарите! Детдомовцы идут! Гы!

Своей школы, как это бывает в интернатах, у нашего детдома не было. Потому что не было полного комплекта всех классов, кроме младших. Детей присылали и посреди учебного года, точно также могли посреди года перевести человек десять во вспомогательную школу.

А ещё была колония для несовершеннолетних…

Вот по этой причине малышей после линейки повели обратно в детский дом: первый год они обучаются в своих отрядных – просто опасно было оставлять этих малышей в школе, ведь до сих пор, в дошкольном детском доме они жили «инкубаторно», в полном отрыве от всего внешнего мира. Необходим был некий период адаптации.

Кроме того, на уроках в первом классе обязательно сидела воспитательница, потому что учительницу дети на первых порах просто не признают. А что её признавать: она ведь не выдает вещи, тетрадки, книжки, никуда не водит…

Мои же идут в городскую школу и будут сидеть на уроках вместе с домашними – в одних с ними классах.

…Итак, у меня в запасе примерно шесть часов. Прямо из школы мчусь к себе домой – надо успеть приготовить обед повкуснее, праздник всё-таки. И хотя бы первого сентября самой встретить детей из школы. В час пятнадцать бегу к школе – десять шагов буквально от нашего подъезда. Мои дочки удивлены и безмерно счастливы – их тоже встречают!

А мне становится ужасно стыдно…

Идём домой, вместе обедаем, а потом быстро разбегаемся – я, стремглав вылетая из собственной квартиры, мчусь в детдом, мои дочки – на музыку. Старшая, третьеклассница, по домашнему прозвищу Баловная Старичина – на музыку, а Перчин, младшая, на рисование – в изостудию, в дом Аксакова.

Они погодки, очень дружат и переживают, что не попали в один класс.

Меня ругали: «Лишаешь детей детства!» Но я держалась твердо. Да, мои дети были загружены под завязку, но им это всё же нравилось. Никогда я с ними не сюсюкалась, не тряслась в паническом ужасе – как бы кто не обидел. Они и росли «по-взрослому» – самостоятельными и нетрусливыми.

Достаток наш, несмотря на мои постоянные подработки (техническими переводами), был всё же весьма скромным, к тому же, половина почти денег уходила на оплату всевозможных школ и секций – тенниса, фигурного катания, музыки, потом ещё изо…

Однако часто ходили в театр, покупали много книг, по воскресеньям обязательно куда-либо выезжали – в Переделкино, Абрамцево или Коломну…

Когда они стали постарше и уже ездили летом в пионерлагеря, то с четырнадцати лет одну-две смены подрабатывали – мыли посуду в столовой за шестьдесят рублей в месяц.

Они очень рано научились понимать, что отвечать за себя человек должен сам.

Это, наверное, и было главным следствием «детдомовской эпохи».

…Потом, уже на исходе первого месяца моей детдомовской страды, мы проводили почти все выходные и праздники вместе с детдомовскими детьми. Ревность, конечно, была на первых порах, но была и гордость за «наших» – когда уже стало что-то получаться у моих питомцев…

Итак, мы съели цыпленка табака и яблочное желе. Больше для виду мои дети надулись – да, гулянья до позднего вечера по праздничной Москве, в компании совсем отбившейся от рук мамы сегодня не будет.

Я клятвенно пообещала прийти пораньше и вообще больше за полночь на работе не задерживаться…

Итак, в половине третьего я снова в детском доме. Мои детдомовские чада меня очень огорчили – вернулись из школы, как после Мамаева побоища. Беленькие рубашечки, так старательно мною отстиранные и отглаженные, теперь были пестрыми и мятыми – в пятнах бог знает чего…

Портфели сильно потощали, содержимого явно поубавилось. Ручек уже нет почти ни у кого, тетрадки разрисованы «морским боем», у девчонок – вопросники-гадалки. Едва я собралась расспросить их, что и как в школе, как они уже засыпают меня предложениями погадать, узнать скорое будущее по семи тестам…

В обед опять накрываю столы сама. Только на компоте появились помощники. Однако убирать со столов после обеда помощников, естественно, нет – ни за какие коврижки таскать грязную посуду на мойку и отмывать уделанные столы их не уговорить. А тарелок сегодня, в честь первого сентября, просто горы. Шефы от Второго Часового завода прислали целую машину вкуснятины – торты, мороженое, фрукты, лимонад…

И всё же они понемногу ко мне привыкают. Теперь это вроде цепной реакции: приручились первые десять, за ними потянулись остальные. Но по-прежнему в отрядную силком не загоняю. Однако и без принуждения там всё время кто-то из ребят толчётся.

Однако неплохо и то, что в школу отправляются дружно и в столовую приходят все вместе – отрядом.

Вот пока и все наши достижения.

И ещё какое-то время шла притирка: присматривались, обвыкали, изучали, в пространные разговоры – особенно мальчишки – не вступали, хотя и хмыкали, конфузливо фыркали, когда я вдруг задавала простой вопрос типа: «Какие сегодня отметки?»

Первого сентября на самоподготовку народу пришло столько, что понадобилось дополнительные стулья приносить из спален. Помещение для отрядной нам выделили просто крохотулечное, уж никак не на полсотни человек.

Я ликовала. Это победа! Как дети тянутся к свету, к знаниям!

Но радость моя была, увы, преждевременна – прошло всего несколько дней, и число старателей на ниве просвещения катастрофически сократилось. Однако ещё больше меня огорчал несколько проверочных диктантов и обнаружила, что: на одной странице воспитаннички делают до сорока ошибок; совершенно не отличают глагол от существительного, подлежащее от сказуемого; а на вопрос «что такое местоимение?» ответил лишь один – «это место, где имеют»…

Такие же чудовищные провалы в знаниях были и по другим предметам.

С математикой дела обстояли вообще позорно – многие не знали даже «таблицы» умножения! Математические термины воспринимали ими, как изощренные ругательства…

Когда первая неделя подходила к концу, работы по-прежнему было невпроворот, однако стало уже ясно, что если я хочу хоть как-то помочь этим детям, я должна сосредоточить свои усилия на двух узловых моментах – самоподготовке уроков и отбое. Срочно необходим «ликбез» – иначе в школе детям делать нечего. Очень скоро они устанут туда ходить – зачем, если домой приносят одни двойки? И если это случится, обратно их калачом не заманишь.

(Так оно и случилось – уже через неделю они ходили в школу только к третьему уроку – после него была большая переменка, и давали второй завтрак).

С «ликбезом» всё было более-менее ясно, а вот что делать с отбоем? А с отбоем был сущий кошмар…

Уложить детей в постели ровно в десять – полная безнадёга. Тем более что отбой проводил ночной воспитатель. Конечно же, никто из воспитателей не уходил, как положено, в девять, но и сидеть до упора, пока самый последний сумасброд уляжется в постель, тоже мало радости.

Десять вечера – время в детдоме особое. Воспитатели младших уходили пораньше, у них отбой в девять, не несколько проверочных диктантов и обнаружила, что: на одной странице воспитаннички делают до сорока ошибок; совершенно не отличают глагол от существительного, подлежащее от сказуемого; а на вопрос «что такое местоимение?» ответил лишь один – «это место, где имеют»…

Такие же чудовищные провалы в знаниях были и по другим предметам.

С математикой дела обстояли вообще позорно – многие не знали даже «таблицы» умножения! Математические термины воспринимали ими, как изощренные ругательства…

Когда первая неделя подходила к концу, работы по-прежнему было невпроворот, однако стало уже ясно, что если я хочу хоть как-то помочь этим детям, я должна сосредоточить свои усилия на двух узловых моментах – самоподготовке уроков и отбое. Срочно необходим «ликбез» – иначе в школе детям делать нечего. Очень скоро они устанут туда ходить – зачем, если домой приносят одни двойки? И если это случится, обратно их калачом не заманишь.

(Так оно и случилось – уже через неделю они ходили в школу только к третьему уроку – после него была большая переменка, и давали второй завтрак).

С «ликбезом» всё было более-менее ясно, а вот что делать с отбоем? А с отбоем был сущий кошмар…

Уложить детей в постели ровно в десять – полная безнадёга. Тем более что отбой проводил ночной воспитатель. Конечно же, никто из воспитателей не уходил, как положено, в девять, но и сидеть до упора, пока самый последний сумасброд уляжется в постель, тоже мало радости.

Десять вечера – время в детдоме особое. Воспитатели младших уходили пораньше, у них отбой в девять, не церемонясь, любыми методами запихивали детей в постели как раз к сигналу отбоя. Ровно в девять всё в ажуре.

Но как только на смену заступала ночная дежурная, в момент совершенно ошалевшая от счастья орава мелюзги начинала упоённо ходить на головах.

Продолжалось это, несмотря на все старания ночной снова распихать детей по постелям, что называется, до полной потери пульса.

Да и прав-то у неё было… разве что поорать. И никак не более. Но это было совсем не страшно – дети всё равно орали громче.

Оттянувшись на малышах, на которых регулярно «находило» к полуночи, бедняга едва доползала до комнаты отдыха – прикорнуть положенные для отдыха пару-тройку часов, иначе утром подъем (а это тоже она) не провести.

И вот тут-то в спальнях старших начинался сущий Содом и Гоморра.

(Как я потом с ужасом узнала, были даже традиционные, популярные среди всех возрастов и типичные, опять же, для всех почти детских домов, ночные развлечения: например, групповое хождение по спальням – мальчиков к девочкам, совместное лежание под одеялом, ну и всё такое…)

Понятное дело, ночью жизнь в детском доме бьёт ключом – и, часто, по голове.

С последствиями время от времени приходилось разбираться почти каждому педагогу.

Одно из любимейших и популярных развлечений – ночные походы на кухню, ими охвачены все без исключения. Однако здесь важно соблюсти субординацию – сначала на «шмон» идут старшие, так называемые «основные». У них есть специальные отмычки от всех помещений. Это неформальные лидеры.

Чтобы остановить зарвавшегося, обычно говорят: «Основной, что ли?»

Основным всё позволено – это местные боги, они идут сразу за богами высшего ранга – основными из бывших.

Ну, какая добыча сегодня?

Картошка вот в контейнере – «бери – не хочу», её вообще никто не учитывает. Стоит себе и стоит. Масло вот почти всегда стоит в тарелке на мойке – порций десять, а то и больше. Капуста, морковь, лук – берите, пожалуйста, вот тут же, в коридорчике, в мешках, отоваривайтесь, граждане, в порядке очереди…

Однако «шмон» на кухне – самый ещё безобидный промысел. Случались тут и настоящие погромы. Проводили их бывшие, конечно же, не без наводки. Делали это так: взламывали замок на двери кладовой, затем ломиком сбивали навесной замок на холодильнике. И тогда на следующий день детдом оставался без масла, сыра, колбасы (а то и без мяса – мясную тушу подрежут, филейные части). В общем, без всего того, что можно быстро унести в сумках – ведь если сработает сигнализация, через полчаса приедет, может быть, милиция, если, конечно, ночная своевременно сообщит…

Воровали, конечно, и днём. Называлось это занятие вполне невинно – «скрадывать». Чаще скрадывали полдники: яблоки, конфеты, вафли, булки. Прямо из отрядной! Отлучился воспитатель на минутку, ну и… ищи ветра в поле! Приходят опоздавшие и печально так созерцают пустой поднос…

Съесть в столовой чужую порцию, если что вкусное, – дело тоже вполне обычное. А что – сам виноват, не опаздывай, кто зевает, тот юшку хлебает…

И делали это вовсе не оттого, что хронически голодали. Просто так заведено было.

Подъём – дело каторжное. Это тоже надо отдельно объяснить. Старших утром не разбудишь – спят-отсыпаются, сони, после ночных развлечений, ну а малышня чаще все поголовно «жаворонки». Едва рассвет забрезжит, уже выскочили из спальни и унеслись куда подальше… от детдома. Ускользали, как правило, через окна – лазать по карнизам обучались с младенчества, это весьма полезный навык для обитателя госучреждения, совершенно необходимое умение: чтобы и от воспитателя вовремя смыться, и в чужую бытовку, при случае, заглянуть. А вот ещё – заставить детей делать уроки на самоподготовке. Это даже труднее, чем отбой проводить без воспитателя. Ночные дежурные – страдалицы и великие мученицы.

.. Для нас все дети – наши!

Итак, я разработала на первых порах программу-минимум – как довести наших «незнаек» до уровня хотя бы середнячков из домашних. Однако «постановить» и «исполнить» – всё-таки далеко не синонимы. С чего начинать и как вообще провернуть это казавшееся немыслимым мероприятие, я смутно себе представляла.

– А вы сходите в школу, на уроки, – посоветовала мне воспитательница второго отряда (у неё в отряде с учебой был относительный порядок – двоечников всё же меньше, чем остальных).

Я так и поступила.

Выбрала часы, когда идут самые «срывные» уроки – те, на которых учителю и рта не раскрыть. Стою в коридоре, под дверью седьмого. В этом классе больше всего моих ребят. Ласкают слух «перлы»:

– Заткнись, урррод!

– А в хатальник не хочешь?

Идёт обычный обмен любезностями между моими и домашними. Осторожно приоткрываю дверь, заглядываю в класс. На последних партах увлеченно режутся в дурака. На линии сближения – посередине класса – вот-вот разразится баталия. Двое уже вцепились в патлы друг друга. Охрипшая от бесконечных окриков, заведенная до предела несчастная учительница тщетно пытается переорать учеников – уже стоит невообразимый ор и свист.

И тогда она прибегает к последнему средству – начинает ставить всем подряд «пары». А зря! Никого это, конечно, не пугает. Мои-то точно знают – за четверть всё равно выведут «тройбаны». Детдомовцев на второй год не оставляли. Вхожу (завуч дала разрешение, хотя и не очень охотно). Взгляд учительских глаз красноречив – «сами видите»… Моё появление ещё более накаляет атмосферу. Но теперь мои ведут себя уже по-другому. Сотворят какую-нибудь пакость и тут же уставятся на меня бесстыжими гляделками: ждут, когда урезонивать начну (мол, свою слушать будем). Вот такие штучки эти детки… Визиты на уроки пришлось прекратить. И так уже всё ясно.

.. Потом я много раз ходила в «инстанции», в том числе, и в роно – с просьбой отделить детдомовцев от домашних, посадит их в разные классы. И родители домашних тоже хлопотали о таком разделении, однако на все эти слезные просьбы был один ответ: «Мы не можем делить детей… Для нас все дети – наши!» Но это было демагогией чистейшей воды. И страдали от этой уравниловки все – и домашние дети, и наши воспитанники, и родители, и, конечно же, мученики-учителя. И сколько я не пыталась объяснять высокому руководству, что, закрывая глаза на видимые противоречия, мы лишь усугубляем их, понимания достичь не удалось.

…Когда я сама училась в школе, в восьмом классе, учительница, в знак особого расположения, за усердную учёбу дала мне ключ от кабинета биологии – надо было убирать там после уроков, цветы поливать, следить за сохранностью экспонатов. Какой же это был расчудесный мир! И у меня было законное право проводить в нём всё свободное время.

Однажды в нашем интернате… (а это была обычная школа-интернат, где обычных детей-сирот было мало. Как правило, учились в тогдашних интернатах дети, чьи родители, по характеру работы или по причине небольшого достатка, не могли обеспечить своим детям должный уход и заботу. Но всё это были вполне нормальные дети здорового общества, никто из воспитанников никогда не становился «асоциальным элементом», а если такое и случалось, то не чаще, чем с выпускниками обычных школ. Сейчас в том интернате, где я когда-то училась, вспомогательный детдом, где живут и учатся дети с врожденной патологией – больные дети больного общества…) так вот…сдохла свиноматка в подсобном хозяйстве. От неё осталось семеро двухдневных поросят. Девать их, таких малышей, было некуда, и я попросила отдать их мне – в кабинет биологии. Кормились поросята из соски. Из всего выводка выжили всего трое.

Когда поросятам исполнился месяц, и они уже довольно бодро похрюкивали, из лесу ребята принесли четверых слепых волчат. Стали они жить вместе со свинками и в одной большой клетке, и тоже кормились из соски.

Теперь кабинет биологии стал самым популярным местом в школе. У меня же появилась целая бригада помощников-добровольцев – вставали в очередь на уборку кабинета и кормление животных. А потом к этому пестрому семейству прибавилась ещё и утка-нырок. Птица, похоже, ударилась о провода высоковольтной линии и лежала на земле – в шоке, её случайно подобрали наши дети во время прогулки. Вскоре прибыл ещё один клиент – заяц-русак, сильно покусанный и потрёпанный, наверное, лисой или собакой, но всё же ещё живой. Потом уборщица принесла кошку с котятами, а шефы с химзавода подарили аквариум с рыбками. Кабинет биологии превратился в Ноев ковчег. И вот, в один прекрасный день, волчата… залаяли – и стало ясно, что это вовсе не «серые», а обычные щенята овчарки, которых какие-то люди просто отнесли в лес и бросили там.

Некоторое время идиллия продолжалась – разросшееся семейство всё ещё ютилось в общей клетке, однако кровной вражды между различными видами не было. Я-то наивно радовалась! Прекрасная возможность на опыте показать, как легко могут уживаться столь удаленные друг от друга виды – хищники и травоядные – иными словами, можно продемонстрировать всем желающим результат благотворного влияния правильного воспитания на подавление врожденных антагонизмов. Однако кровопролитие всё же началось.

Сначала один щенок, видно, встав не с той ноги, загрыз зайца. Потом второй растрепал крыло нырку. В довершение драмы, у нас отключили по какой-то причине батарее, и я поставила аквариум с рыбками поближе к лампе, и самый проворный котёнок не преминул выудить оттуда всех рыб и с аппетитом съел их. Даже не спрятатался куда-либо после совершённого злодейства – сыто валялся под лампой, когда я пришла в кабинет. Поросята, не выдерживая террора со стороны вошедших во вкус сыроядения собак, категорически протестовали, больше не желая кушать с ними из одного корыта, и поднимали жуткий визг, когда я пыталась сорганизовать общие игры… Так бесславно закончился «эксперимент века».

Об этой истории из своего детства я часто вспоминала – по различным поводам, вспомнила и тогда, когда пришла в школу на урок. Да, это были разные, всё-таки виды… нет, не людей, но – граждан! И к ним должен был быть особый подход. Нет, я не против того, чтобы детдомовские дети общались с домашними. Они могут и должны быть вместе. Но сводить на одном «игровом поле» тех и других, заведомо ставя детдомовцев в проигрышное положение, было, уверена, неправильно. Многие их наших (головорезов) пришли в детдом из школ-интернатов, то есть у них были свои школы, а значит, и свои специфические порядки, к которым они уже привыкли. В городской школе всё было по-другому, не так, и это их могло раздражать. К тому же, они не могли не чувствовать, что к ним относятся как к чему-то второсортному, а это, увы, да! – было…

Любой коллектив – это сложная система взаимоотношений. Детский же коллектив – образование архисложное. Не всякое объединение детей, группа – коллектив в полном смысле этого слова, в нашем же детдоме я вообще не обнаружила даже слабых признаков коллектива.

Второй отряд был скорее отлично выдрессированной группой, спаянной командой. И не более. В школе, в совместных классах тоже были скорее антиколлективы. Психологическая несовместимость, а значит, и укоренившаяся вражда – вот результат неудачной попытки обучать детей вместе, особенно старших. Малыши, те, что пришли из дошкольного детдома, спокойнее относились к домашним, да и те воспринимали детдомовцев вполне лояльно. Кроме того, у малышей (2–4 классы) обучение было хоть и в одной школе, но параллельным, а не совместным.

На старших параллели не распространялись – детей из детдома уже было существенно меньше, чем требовалось для открытия отдельного класса. Взаимной неприязни могло бы и не быть, если бы правильно было поставлено дело с самого начала.

Когда полгода спустя я познакомила воспитанников своего отряда с учениками школы, в которой учились мои дети, (я там одно время заменяла учительницу физики), они очень легко поладили и не проявляли друг к другу никакой враждебности. Более того, многие не просто подружились по-школьному, но и стали друзьями на всю жизнь. И этому никак не мешало то, что школа была «элитарной». Мои дочки туда попали, потому что мы жили в «радиусе обязательного охвата». Демагоги из роно нам внушали, что не делят детей на «белую» и «черную» кость, а на самом деле ещё как делили! Чего стоила система выставления годовых оценок – для детдомовских одна, для домашних уже совсем другая! Если домашних детей учили со всей серьёзностью, насколько это вообще было возможно в таких условиях, то нашим ставили непременные «тройбаны», не желая замечать и поощрять даже тех, кто старался учиться (а такие всё же были). И описать невозможно, как доставали их (неявно, но вполне ощутимо) те же учителя: зачем тебе? И, правда – зачем? Ведь всё равно путь один – в «путягу».

А ПТУ выбирали для наших детей что похуже, куда домашних и на аркане не затащишь. Пришлют разнорядку – и шагай, без разговоров… А воспитатель обязан обеспечить «охват».

Сломать стереотип «детдомовец=дебил» было непросто. Мои воспитанники просто до истерики доходили, принося очередные «тройбаны» даже за хорошие работы. «Правильно решил контрольную? Не может быть! Списал, конечно». Вот и все аргументы. Сколько наскоков на педсовете пришлось по этому поводу выдержать! Ну и верх цинизма: «С вас за неуспеваемость детдомовцев роно не спросит. Чего ради выёживаться?»

Сегодня тоже детей «на цвета» на словах не делят, но на деле – то же самое, если не хуже. Но делают это более «гуманно»: под прикрытием благотворительности формируют касту «рабов» для сферы низко квалифицированного и вредного труда. А то и вовсе «хорошо» придумали – выставлять уже в роддомах детям «баллы» – ладно бы, если бы это делалось объективно, по состоянию здоровья – и тем, кто слабее, помощь дополнительную бы выделяли. Так нет же, всё ровно наоборот. А в школах как сортируют детей? Самых сообразительных и активных, но непослушных сразу после третьего класса «отбраковывают» во вспомогательный класс. В документах специальной отметки об этом нет, но в компьютере, личном досье на человека, – эта информация есть. Да и программа во вспомогательных классах порядком облегчена, без дополнительного, развивающего материала. Те, кто закончил вспомогательные классы, вряд ли смогут получить хорошие оценки на выпускных экзаменах и поступить потом в вузы. Их интеллект уже обокрали. В школах уже отменили производственный труд – да и зачем? «Рабы» ведь есть. Там им и место. А чего стоит махина на несколько тысяч мест (под Москвой) для подростков из детдомов – центр профориентации?! Это и есть резервация для детей-сирот. А дедтода при заводах? «Работные дома» – вот как это называется. Но мы же не Англия 17 века!

.. Кончался сентябрь, а дела с учебой шли всё хуже и хуже. Под угрозой полного краха было три предмета – русский, математика и физика. Уговорила-таки школьное руководство дать мне физику в седьмых, а русский и математику – хотя бы на замене, когда болели основные учителя (а болели они часто). Теперь я могла бывать в школе в любое время, не опасаясь косых взглядов. Ну, и наши дети стали ходить в школу с большей охотой – теперь и у них в школе были «свои» (точнее – «своя»). Ведь за них родители не вступались – в случае чего. Кабинет физики стал местом под названием «место встречи изменить нельзя»: теперь на переменках там собирались почти все мои воспитанники – будто бы проверять, хорошо ли у мен я идут дела, не надо ли кому «ряху начистить»… (Вообще они очень ревниво следили за моими отношениями с домашними детьми, среди которых, кстати, тоже было много «бесхозных».) Встречаясь в коридорах школы, мои здоровались со мной раз по пяти на дню, да как громко! Чтоб аж на другом этаже слышно было. Таким образом, наметились кое-какие сдвиги и на ниве просвещения. Да и вообще жить стало чуток полегче… Ну и приработок от уроков, хоть и небольшое, но всё же подспорье в семейный бюджет, хотя и не только.

С отбоем же дела обстояли по-прежнему из рук вон. Даже загнав детей в постель по сигналу отбоя, воспитатель не мог быть уверен, что после его ухода они не начнут носиться по пустым коридорам, абсолютно игнорируя ночную дежурную. И это – самое бесхитростное времяпрепровождение… Весной, когда «адреналин хлестнул в кровь» и страсти закипели с новой силой, визиты на запретные этажи сделались эпидемией. Предупрежденная мудрой воспитательницей второго отряда, Матроной (она же Лидуха), я ничего лучшего не смогла придумать, как переселиться на время в детдом и спать в бытовке на раскладушке, вдыхая кошмарные запахи мокрой обуви, которая, кстати, здесь и сушилась, и грязных носков, которые «стояли» в углу.

– Караулить надо, – учила меня Матрона, округляя бдительные глаза, – а то как в подоле принесут, вам же отвечать придется.

– Да что вы такое говорите!? – возмущалась я.

– Точно вам говорю.

Далее следовал полный перечень проступков и преступлений, совершенных сексуально озабоченными подростками. И это были не просто «наветы». Они и знать не хотели, что «можно», а что «нельзя». Расторможенные «тины» все сведения об интимных отношениях приносили из дома, «узнавая» секреты взрослой жизни у своих разнесчастных родителей-алкоголиков, нередко наблюдая всё это «в натуре». Или, что было ещё хуже, проходили «университеты жизни» под руководством бывших. «Баловаться с малышами» здесь было нормой. Уже в первые дни своего пребывания в детдоме я заметила некоторые странности шефства старших над младшими. Не стоило особого труда выяснить, ч т о за этим стояло. Малыши, запуганные опекунами, боялись жаловаться. Причем занимались этим не только мальчики. И самое страшное, что многие детдомовские дети воспринимали это как норму, «знакомясь» с прелестями сексуальной жизни буквально с пеленок…

.. Итак, я заняла наблюдательный пост в бытовке – во избежание эксцессов. Попасть на «романтическое свидание», минуя этот кордон, было просто невозможно. Не обошлось и без акций – кое-кого пришлось даже на ключ запирать. Правда, это была временная мера. Понимала, что это варварство, но ничего надежнее придумать не могла. Опять же, Матрона посоветовала:

– Никому до них дела нет, в случае чего – пошлют девочку на аборт…

Когда я впервые столкнулась с подобной «ситуацией», помчалась к Людмиле Семеновне – не уследили… Она усмехнулась своей обычной улыбочкой и сказала то, от чего я едва на ногах устояла:

– А что вы хотите, они – дети алкоголиков и проституток, а у нас не пансион благородных девиц.

Мне очень хотелось в тот момент её убить, но под рукой был только веник-деркач.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.