Глава одиннадцатая Дубина народной войны

Глава одиннадцатая

Дубина народной войны

Переходя к этой теме, приходится констатировать, что слишком уж много басен нам понарассказывали про так называемую «дубину народной войны». На самом же деле изрядное количество жителей Российской империи в 1812 году ничего ни про какую войну с Наполеоном вообще не знало.

На наш взгляд, главная проблема в истории про «дубину народной войны» заключается в том, что до сих пор у историков нет четкого определения, что такое «партизанская война» и что такое «народная война».

Раньше военные специалисты четко отличали партизанскую войну от народной и относили ее к «малой войне». Например, в XVIII–XIX вв. «это понятие имело расширенное толкование — так назывались все действия войск малыми отрядами, в противоположность действиям крупных соединений и армий»[50].

В частности, к «малой войне» относили «действия отрядами (простые и усиленные рекогносцировки, засады, нападения на фланги, на колонны, обозы, фуражиров, магазины, депо)»[51].

Соответственно партизанские действия считались «венцом малой войны». Проще говоря, «если „малая война“ выражала собою второстепенные операции войны, то партизанские действия — это „война в малом виде“[52].»

При этом утверждалось, что «народная война составляет средство вполне самостоятельное, совсем отдельное от партизанской войны». И два эти средства вполне могут сосуществовать, могут находиться в связи одно с другим — тем не менее они никогда не сливаются.

Позднее взгляды на этот вопрос изменились, и «к началу XX века под „малой войной“ стали понимать только партизанские действия, так что эти понятия стали синонимами, и выражение „малая война“ стало выходить из употребления»[53].

Но это мнение до сих пор разделяется не всеми. В частности, так толком и не понятно, кого же, собственно, следует называть партизанами 1812 года: отдельные части регулярных войск или же представителей народа, действовавших по своей инициативе, на свой страх и риск?

С одной стороны, «образ действий крестьян-партизан ничем решительно не отличался от способа действий армейских партий»[54].

С другой стороны, «разница в духовной или моральной стороне действий тех и других получается громадная»[55].

К сожалению, неразбериха в терминологии привела к тому, что понятия «партизанская война» и «народная война» стали отождествляться. В результате армейские партизаны, в том числе и офицеры с подходящими (русскими) фамилиями, оказались в числе героев «народной войны». Их действия, если таковые имели место, описывались в мельчайших деталях, об иных же говорились одни лишь общие слова.

Эти «недостатки» советские историки убрали усилиями своей фантазии. Например, Н. Ф. Гарнич уверял, что «едва враг переступил границу, как в Литве, Белоруссии и на Украине возникла народная, партизанская война».

Полковник П. А. Жилин добавил к этому, что будто бы «в районе Витебска, Орши, Могилева отряды крестьян-партизан совершали частые дневные и ночные налеты на обозы противника, уничтожали его фуражиров, брали в плен французских солдат».

Ну, а Е. В. Тарле для «научного обоснования» мифа о народной войне не постеснялся приводить легенды типа истории с некоей «партизанкой» Прасковьей, которая «одна напала с вилами на шестерых до зубов вооруженных французов, троих из них убила, а троих обратила в бегство». Наверное, окажись у Кутузова два-три батальона таких Прасковий, он бы и Бородинское сражение легко выиграл.

В связи с этим историк А. И. Попов вынужден констатировать:

«Эти авторы приписали мифическим „крестьянам-партизанам“ то, что в реальности осуществляла отступавшая русская армия. Подвиги мирных жителей создавались советскими сочинителями буквально из ничего. Иные из них не брезговали и откровенной ложью».

* * *

Военный историк Карл фон Клаузевиц различает понятия «партизаны» и «народная война». В своей фундаментальной работе «О войне» он пишет, что партизаны «совершают смелые марши и нападают со своими маленькими отрядами на мелкие неприятельские гарнизоны, транспорты, передвигающиеся взад и вперед команды, ободряют взявшуюся за оружие часть населения и соединяются с ней для отдельных предприятий».

К этому он добавляет, что подобные отряды «скорее должны быть многочисленны, чем сильны, и так организованы, чтобы было возможно объединение нескольких отрядов для выполнения более крупных предприятий».

Если следовать логике Клаузевица, партизаны — это небольшие армейские отряды, отличающиеся от некоей «взявшейся за оружие части населения». Но тогда — что же такое это последнее? Это могут быть и организованные из гражданского населения «дружины самообороны», и «партии поселян», и «внутреннее охранное войско», которое охраняет ту или иную территорию не только от противника, но также от русских мародеров.

В. И. Боярский в специальном исследовании о партизанах четко различает понятия «партизанство-повстанчество» и «партизанство войскового типа».

Он же пишет:

«Партизанство есть первая возможность и первое средство слабейшей стороны вести самостоятельную борьбу».

* * *

На наш взгляд, партизаны и партизанская война (партизанство) — это, как говорится, две большие разницы. Партизанская война — это удары по тылам противника, мелкие неожиданные нападения, засады и т. д. Такую войну может вести как гражданское население, так и армия. Так, например, воевали против русских войск в русско-шведской войне 1808–1809 гг., но тогда против русских так воевала армия, а армия — это не партизаны в классическом современном понимании этого слова.

Партизанами (партизанами-повстанцами) же уже давно принято называть «вооруженные отряды гражданского населения, которое действует против врага».

В связи с этим армейские отряды, воевавшие в тылу Великой армии Наполеона, вели партизанскую войну, но не были партизанами. Это скорее были отряды регулярной армии, выполнявшие специальные диверсионные задания.

Соответственно самый знаменитый ныне русский герой-партизан 1812 года, подполковник Ахтырского гусарского полка Денис Давыдов, строго говоря, не был партизаном. Просто он за пять дней до Бородинского сражения предложил князю Багратиону идею диверсионного отряда, который действовал бы в тылу неприятельской армии.

Д. В. Давыдов написал тогда князю Багратиону:

«Ваше сиятельство! Вам известно, что я, оставя место адъютанта вашего, столь лестное для моего самолюбия <…> имел предметом партизанскую службу и по силам лет моих, и по опытности, и, если смею сказать, по отваге моей <…> Вы мой единственный благодетель; позвольте мне предстать к вам для объяснений моих намерений; если они будут вам угодны, употребите меня по желанию моему и будьте надежны, что тот, который носит звание адъютанта Багратиона пять лет сряду, тот поддержит честь сию со всею ревностию, какой бедственное положение любезного нашего Отечества требует».

Быстрые успехи Дениса Давыдова, безусловно, сделали его героем войны, но не сделали партизаном. Он как был офицером-дворянином, служившим в армии, так им и остался, дослужившись в конечно итоге до чина генерал-лейтенанта.

* * *

К сожалению, в нашей переполненной всевозможными фальсификациями истории не стали героями-партизанами войны 1812 года генерал Винценгероде, полковник Бенкендорф, майор Прендель и некоторые другие. Наверное, у них просто были «не те» фамилии. То ли дело — Денис Давыдов, Ермолай Четвертаков и Герасим Курин!

Но Денис Давыдов, как мы уже говорили, пришел со своим предложением к князю Багратиону за несколько дней до Бородинского сражения.

22 августа вечером Багратион вызвал к себе Давыдова и сказал ему, передавая мнение Кутузова:

— Светлейший согласился послать для пробы одну партию в тыл французской армии, но, полагая предприятие это неверным, определяет на него только 50 гусар и 150 казаков, он хочет, чтоб ты сам взялся за это.

Давыдов вспылил:

— Вы уже знаете, князь, что я готов, но людей мало!

На что последовал ответ:

— Он более не дает.

Вот такой состоялся любопытный диалог, результатом которого стал следующий документ:

ИНСТРУКЦИЯ

Ахтырского гусарского полка господину подполковнику Давыдову. С получения сего извольте взять сто пятьдесят казаков от генерал-майора Карпова и пятьдесят гусар Ахтырского гусарского полка. Предписываю вам употреблять все меры, беспокоить неприятеля со стороны нашего левого фланга и стараться забирать их фуражиров не с фланга его, а в средине и в тылу; расстраивать обозы, парки, ломать переправы и отнимать все способы; словом сказать, я уверен, что, сделав вам такую важную доверенность, вы почтитесь доказать вашу расторопность и усердие и тем оправдаете мой выбор; впрочем, как и на словах я вам делал мои приказания, вам должно только меня обо всем рапортовать, а более никого; рапорты же ваши присылать ко мне тогда, когда будете удобный иметь случай, о движениях ваших никому не должно ведать, и старайтесь иметь их в самой непроницаемой тайности. Что ж касается до продовольствия команды вашей, вы должны иметь сами о ней попечение.

Генерал от инфантерии князь Багратион.

Подчеркнем еще раз, что происходило все это 22 августа (3 сентября) 1812 года. При этом отряд того же Фердинанда фон Винценгероде был отряжен Барклаем де Толли для действий в тылах противника еще под Смоленском. Таким образом, первый армейский партизанский отряд был создан в конце июля, и именно перу Барклая де Толли принадлежит первая инструкция о действиях партизан в тылу врага.

19 (31) августа генерал Винценгероде уже докладывал:

ИЗ ДОНЕСЕНИЯ НАЧАЛЬНИКА ОТДЕЛЬНОГО ОТРЯДА

ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА Ф. Ф. ВИНЦЕНГЕРОДЕ АЛЕКСАНДРУ I О ДЕЙСТВИЯХ ЕГО ОТРЯДА

Положение неприятельской армии, на левом фланге и в тылу коей находится уже несколько недель мой малой корпус и которую храбрые казаки мои обеспокоивают и день и ночь, конечно, не очень блистательно. На всех дорогах находятся шайки грабителей и мародеров французской армии, часто даже под предводительством их офицеров; они весьма дурно одеты, совсем почти оборваны, дурно кормлены и конные имеют весьма плохих лошадей, и ежели их атакуешь решительно, то они почти не защищаются. В продолжение 10-и или 12-и дней я взял 300 человек в плен, в числе коих 10 офицеров, и все оное не стоило нам 30-и человек убитыми и ранеными <…>

В найденных бумагах на адъютанте генерала Пино, которой следовал с донесениями в главную квартиру французской армии, с удовольствием усмотрел я, что неприятель полагает, что мой корпус составлен из 1000 кирасир, 1000 драгун и 3000 казаков, хотя он состоит только из 1300 человек.

Тем не менее советский историк Л. Г. Бескровный выдает нам по этому поводу потрясающий пассаж: «В конце августа кроме отряда Давыдова был сформирован также отряд Винценгероде, в который вошло 3200 человек».

В конце августа?.. Также?.. С точки зрения исторической справедливости это выглядит примерно так же, как Абрам Исаакович Левин «повторил подвиг Александра Матросова» на целый год раньше самого А. М. Матросова (первый закрыл своим телом амбразуру немецкого дзота 22 февраля 1942 года, а второй — 27 февраля 1943 года).

Тем не менее именно Дениса Давыдова Е. В. Тарле, а вслед за ним и многие другие историки называют «главным пионером партизанского движения».

На самом же деле отряд Винценгероде уже в первых боях в районе Витебска взял около тысячи пленных. Соответственно именно Фердинанда Федоровича, начавшего службу в гессенской и австрийской армиях, но в 1797 году перешедшего на русскую службу, следует (абстрагируясь от терминологических игр) считать первым партизаном войны 1812 года.

Этот человек, кстати, при вступлении Наполеона в Москву занял со своим отрядом Тверскую дорогу. Узнав, что Наполеон, уходя из Москвы, приказал маршалу Мортье взорвать Кремль, он отправился к нему для переговоров, но был взят в плен. И его едва не расстреляли, так как он был родом из Гессена, входившего в состав Вестфальского королевства Жерома Бонапарта. Только личное вмешательство императора Александра спасло Винценгероде от смерти.

Еще один из упомянутых героев звался Виктором Антоновичем Пренделем, происходил он из тирольских дворян и свободно владел восемью языками. Этот человек родился в 1766 году, в войне 1812 года он сражался под Смоленском, а потом поступил в распоряжение генерала Винценгероде, а несколько позже сам стал командовать армейским партизанским отрядом. За отличие в этом он был пожалован чином подполковника.

Ну, и конечно же нельзя не отметить графа Александра Христофоровича Бенкендорфа, будущего шефа жандармов и начальника так называемого Третьего отделения. Войну 1812 года он начал флигель-адъютантом при императоре Александре, осуществляя связь главного командования с армией князя Багратиона. Затем он командовал авангардом отряда генерала Винценгероде, а после ухода Наполеона из Москвы был назначен ее комендантом. В разных делах он взял в плен трех генералов и более шести тысяч нижних чинов.

В своих «Записках» А. Х. Бенкендорф потом написал, что отряд генерала Винценгероде состоял из Казанского драгунского и трех казачьих полков. Конечно же это были регулярные войска, и их целью, согласно плану Барклая де Толли, было сохранение сообщения между главной армией и войсками генерала Витгенштейна, а также защита определенной территории от мародеров и рассылаемых противником фуражиров. Первый бой «партизан» Винценгероде имел место 26 июля (7 августа), когда у села Озерок были взяты в плен один офицер и 18 французских гусар.

Потом полковник Бенкендорф во главе драгунского полка атаковал французов у Велижа, а сам Винценгероде 7 (19) августа явился к воротам Витебска, приведя в ужас оставленный там для обороны французский отряд. После же Бородинского сражения отряд Винценгероде передислоцировался к Рузе и Звенигороду.

Очевидно, что все это делалось задолго до того, как стал практиковать «партизанство войскового типа» Д. В. Давыдов.

При этом, если говорить строго, ни Бенкендорф, ни Винценгероде, ни высшее командование нигде не приравнивают их отряд к отрядам армейских партизан, даже когда отдельные партии из их «летучего корпуса» и занимаются партизанской работой: транспорты, мародеры, обозы и т. п.

Одним из выдающихся подвигов Д. В. Давыдова стало дело 28 октября (9 ноября) под Ляховым, где он вместе с другими армейскими отрядами взял в плен почти двухтысячный отряд генерала Ожеро. Однако не надо путать партизанскую войну и партизан как таковых. Генерал Винценгероде, полковник Бенкендорф, майор Прендель, подполковник Давыдов и многие другие вели партизанскую войну, но не были никакими партизанами — они являлись офицерами регулярной армии, выполняющими спецзадание.

К сожалению, для советской «куртизанки-истории» нужны были герои только с русскими именами и фамилиями, а посему все сейчас знают Давыдова и Сеславина (хотя бы по названиям московских улиц), и почти никто не знает Винценгероде и Пренделя. Но в любом случае, все они были офицерами регулярной армии, а их отряды логичнее считать армейскими диверсионными группами. Что же касается советских историков-пропагандистов, то они, «видя явный недостаток в героях-партизанах, сделали партизаном и Давыдова».

Про обладателей же неправильных фамилий вообще было забыто, как будто бы их и не существовало вовсе. Дошло до того, что в известной книге о войне 1812 года писателя М. Г. Брагина маршрут движения небольшого отрядика Дениса Давыдова был обозначен такими же стрелками на карте театра военных действий, как и маршруты армий и корпусов. Ничего, кроме смеха, это вызывать не может.

А что же крестьяне? Неужели они вообще не принимали участия в войне? Нет, принимали, но вот каким образом?

Классические партизаны были, но в основном лишь в Смоленской губернии. Здесь крестьяне очень быстро расстались с надеждами на то, что Наполеон освободит их от крепостного права. Впрочем, все говорит о том, что Наполеон и не собирался этого делать. С другой стороны, крестьянам страшно досаждали фуражиры и мародеры Великой армии. И им, естественно, оказывали активное сопротивление.

Еще многие крестьяне убегали в леса при приближении французской армии зачастую просто со страху, а не от какого-то великого патриотизма.

Французский генерал Арман де Коленкур после войны написал в своих «Мемуарах»:

«Армия могла питаться лишь тем, что добывали мародеры, организованные в целые отряды; казаки и крестьяне ежедневно убивали наших людей, которые отваживались отправиться на поиски».

Но вот можно ли это назвать полноценной партизанской войной, направленной против захватчиков? Ведь если быть предельно честными, то надо упомянуть обо всех мародерах, а не только о французских. Естественно, что с подачи советских и российских историков в русской армии якобы мародеров не было. Оказывается, были, да порой и побольше, чем во французской.

Происходило это, в частности, по причине того, что продовольственные службы русской армии работали из рук вон плохо, а посему солдаты часто голодали, и это приводило к грабежам.

Историк М. Н. Покровский пишет:

«Грабежи не прекращались; грабили и около Вильны, и около Витебска, и под Смоленском, и под Москвой: и не грабить было нельзя, ибо солдатам надо было что-нибудь есть. Надо прибавить, что если солдаты грабили просто под непосредственным давлением голода, то высшие чины грабили не меньше, но с большим комфортом и с меньшей опасностью».

В качестве примера приведем запись в дневнике шефа 13-го егерского полка генерал-майора В. В. Вяземского:

«Снабжали себя посредством чрезвычайной фуражировки — то есть без всяких раскладок, а что кто где нашел, то и берет. Сверх того выгоняли мужиков жать, молотить и молоть, и таким образом армия снабдила себя на десять дней».

Естественно, крестьяне возмущались подобными грабежами, но в первое время не решались вооружаться: боялись, как бы их потом не привлекли к ответственности. Но позже осмелели, тем более что получали от российской армии добро и даже командиров с оружием. Естественно, для действий против французов.

Именно так, кстати, прославилась Василиса Кожина, именем которой также названа одна из московских улиц. Ее портрет украшал и продолжает украшать учебники по истории.

Советский историк Н. Ф. Гарнич пишет:

«Бессмертную славу приобрела простая русская женщина Василиса Кожина — крестьянка Сычевского уезда Смоленской губернии, жена убитого французами старосты одной из деревень. Когда наступающие от Смоленска на Москву французы появились в Сычевском уезде, Василиса Кожина создала целый отряд из женщин, девушек и подростков».

И что характерно, толком описать, что же именно героического сотворил отряд Кожиной, никто никогда не мог. Просто писали, что, мол, героическая женщина создала отряд партизан из детей и женщин, нападала на отступающих французов, брала пленных и сдавала их в русскую армию. Безоружные женщины и дети против вооруженных солдат?! Что же там за солдаты были? Скорее всего замерзшие и больные, отставшие от обозов?

Ю. А. Дубов по этому поводу иронизирует, говоря о Наполеоне:

«По-настоящему его могла бы напугать разве что Василиса Кожина, но очевидная малочисленность ее боевой единицы вряд ли серьезно повлияла на поведение победителя при Маренго и Аустерлице».

Скорее всего «партизанка Василиса Кожина» — это обычная легенда, приумноженная пропагандистскими мифами. И «нет никаких документов, подтверждающих посещение Кожиной Кутузова, который якобы лично наградил ее медалью. Ну, а брать в плен замерзших, голодных и больных наполеоновских солдат во время их отступления через Смоленск в самом деле могли и дети с женщинами, вооруженные вилами и косами; возможно, что этим они и занимались. Скорее отряд Кожиной был „Армией спасения“, ибо обмороженных и больных солдат „партизаны“ спасали от неминуемой смерти на русском морозе. Такой отряд вряд ли можно назвать партизанским, но образ женщины-героя как нельзя лучше подходил для заметок в газетах»[56].

Безусловно, отдельные партизанские отряды, составленные из крестьян, были, но они защищали только свои деревни от фуражиров и мародеров всех национальностей. Однако «партизанское движение в войне 1812 года никак нельзя было назвать массовым. Если сравнить эту войну с войной 1654–1667 годов Речи Посполитой с Московией, то разница тут же бросается в глаза. Тогда 300-тысячная армия Алексея Михайловича Романова вторглась в земли Великого княжества Литовского, где ее встретило регулярное войско Литвы в 11 000 человек. Понятно, что литвины быстро потерпели поражение, их села, города подверглись уничтожению, щадили лишь тех, кто соглашался принять веру Москвы, но и таковым доставалось. Половина населения княжества была либо убита, либо угнана в плен, либо бежала. Но партизаны спасли свою страну. Они образовывали целые зоны, куда захватчики боялись даже нос сунуть. Ситуация была похожа на ситуацию 1944 года, когда в Беларуси действовали до 700 000 партизан. Именно такими были истинно отечественные войны. В 1812 году такого, увы, не наблюдалось»[57].

* * *

Итак, в 1812 году настоящих партизан-повстанцев было очень мало. Да, они тревожили французские обозы и были великолепными разведчиками, но не они «сломили хребет» захватчикам. Зато потом вовсю потрудились некоторые участники войны и историки-пропагандисты.

Мягко скажем, «преувеличения», допущенные некоторыми партизанами при описании своих собственных подвигов, вызвали суровую оценку со стороны будущего декабриста князя С. Г. Волконского, который и сам некоторое время командовал армейским партизанским отрядом. В своих «Записках» он, в частности, написал:

«Описывая партизанские действия своего отряда, я не буду морочить читателя, как это многие партизаны делают, рассказами о многих небывалых стычках и опасностях; и, по крайней мере, добросовестностью моей, в сравнении с преувеличенными рассказами других партизанов, приобрету доверие к моим запискам».

Даже советский историк Е. В. Тарле, много писавший о партизанской войне 1812 года, вынужден был признать, что «были преувеличения», и «умел при случае прихвастнуть» даже сам Денис Давыдов.

Кстати сказать, этот видный ученый, работавший в известное время и под влиянием известной политической конъюнктуры, описывая народную войну, предельно честно констатировал:

«В России крестьяне никогда не составляли целых больших отрядов, как это было в Испании, где случалось так, что крестьяне без помощи испанской армии сами окружали и принуждали к сдаче французские батальоны <…>

Французы видели, что если в России против них не ведется та самая народная борьба, как в Испании, то это прежде всего потому, что испанская армия была вконец уничтожена Наполеоном, и были долгие месяцы, когда только крестьяне-добровольцы и могли сражаться. А в России ни одного дня не было такого, когда была бы совсем уничтожена русская армия. И народное чувство ненависти к завоевателю и желание выгнать его из России могли проявляться организованнее всего в рядах регулярной армии».

«Оцените логику! — недоумевает журналист А. П. Никонов. — Крестьяне, мол, знали: где-то там существует русская армия, вот пусть она и разбирается с оккупантами, а наше дело маленькое. Вот если бы нам донесли, что армии нет, мы бы, конечно, тут же сорганизовались».

* * *

На самом деле сейчас гораздо честнее было бы сказать, что Наполеону нанесли поражение главным образом три русских «партизана»: Мороз, Дороги и Болезни.

В самом деле, ни регулярные войска, ни тем более партизаны так и не смогли что-то противопоставить гению Наполеона, а вот его Великая армия словно бы сама собой растворилась в бескрайних российских заснеженных просторах.

Для всех, кто сейчас скептически усмехнулся, советуем вдуматься в следующие слова А. П. Никонова: «Обыватели часто не верят, что какой-то там мороз может убить закаленную в боях армию, полагая это дешевой отмазкой проигравших. Просто привыкли люди, что армии уничтожаются другими армиями. Для тех, кто сомневается в том, что именно мороз уничтожил наполеоновскую армию, рекомендую зимой максимально возможно утеплиться, в двадцатиградусный мороз выйти из дома и пройти пешком хотя бы сто километров <…>

Если мне не изменяет память, полярный исследователь Амундсен говорил: „Ко всему можно привыкнуть. Только к холоду привыкнуть нельзя“. Холод деморализует и убивает быстрее, чем голод. А иногда и быстрее, чем пуля… Представьте такую фантастическую картину: температура вдруг упала до абсолютного нуля, то есть до минус 273 градусов по Цельсию. За сколько времени умрет армия? Численность армии в данном случае не важна: какова бы она ни была — хоть миллион, весь этот миллион народу перестанет существовать через считаные мгновения.

Разумеется, до абсолютного нуля градусов температура не падала, но зависимость смертности от температуры ясна — каждый следующий градус падения ускоряет смертность нелинейно, лавинообразно <… >

Можно быть большим храбрецом и героем в бою. Но я хочу, чтобы вы поняли, как убивает холод. И во что он превращает героев».

* * *

А теперь несколько слов о патриотизме русского народа.

«Солдаты наполеоновской армии, как и потом немцы в 1941-м, были просто шокированы той нищетой, в которой жили русские крестьяне. И полным отсутствием всех представлений о человеческом достоинстве. Генерал Компан писал, что во Франции свиньи живут лучше, чем люди в России»[58].

От такого крайне забитого народа трудно ожидать патриотического чувства в современном понимании этого слова.

Чтобы было понятно, рассмотрим некоторые факты.

После призыва императора Александра дать отпор врагу и собрать ополчение многие деревни выставляли в среднем от двух до четырех-пяти человек. Что же касается деревень Алмазово, Сергиевское, Никольское, Тимонино, Турабьево, Петровское, Кузьминки и Беседы, то оттуда вообще никто не пошел в ополчение.

Таких «уклонистов» было великое множество, да и состав «выставленных» часто не отвечал никаким требованиям. В основном в ополчение «жертвовали» людей больных, старых и увечных.

Да, среди дворянства имел место подъем патриотического духа. Особенно молодые юноши рвались в бой, но в деревнях и на хуторах бескрайних просторов России идти на войну никто особо не горел желанием.

В указе Александра I подчеркивался временный характер созываемого ополчения. Оно должно было быть устроено «из предосторожности в подкрепление войскам и для надежнейшего охранения Отечества».

При этом ратниками ополчения становились лишь помещичьи крестьяне. Они не могли выступать добровольно, так как право отбирать людей в ополчение принадлежало только помещикам. Один такой доброволец, правда, был известен, но его за самовольное оставление деревни арестовали и вернули хозяину. Патриотизм простолюдинов без барского одобрения, как видим, не только не поощрялся, но даже наказывался.

Крепостники-помещики же отправляли в ополчение (подчеркнем — отправляли силой) лишь тех своих крестьян, которые либо были беспробудными пьяницами, либо от которых в поместье просто не было никакого толку. Так, например, владелец тысяч крестьян граф В. Г. Орлов приказывал управляющему Усольской вотчиной:

«Наблюдать очередь между крестьянами в рекрутстве поставленную, пьяниц, мотов, непрочных для вотчины отнюдь не беречь, хотя бы и очереди не было».

То есть, получается, берите в «ваше» ополчение все, что самому не жалко. «Патриотический» подход, нечего сказать.

Моральный облик «добровольцев» также оставлял желать много лучшего.

Весьма характерный пример приводит ростовский купец М. И. Маракуев, оказавшийся в это время в Москве. В его дневнике есть следующая запись от 12 июля 1812 года:

«Император Александр приехал в Кремль, собралось огромное количество народа, и вдруг распространился слух о том, что прикажут запереть все ворота и брать каждого силой в солдаты. Едва эта молва промчалась, как чернь ринулась вон, и в несколько минут Кремль опустел. Из Кремля разнеслось эхо по всей Москве, и множество черного народа из нее разбежалось».

Как видим, несмотря на то, что власти успокаивали ополченцев, говоря, что служба будет лишь временной, люди все равно боялись, что служить придется 25 лет — и это при условии, что не убьют.

* * *

Как известно, в ближайших к театру военных действий 16 губерниях России, разделенных на 3 округа, был объявлен набор ополчения. Одновременно с этим в этих 16 губерниях шел сбор средств на ведение войны.

Военный историк М. И. Богданович делает следующую оценку:

«На основании имеющихся недостаточных сведений о пожертвованиях, сделанных шестнадцатью губерниями, участвовавшими в Ополчении 1812 года, оказывается общая сумма приношений свыше тридцати шести миллионов рублей; но можно безошибочно положить, что каждая из губерний, входивших в состав первых двух округов, пожертвовала не менее 4 миллионов рублей, а Санкт-Петербургская, Московская, Смоленская и Тульская губернии — гораздо более; из числа же губерний третьего округа Пензенская пожертвовала до 2,5 миллионов, а прочие, за исключением Казанской и Вятской, — до 1,5 миллионов рублей. По этому приблизительному рассчету, губернии, выставивив 220 тысяч ратников, пожертвовали деньгами, припасами и поставками около шестидесяти миллионов рублей».

Относительно численности ополчения имеются и другие цифры. Например, советский историк П. А. Жилин пишет:

«Общее число ополченцев всех трех округов составило 192 976 человек. Из почти 200-тысячной армии ополченцев 147 тысяч человек принимали непосредственное участие в борьбе с противником в период пребывания Наполеона в Москве».

По данным Л. Г. Бескровного, численность ополчения в этих трех округах превышала 205 тысяч человек.

По подсчетам В. И. Бабкина, «общая численность народного ополчения составила 420 297 человек».

А вот по информации Н. А. Троицкого, «присоединились к регулярной армии и начали боевые действия больше 120 тысяч ополченцев», остальные же «оставались в резерве и выполняли очень важные охранные функции».

Как видим, цифры весьма разнятся и (особенно у советских историков) большого доверия не вызывают. Однако даже если предположить, что ополченцев действительно было 220 000 человек, то это дает всего 0,53 % от общего населения России, которое (без Финляндии) в 1812 году составляло 41,36 млн человек.

При этом непосредственное участие в борьбе с Наполеоном принимало не более 150 000 ополченцев, а это дает лишь 0,36 % населения России. Так что и с этой точки зрения говорить о «всенародном подъеме» не приходится.

Руководство ополчением 1-го округа было поручено Ф. В. Ростопчину.

По данным Н. Ф. Гарнича, «в восьми губерниях Ростопчин собрал 125 496 человек ратников ополчения».

Скорее всего и эта цифра преувеличена, как преувеличена и общая численность ополчения. Но все равно губернатору Ростопчину нужно памятник ставить за то, что он все-таки умудрился собрать ополчение из самых сознательных и решительных москвичей, а некоторых и силой принудил.

К сожалению, в основном принуждали силой, а настоящих добровольцев было крайне мало, ведь люди понимали: случись что, потом ни от кого ни помощи, ни благодарности не дождешься.

Будущий декабрист Д. И. Завалишин записал слова одного из таких «добровольцев»:

«Вот если бы, господа, вы нам тогда сказали, что будет сбавка службы, да не будут загонять в гроб палками, да по отставке не будешь ходить с сумой, да детей не будут бесповоротно брать в солдаты, ну, за это бы и мы пошли».

Вот такой был в 1812 году народный патриотизм. Да и трудно было бы ожидать чего-то иного от совершенно бесправных людей.

* * *

Отметим, что губернии, не вошедшие в число шестнадцати «избранных», делали пожертвования деньгами, провиантом и оружием.

М. И. Богданович утверждает:

«Из дошедших до нас сведений об этой славной эпохе можно заключить, что приношения губерний, не вошедших в состав трех округов Ополчения, простирались на сумму не менее 25 миллионов рублей. Но как многие из пожертвований в натуре не оценены и даже не помещены в имеющихся ведомостях, то нет сомнения в том, что эти поставки вместе с денежными приношениями превышали показанное число по крайней мере в полтора раза».

Он же делает окончательный вывод:

«Следовательно, Россия, несмотря на несколько наборов, сделанных в продолжение 1811 года и первой половины 1812 года, несмотря на разорение неприятелем многих областей империи, <…> принесла на пользу общую не менее ста миллионов рублей».

Н. А. Троицкий называет аналогичную цифру:

«В целом же население страны пожертвовало 100 млн рублей, то есть сумму, равную всем военным расходам империи на 1812 год по государственному бюджету».

Больше всех дала Смоленская губерния, принявшая на себя основной удар Наполеона — 9,8 млн рублей. Тульская губерния собрала 4,5 млн рублей, Московская — 4,3 млн рублей, Петербургская — 4 млн рублей.

Естественно, вклад удаленных от театра военных действий губерний России был гораздо меньшим.

Например, Псковская губерния, освобожденная от участия в ополчении, сделала следующие пожертвования: муки — 127 000 четвертей[59]; овса — более 36 000 четвертей; сена — до 200 000 пудов; рогатаго скота — более 6000 штук; лошадей кавалерийских, артиллерийских и подъемных — 983; вина — 400 бочек; тулупов и полушубков — 15 434. Сверх того, граждане городов Псковской губернии пожертвовали 69125 рублей; духовенство Псковской епархии — 12 313 рублей. Провиант и фураж доставлялся к войскам на обывательских подводах, которых постоянно было в движении до ста тысяч.

Лифляндия дала гораздо больше: «вооружение и содержание конного полка стоило дворянству 392 942 рубля. Вообще же добровольные приношения и поставки, вместе со снаряжением рекрут, простирались в 1812 году до 2 618 902 рублей».

Кроме того, М. И. Богданович приводит следующие данные:

Эстляндия «пожертвовала на военные надобности 593 902 рубля».

Астраханская губерния дала 546 574 рубля.

Таврическая губерния собрала 679 161 рубль (по другим сведениям — 756 000 рублей).

жители Одессы «в короткое время собрали 300 000 рублей».

различными сословиями Курской губернии пожертвовано «более миллиона рублей».

Цифры эти в сумме выглядят весьма серьезно, но не надо забывать, что деньги на войну давали в основном богатые купцы и помещики. Но, жертвуя миллионы, они их вскоре же возвращали, втридорога сбывая свои товары.

Сделать это было несложно, так как именно им принадлежали все подряды на поставку продовольствия и фуража для армии. Аналогичным образом поступали в 1812 году и фабриканты, которые наживали «упятеренный рубль на рубль», то есть 500 % прибыли.

Так, кстати, делали многие. В результате завышение цен, например, на сахар привело к тому, что в 1812 году он сделался «недоступной роскошью». По Тверской губернии стоимость 1 пуда сахара увеличилась с 48 рублей в 1807 году до 86 рублей в 1812 году.

В не меньшей степени процветало и воровство, и якобы собранные для нужд армии миллионы уходили куда угодно, но не в армейские кассы.

Просто вопиющий в этом смысле случай приводит в своих «Записках» генерал А. П. Ермолов. По его словам, генерал-провиантмейстер Лаба докладывал военному министру, что в Велиже был сожжен склад, в котором содержалось несколько тысяч четвертей овса и 64 000 пудов сена. Все это якобы было сделано с похвальным намерением лишить противника возможности воспользоваться всем этим. Но потом выяснилось, что все это обман, совершенный с целью наживы: склад сожгли пустой, а деньги из казны были положены в карман. На это генерал Ермолов сказал, что «за столь наглое грабительство достойно бы вместе с магазином сжечь самого комиссионера».

Подобных случаев было великое множество. Это дало историку Е. В. Тарле полное право написать следующие горестные слова:

«Интендантская часть была поставлена из рук вон плохо. Воровство царило неописуемое».

Что же касается радикального предложения генерала Ермолова, то оно было бесполезно: «нельзя же было сжечь все провиантское ведомство в полном личном составе».

* * *

В 1812 году крепостное крестьянство составляло около 44 % населения империи (23 млн человек). Условия жизни большинства крепостных были просто чудовищными, и, говоря о народном патриотизме в 1812 году, многие историки активно замалчивают реалии крепостного права, всячески стараясь его приукрасить.

Для чего? Для создания все того же мифа о «дубине народной войны».

На самом же деле люди были крайне недовольны своим положением и своими господами. Соответственно и в 1812 году помещики больше опасались не французов, а бунта своих крепостных. Например, генерал Н. Н. Раевский писал в конце июня 1812 года своему дяде графу А. Н. Самойлову:

«Я боюсь прокламаций, чтобы не дал Наполеон вольности народу, боюсь в нашем краю внутренних беспокойств».

В результате очень многие из помещиков просто убегали из своих деревень в столицы и в губернские города.

Что касается Наполеона, то он прекрасно понимал все это и даже писал своему пасынку генералу Эжену де Богарне:

«Дайте знать, какого рода декрет и прокламацию можно было бы издать, чтобы возбудить восстание крестьян в России и привлечь их на свою сторону».

Находясь в Москве, Наполеон приказал разыскать в уцелевших архивах и частных библиотеках все, что касалось Пугачевского бунта. Особенно его интересовали последние воззвания Емельяна Пугачева. Писались даже проекты подобных воззваний к русскому народу. Впрочем, дальше разговоров и проектов дело не пошло.

Выступления крестьян против своих господ шли и без усилий со стороны Наполеона. Например, в 1961 году историки подсчитали, что в 1812 году было 67 антикрепостнических восстаний, но цифра эта вновь сильно занижена и нуждается в уточнении.

В частности, известно антикрепостническое восстание ратников Пензенского ополчения, имевшее место в декабре 1812 года в трех городах губернии — Инсаре, Саранске и Чембаре.

Начальником Пензенского ополчения был отставной генерал-майор Н. Ф. Кишенский. А поводом к восстанию послужил вдруг распространившийся среди ратников слух о том, что будто бы существует царский указ, объявлявший волю всем участникам войны, но командиры-дворяне этот указ скрывают.

Была и еще одна серьезная причина недовольства ратников: их ужасно кормили.

Это и послужило основной причиной для восстания. Были произведены погромы: разграблено имущество дворян, купцов и разночинцев. При этом ратникам активно помогали местные жители.

На подавление восстания были посланы регулярные войска. В результате главные участники волнений (всего более 300 человек) были подвергнуты наказаниям шпицрутенами, палками и кнутами.

«Три дня лилась кровь виновных ратников, и многие из них лишились жизни под ударами палачей! Из уцелевших, оставшихся после наказания ратников, часть отправлена в каторжную работу, часть — на поселение, а другие — на вечную службу в дальнейшие сибирские гарнизоны»[60].

* * *

В конце концов, как мы уже понимаем, Наполеон отказался от мысли попытаться спровоцировать бунт российских крестьян. В речи, произнесенной им перед Сенатом 20 декабря 1812 года, он сказал: «Война, которую я веду, есть война политическая <…> Я хотел избавить Россию от тех зол, которые она сама себе причиняла. Я мог бы вооружить против нее часть ее собственного населения, провозгласив освобождение крестьян <…> Много деревень меня об этом просило. Но когда я узнал грубость нравов этого многочисленного класса русского народа, я отказался от этой меры, которая предала бы смерти, разграблению и самым страшным мукам много семейств».

И без его усилий после вторжения Наполеона настроение крестьянства было далеко не в пользу защиты Отечества. И лишь потом, убедившись, что французы тоже грабят, а воли не дают, крестьяне уходили в лес. «Таковых позже назовут партизанами. Хотя эти партизаны (а правильней — разбойники) с большим удовольствием убивали не французов, а своих господ и управляющих»[61].

И это предположение совсем не выглядит голословным. Например, Д. М. Волконский в своем дневнике от 10 сентября 1812 года дал нам следующее свидетельство:

«Я поехал один в дрожках <.. > Заехал на дороге в кабак узнать, тут ли дядя, нашел пьяного унтер-офицера, который доказал своей мне грубостью, сколь народ готов уже к волнениям».

Или вот такой факт: помещики со всех сторон стали обращаться к витебскому губернатору генералу Шарпантье с просьбой прислать охрану для их защиты от крестьян, которые грабили помещичьи дома и дурно обходились с самими помещиками.

Следует отметить, что император Александр задолго до войны «принял меры предосторожности против своего народа: видя, что война с французами неизбежна, и опасаясь волнений, он распорядился для их подавления заранее разместить в каждой губернии карательные отряды „по полубатальону в 300 человек“.»

И в самом деле, крестьянские волнения полыхали в 1812 году повсюду.

«Крестьяне помогали неприятелю отыскивать фураж и скрытое имущество, а то так даже и пускались на открытый грабеж господских домов. Тут и там крестьяне отказывались давать лошадей под господ»[62].

Возмущения крестьян против помещиков и поджоги их имений имели место в Минской губернии. Там крестьяне, бежав в леса, составили несколько отрядов для нападений на хлебные амбары и имения местных помещиков. Французский губернатор города Борисова, отвечая на просьбы этих помещиков, уже в конце июля вынужден был выслать в Есьмонскую волость карательный отряд.

Крестьянские волнения происходили и в Витебской губернии, где большой ропот вызвал рекрутский набор. Впрочем, о нем один чиновник высказался так: «Кажется, оный происходит более от самих помещиков, как будто для того, чтобы возбудить в крестьянах более ненависти».

В июле 1812 года имело место волнение на границе Смоленской и Витебской губерний.

В Тверской губернии в Едимоново — имении барона Корфа — крестьяне, после взятия Москвы, поговаривали: «Придет Бонапарт, нам волю даст, и мы господ знать не хотим».

Даже в Московской губернии имели место волнения крестьян. Например, в одном имении в окрестностях Можайска крестьяне убили управляющего-шотландца, разграбили, сожгли дом помещика и разбежались по лесам и соседним деревням. А в имении графа М. А. Дмитриева-Мамонова два крестьянина убеждали товарищей, что они не принадлежат уже графу, так как Бонапарт в Москве, и теперь он их государь.

В Архангельском, в имении князя Н. Б. Юсупова, где владелец собрал прекрасную коллекцию произведений искусства, крестьяне усыпали сады обломками статуй из каррарского мрамора работы знаменитых итальянских скульпторов. Спокойствие было восстановлено лишь отрядом конной полиции.

Граф Ф. В. Ростопчин в сентябре 1812 года доносил Александру I, что многие крестьяне Московской губернии утверждают, что они либо свободны, либо подданные Наполеона.

Кроме описанных волнений, в 1812 году были отмечены случаи неповиновения властям в Костромской, Калужской, Орловской, Нижегородской, Казанской, Саратовской и других губерниях.

Согласно свидетельству Поля Дюкре де Пассенанса, француза, жившего в то время в России, «до прихода французов в Москву и после их ухода из этого города крестьяне сожгли множество помещичьих домов и произвели весьма большие беспорядки с целью добыть себе свободу».

Конечно же были восстания и на оккупированных территориях. Более того, эти территории были буквально охвачены «антикрепостническим пожаром», а крестьяне там бунтовали против своих помещиков практически повсеместно.

* * *

Итак, война с Наполеоном, как лакмусовая бумажка, наглядно продемонстрировала истинное отношение большинства крестьян к своим хозяевам и что в принципе любой завоеватель может быть расценен рабом как освободитель.

Что же касается помещиков и дворян-душевладельцев, то они встретили вторжение Наполеона с разными чувствами. Вооружения своих крестьян они боялись, а сами воевать не особенно стремились. Про купцов и говорить не приходится: в 1812 году «вдруг» произошел резкий рост цен на все товары. Для этих людей всегда главное было — заработать. И особенно сильно спекулировали на вооружении. Например, до воззвания Александра I о созыве ополчения сабля в Москве стоила 6 рублей и дешевле, а после воззвания и учреждения ополчений — 30 и 40 рублей, ружье тульского производства до воззвания царя стоило от 11 до 15 рублей, а после — 80 рублей, пистолеты повысились в цене в пять-шесть раз. Купцы видели, что голыми руками отразить неприятеля нельзя, и бессовестно воспользовались этим случаем для своего обогащения.

Что касается дворянства, то оно, конечно, было настроено патриотически, но его патриотизм «увязал в корысти».

Например, московские дворяне «сгоряча» пообещали царю пожертвовать 3 млн рублей, но потом выяснилось, что 500 тысяч из них собрать «в скорости не можно», и часть денег вносилась силком еще в 1814 году.

Иные из горе-патриотов позволяли себе говорить: «У меня всего на все тридцать тысяч долгу: приношу их в жертву на алтарь Отечества».

Да что там какие-то «иные», если даже царский брат Константин Павлович в 1812 году представил для армии 126 лошадей, потребовав за каждую 225 рублей. Экономический комитет ополчения засомневался, посчитав, что лошади такого качества таких денег не стоят, но император Александр отдал приказ, и Константин Павлович «получил 28 350 рублей сполна». Затем, правда, 45 лошадей были «застрелены немедленно, чтобы не заразить других, 55 негодных велено было продать за что бы то ни было», и лишь 26 лошадей были причислены в Екатеринославский полк.

В связи с этим просто смешными кажутся заявления вроде того, что «общенациональный подъем народных масс, выступивших на защиту Отечества, стал главной причиной победы России в войне 1812 года».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.