ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Новенькая, вышедшая в свой первый рейс нефтеналивная самоходная баржа, или, как ее числили по документам пароходства, «НС-1», стояла третий час у причала Ханты-Мансийска и невольно притягивала к себе взгляды прохожих. Пожилые речники и степенные рыбаки, повидавшие на своем веку много всяких судов, окидывали понимающим взглядом необычный корпус из стальных листов, своеобразную оснастку баржи. Даже лощеные матросы с пассажирского теплохода и те с тайной завистью поглядывали на самоходку, на непривычную спецодежду команды. А пронырливые мальчишки, успевшие побывать на палубе баржи, разнесли по городу новость: «Самоходка идет за первой нефтью!»

Эту новость под большим секретом им выдал помощник рулевого, практикант Александр Чекашов, которого дружки по мореходному училищу звали просто Санька Чекаш. В свои неполные шестнадцать лет он просто не мог хранить такую тайну. Впрочем, и тайны-то особой не было, ибо каждый шевелящий мозгами понимал, глядя на баржу, для каких грузов она предназначена.

Санька хотел казаться солидным, он хмурил белесые брови, выгоревшие на солнце и морозе, старался не делать резких движений и, подражая первому штурману, рыжеусому здоровяку Ивану Терентьевичу, ходил по дощатому настилу причала вразвалочку и топырил в стороны острые локти. А на его округлом, слегка скуластом лице, обильно усыпанном веснушками, в его светлых голубых глазах светились неподдельная радость и мальчишеская гордость.

Санька, как и большинство членов команды, старался далеко не отлучаться от самоходки. Он даже не пошел в город, который возвышался на взгорье и был чем-то похож на Тобольск, если, конечно, не брать в расчет кремль. Правда, Иван Терентьевич утверждал, что Ханты-Мансийск чище и в нем больше порядку, чем в Тобольске, хотя тот и был в давние времена столицею всей Сибири. Да и люди, по его мнению, тут более спокойные и рассудительные. Санька не спорил с первым штурманом, однако и не соглашался с ним. У Чекаша имелось свое мнение и насчет красоты, и насчет городского населения. Санька до четырнадцати лет жил в Тобольске, любил этот город, гордился его историей и считал красивее областного центра, в который переехали его родители. Что уж тут говорить о каком-то Ханты-Мансийске, если он и городом-то стал называться совсем недавно…

Санька не спеша шагал по причалу, останавливался возле моряков, прислушиваясь к разговорам.

— Говорили, что мы первыми пойдем за нефтью, а в Усть-Юган уже ушел «Ермак».

— Не может быть!

— Утром, говорят, здесь заправлялся.

— Иди ты!..

— Вот те на!.. «Ермак» пойдет флагманом.

У Саньки от этих слов похолодело внутри. Как же так? Почему не мы? Про самоходку в газетах писали, что она будет первой в сибирском нефтеналивном флоте. На судостроительном заводе рабочие трудились в три смены, спешили закончить корабль к намеченному сроку. Это был первенец завода, подарок трудового коллектива. С открытием сибирской нефти судостроители переоборудовали верфи, приступили к сооружению целого флота для перевозки «черного золота»… Санька помнит, как они осматривали свою самоходку, которая стояла у причала, отливая на солнце серебром окраски. Сварщики еще приваривали какие-то трубы, электрики тянули проводку. А команду уже вели по кораблю, знакомя с внутренним устройством, с оборудованием для нефтяной навигации. Потом изучали схему расположения танков, учились быстро перекрывать вентили, чтобы жидкость равномерно заполняла баржу, чтоб не было крена в одну сторону. Осваивали газоанализаторы, специальные закрытые фонари. Тренировались по «задымлению» танков, чтобы внутри каждого был определенный процент углекислого газа; тогда уменьшается опасность воспламенения, взрыва нефти. На занятиях по технике безопасности морякам рассказывали о том, как из-за чьей-то небрежности и беспечности бывали взрывы в танках нефтеналивных судов, вспыхивали пожары. И тогда кто-то из команды сказал, что самоходка вроде пороховой бочки. Работа на таком корабле весьма рискованная. А Санька с детства любил риск, и ему по душе такая жизнь, полная опасности… Он видел по лицам матросов, что им служба нравится. Все недели до выхода в рейс команда жила счастливым ожиданием предстоящего похода. И вдруг такое!..

Тут на причале появился Иван Терентьевич. Он ходил в город. Санька метнулся навстречу штурману:

— Когда отплываем?

— Погодь, надо сперва бензин слить.

Самоходка привезла сюда, в Ханты-Мансийск, бензин. Его перекачивали в объемистые резервуары, которые возвышались металлическими серебристыми пузырями неподалеку от берега.

— Уже заканчивают, Иван Терентьевич.

— Сейчас придет капитан и даст команду.

— Значит, Иван Терентьевич, мы будем первыми? — Санька выпалил свой главный вопрос быстро и настороженно.

— Возможно, мы, возможно, и другие. Вопрос еще окончательно не решен, и потому наш капитан в окружкоме партии находится, там прямая связь с обкомом.

— А тут треп идет, что «Ермак» уже ушел и он будет флагманом в караване.

— Что ушел, знаю. А будет ли он флагманом каравана, — пока еще вопрос. Понятно, салажонок?

— Понятно! — бодро ответил Санька.

Чекаш снова повеселел. Если вопрос еще не решен, а капитан Лукин в окружкоме, то все может повернуться самым лучшим образом. Капитан сумеет постоять за судно!

Причалы Ханты-Мансийска, как и все причалы северных рек в первые дни навигации, завалены различными грузами: ящиками, контейнерами, мешками, бочками, деталями сборных домов, штабелями досок и бревен, разобранными машинами, трубами, деталями буровых вышек… Тут же вагончики для жилья, новенькие транспортеры, грузовики. Одни грузы под навесом, другие укрыты брезентом, и возле них расхаживают сторожа, а третьи лежат под открытым небом, и по ним лазят местные мальчишки, играют в прятки. Санька с большой охотой присоединился бы к ним, однако на нем спецодежда, и она обязывает держаться подобающим образом.

Они на самоходке идут за первой нефтью! Значит, они вроде бы тоже первооткрыватели, подумал Санька. Но им все же легче, чем геологам-разведчикам, которые нашли здесь нефть. И Санька вспомнил вчерашний спор в кают-компании.

В газетах было напечатано о присуждении Ленинских премий ученым-геологам. Лауреатами стали начальник геологоразведочной партии, крупные специалисты из Москвы и области. В этот вечер Санька впервые услыхал имя Фармана Далманова. Кто-то из ребят удивился, что этого самого Фармана (видно, нерусский, подумал тогда Санька) не оказалось среди награжденных. А он, якобы, и есть самый первый разведчик нефти в этих краях. Ребята спорили до хрипоты, пока на шум не пришел капитан Лукин. Он сказал так: «На фронте тоже не сразу награду героям вручали. Но она, награда, и через много лет найдет своего хозяина». И команда сразу утихла, потому что каждый знал, что орден Ленина за оборону Севастополя капитан Лукин получил совсем недавно, в прошлом, шестьдесят третьем году, как раз в День Победы…

— Молодой человека! Молодой человека!

Санька остановился, оглянулся. Увидел старика манси. Плосколицое морщинистое лицо, продубленное ветрами и морозами; седые усы, пожелтевшие от табачного дыма. Широкоскулый, низкорослый. Он вынул трубку изо рта и показал на самоходку:

— Молодой человека, ты будешь с той красивый пароход?

— Да, дед.

— А что будешь возить на такой пароход?

— Нефть. Понимаешь? Из нее керосин делать будут.

— Моя все понимай! Много керосина очень хорошо!..

Капитан пришел под вечер, когда солнце огненным шаром опускалось над тайгой и розоватые блики легли на гладь Иртыша, на прибрежные постройки, наспех сбитые бараки, складские навесы, на лодки и корабли, и все сразу получило новую окраску, празднично яркую, а далекий плес золотисто светлел, и над ним пушились светло-зеленые заросли, тянулись вверх шапки мохнатых сосен и тонких берез.

Капитан шел, и издали было видно, что он улыбался, и эта улыбка на его медном от загара лице, его светящиеся радостью глаза отвечали на немой вопрос команды. Санька, опережая других, побежал навстречу.

— Нам доверили. Пойдем первыми! — Лукин произнес слова, которые с надеждой ждали моряки, и повернулся к штурману. — Бензин слили?

— Час назад.

— Все в сборе? — капитан снял фуражку, вытер носовым платком вспотевший лоб.

— Так точно!

— Тогда по местам.

Долгий торжественный гудок оглушил причалы и окрестные чащобы. Самоходка, деловито пофыркивая, медленно отчалила, постепенно убыстряла ход, а за кормой на потемневшей воде стлался серебристый след.

Город уплывал назад, в дымчатые голубые сумерки. На высоком мысу еще светлели дома, в которых то там, то здесь вспыхивали желтым светом окна. Из тонкой трубы рыбзавода тянулся темный шлейф дыма. А самоходка шла дальше по широкому устью Иртыша. Мимо проплывали группы деревьев, стоявшие из-за разлива в воде, и, как бы провожая баржу, чуть шевелили ветвями. По берегу широко шагали телеграфные столбы.

Самоходка, описав большую дугу, заходила навстречу сильному течению Оби, главной сибирской реки. Санька стоял зачарованный, схватившись руками за бортик. Перед ним открывалась неоглядная даль, которая невольно покоряла своей невиданной ширью и неторопливой мощью. Обские воды были значительно темнее по сравнению с иртышскими, буро-рыжими от торфяника. Сильная прозрачная струя быстро таяла в темных водах, лишь слегка, как казалось Саньке, высветляя их.

Вдали по правобережью зеленым плоским горбом тянулась дремучая таежная гряда, чем-то напоминая косматую спину медведя, хозяина здешних мест. Она как бы сторожила Ханты-Мансийск. Санька подставлял легкому ветру разгоряченное лицо и ощущал, как воздушные упругие руки гладили шершавую кожу, трепали белесый чуб, шевелили воротником форменки.

— Любуешься?

Рядом с Санькой встал пожилой дизелист, дядя Ипат.

— Ага. Красотища какая!

— Ты впервой тут?

— Впервой! — признался Чекаш.

— Счастливый ты! В первый рейс, и за таким грузом. На всю жизнь память. Я вот, ежели с самого начала брать, пятый десяток при корабельной машине… При разных погодах приходилось ходить по Иртышу и Оби, на старых галошах и новых паровиках… Всякого насмотрелся, навидался, было и такое, что и вспомнить противно. Но каждый раз, как выходим с Иртыша на Обь-матушку, все обиды забываешь, сердце отчего-то обмирает, и весь как бы наполняюсь музыкой, словно в праздничный день. Тут мы с тобой, если с понятием подходить, посередине России плывем… А кругом, на сотни верст, нехоженая тайга, до самой полярной тундры лежит-простирается. Медвежье царство. Сколько там богатства разного на земле и под землею ждет не дождется человека!..

Санька слушал дядю Ипата, поддакивал, соглашался и во все глаза смотрел на первобытно-могучие воды, которые широким морем текли в мировой океан. Смотрит не насмотрится, дышит свежим воздухом, настоянным на травах и смолистой хвое, и не надышится. А вокруг в этот почти полуночный час светлынь ясная от раскрытого неба, от водной глади, от розового свечения на открытых плесах и заливных лугах. Лишь у крутого правобережья, под тенью горба той таежной гряды вода казалась атласно черной.

А пожилой моторист рассказывал о жизни на реке, о рыбах и охотниках, издавна промышляющих в здешних местах, о хантах и манси. В его рассказе мелькали названия поселков и разных прибрежных мест, а то и просто отдельных юрт: Тегенские, Лапорские, Тугор-Цурские, Медянские, Ханы-Мужи, Кармас-Поел, Тут-Вож, Шварские… Одни поселения только летние, другие — зимние. Санька слушал и смотрел в далекие берега, где зеленоволосые березки, как девчонки, задрав подола юбок, вошли в воду и застыли. Ни огонька, ни избушки, ни юрты. Темная кромка таежных дебрей, глухомань…

— Чекашов, к капитану!

Санька встрепенулся, одернул форменку и пружинистым шагом поспешил к командиру самоходки, стараясь на ходу угадать причину внезапного вызова. Зазря капитан в такой поздний час кликать не станет.

В капитанской каюте Чекашов увидел второго штурмана. Заметив Саньку, капитан жестом пригласил его подойти поближе и продолжал:

— За нами вслед вышли восемь самоходок, да четыре баржи толкают буксиры. А мы — первые! Как оркестр в праздничной колонне… Доверие нам большое, подкачать никак невозможно. Верно, ребята?

— Верно, Николай Петрович!

— Так вот я вас и вызвал, как редколлегию стенгазеты. Дело серьезное. В Усть-Юган начальство прибудет, корреспонденты, кинохроника… Представляете? И мы подходим к причалу этаким утюгом… Праздник-то не только у нефтяников, а по всей Сибири. И наша самоходка должна иметь вид соответствующий. Вот и говорю вам, ребята, надо лозунг нарисовать.

— А какой?

— Ясное дело, о нефти. Освобождаю от вахты, — топайте, думайте, действуйте!

Лозунг придумали скоро. Капитану он понравился. Короткий и емкий, в трех словах — вся мысль. Но на чем писать? Чем писать? У второго штурмана, как редактора стенгазеты, было три листа чистой бумаги. Но бумага, даже плотная, все равно остается бумагой. Первый же порыв ветра ее сорвет… А у Саньки имелись лишь акварельные краски. Разве ими нарисуешь?..

Николай Хлянин притащил две банки сурика, густотертой красной масляной краски.

— Берите, краска что надо!

Станислав, второй штурман, предложил использовать обыкновенные простыни:

— Знаешь, на белом фоне такие буквы издалека и слепой увидит!

— Ты голова! Пошли к капитану.

Николай Петрович тут же приказал выдать три новые простыни. Расположились в красном уголке и принялись выводить аршинные буквы. Станислав чертил их с помощью, карандаша и линейки, а Чекашов разрисовывал суриком. Когда краска просохла, простыни вынесли на палубу. Укрепили их на капитанской рубке, и самоходка сразу преобразилась, приобрела праздничный вид. Огромные алые буквы соединялись в торжественно призывные слова:

«ДАЕШЬ СИБИРСКУЮ НЕФТЬ!»

2

Фарман Курбан-оглы Далманов летел на праздник в Усть-Юган сам. Его никто не звал, никто не приглашал. На его имя не слали телеграммы, не отправили пригласительного билета, даже не сообщили по рации о торжестве по случаю отправки первого танкера с промышленной нефтью.

О том, что такой праздник готовится, Далманов знал. Из таежной глухомани, где он создавал новый поселок и разбуривал землю, пристально и с щемящей болью в сердце следил за всем, что происходило в Усть-Югане. Газеты и радио сообщали подробности и афишировали предстоящее торжество, которое называли «историческим днем в судьбе Западной Сибири»…

Далманов не собирался лететь в Усть-Юган. Он не хотел быть незваным гостем на том пиру… Усть-Юган был сладким бальзамом и одновременно незаживающей раной в душе Фармана. Гордостью и горем. Здесь он познал самую большую радость, какая только может выпасть на долю геолога, и здесь же испил полную чашу горечи. Взлет и падение в пустоту. И снова — медленный подъем. Ох, сколько раз в отчаянии хотелось все бросить, послать к чертям и тайгу с ее смрадными испарениями, незамерзающими болотами, и буровые с их несмолкаемым грохотом, махнуть рукою на безрадостную жизнь, а заодно и на все местное геологическое начальство во главе с самим папой Юрой, хитрым и умным. Бросить да податься в большие теплые города, где работенка ему всегда будет обеспечена… Но усть-юганские дебри держали его сердце какой-то неведомой силой, побороть которую он так и не смог. И Фарман выдержал, выстоял наперекор всему, как тот старый кедр, что стоит на крутом берегу Оби, исхлестанный молниями и бурями, крепко вцепившись корнями в мерзлую землю.

Кедр — дерево, ему не так тяжело, как человеку. Человека изнутри мысли точат, да житейские бури швыряют посильнее штормовых порывов. Скомкают человека и понесут, как бумажку, как жухлый листок… В прошлом году Фарман чуть было не сорвался. Когда был напечатан Указ о награждении «за успехи, достигнутые в развитии геологоразведочных работ, за открытие и разведку месторождений полезных ископаемых». Заперся в своей холостяцкой квартире. Сдерживая волнение, по буквам перечел Указ, каждую фамилию, хотя знал, что своей там не встретит. Секретарь райкома загодя предупреждал. «Тебя в список даже не включали, так на бюро решили, — откровенно говорил Бахинин. — Сам понимаешь, у тебя сплошные выговоры, как черные хвосты в биографии. И по партийной линии, и по служебной. Да еще и развод…» Тогда Фарман лишь скупо улыбнулся в ответ. Что он мог ответить? Не включили так не включили. А вот сейчас захлестнула обида. Среди награжденных и секретарь райкома. Медалью «За трудовую доблесть».

«Поздравляю, Василий Павлович, с наградой!» — Фарман мысленно увидел перед собой сухое лицо Бахинина. — У вас анкета чистенькая. Ни выговоров, ни разводов!»

Открыл шкаф, вынул литровую бутылку со спиртом. Поискал невидящими глазами стакан. Ему показалось, что свет на земле померк и внезапно угасло солнце, потому стало вокруг темно и глухо. Стакана нигде не было. Тогда он впопыхах и с обиды сделал два глотка из горлышка и задохнулся. Согнувшись, пошел по своей тесной комнате. Нет, недодумать ему те главные мысли, которые человек всегда откладывает на «потом», занятый ежедневными заботами и надеясь прожить долго и все дела переделать. Он раздавлен, унижен.

Только Фарман недолго пробыл в таком состоянии. Внутри у него жил еще один человек, настойчивый и беспокойный. И он снова возвысился в своей природной силе, чтобы рассмотреть истину жизни, пробиться к правде и существовать согласно с ней.

…Транспортный самолет ровно гудел моторами, и внизу, в голубоватой дымке, насколько можно было охватить глазом через иллюминатор, простиралась необъятная усть-юганская тайга. Она стояла по колено в вешней воде. Ручейки, пересыхающие летом, сейчас превратились в реки, а реки и озера — в моря. Вдали, где просматривался дымно-голубой горизонт, широкой полосой блестела в лучах солнца разлившаяся Обь. Сейчас она кажется привычной, а тогда, в первую весну…

— Фарман Курбанович, слегка повернитесь.

— Что? — Далманов отрывается от иллюминатора.

— Нет, нет! Сидите!.. Только слегка повернитесь, чтобы оператор смог снять задумчивый профиль.

— Может, не надо, а?

— Мы по сценарию. Кадр в самолете.

Московский журналист и операторы Центрального телевидения нежданно-негаданно нагрянули вчера. Свалились как снег на голову. Аэрофлот им спецрейс устроил. Они и взбудоражили ровное течение жизни Далманова. Ровное, конечно, в относительном понятии. В какой-то степени налаженное, но все такое же бурное и с неожиданными вывертами, обычными для геологов. Журналиста Далманов знал, они встречались несколько раз. Это был спецкор центральной газеты Виктор Шанин, человек среднего возраста, общительный, на вид слегка флегматичный. Он редко пользовался записной книжкой, любил слушать и смотреть. Но Далманов по личному опыту знал, что глаза у Виктора — словно киноаппарат, а уши, вернее память, — что магнитофон: каждую мелочь запомнит и потом использует в статье.

Вместе с Шаниным прилетели длинноволосый режиссер и двое молодых усатых операторов Центрального телевидения. У них был текст сценария, утвержденного в Москве, согласно которому нужно было снять кадры в поселке геологов, показать жизнь таежных первопроходцев, а затем главное событие — промышленную эксплуатацию скважин Усть-Югана, митинг, наполнение первого танкера. Намечены интервью со знатными нефтяниками, учеными, партийными руководителями…

Что поделаешь, у них, у телевизионщиков, такая работа. Спорить с ними трудно, особенно когда приезжают со сценарием, утвержденным в верхах. Далманов знал, что сценарий, пока его утвердят и дадут добро на съемку, проходит десятки рук и глаз. Точно так же, как и у них, у геологов, определяется точка опорного или разведочного бурения…

— Фарман Курбанович, весь наш экипаж поздравляет тебя… От всего сердца! По-сибирски…

К Далманову шел крупный и слегка грузный командир самолета Касьян Емельянович Бочков, которого по всему Приобью геологи и топографы, таежные бродяги ласково называли Емельянычем. Его любили за отчаянность, за умение летать при любой погоде, за то, что первым прокладывал воздушные трассы в самые дикие таежные уголки, садился и взлетал буквально с «пятачка»…

— Ты всю эту кашу в Усть-Югане заварил, чертяка черноусый!.. Пробуривал до сердцевины, до нефти. Помнишь, мало кто тогда верил, а? А сейчас? Едрена-мать, первые караваны с промышленной нефтью. Оживил край!..

— Э-э, Емельяныч, друг любезный… Не надо!

— Ты брось! Я сам знаю, когда надо, а когда не надо. Дай я тебя, черта упрямого, расцелую! По-русски, в честь праздника!..

Он заграбастал своими крепкими медвежьими руками худощавого Фармана и трижды поцеловал.

— Ты, брат, хоть родом и кавказец, но душою наш, сибиряк!.. По такому случаю и пропустить чарку не грех. Не маши рукой, все знаю… Главный праздник будет на земле, но мне на том банкете не бывать, потому как работа наша такая… — В его руках появилась бутылка шампанского.

Далманов удивленно посмотрел на бутылку с серебристой головкой, и в его темных грустных глазах промелькнули веселые искорки:

— Сухое? Шампанское? Как же так, Емельяныч? Ты же никогда такую воду в рот не брал. Даже когда наш первый фонтан ударил, помнишь?.. Попросил спирту?..

— Не спешите открывать! Застыньте так! — крикнул режиссер и жестами давал команду оператору заснять сцену с шампанским. — Какой кадр будет! Поздравление в воздухе!

— Вишь, что ты натворил, — хмурился летчик. — Даже выпить запросто не дадут.

— Э-э, стоит ли спорить?

Далманов хотел было добавить, что, мол, мне в свое время бурить не давали, где нужно, а потом даже спасибо никто не сказал, и теперь лечу на праздник незваным гостем, но только глухо причмокнул. Да, как и семь лет тому назад. Тогда они, геологи, тоже явились в Усть-Юган незваными гостями.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.