Попутное

Попутное

Конец 1964 и начало 1965 года ознаменовались для нас неприятностями вокруг статьи Твардовского «По случаю юбилея», подготовленной на открытие 1-го номера. В январе журналу, основанному в 1925 году, исполнялось 40 лет. <…>

Цензурные вымарки в статье «По случаю юбилея»

<…>

«Или другой разительный пример: «Один день Ивана Денисовича».

Огромный резонанс этого небольшого по объему произведения в широчайших читательских кругах страны и за рубежом, известные острые разноречия в оценке его критикой обязывают еще раз остановиться на нем, несмотря на то, что «Новый мир» опубликовал уже две большие статьи на эту тему, которые представляются мне совершенно правильными в своих основных и главных положениях…»

«Усилия некоторой части критики, направленные к тому, чтобы объявить главного героя повести – Ивана Шухова – лишенным отличительных черт человека, сформированного советской эпохой, отпадают за полной их несостоятельностью. Человек труда, один из миллионов тех, кому принадлежит слава подвига пятилеток, победы в Великой Отечественной войне и самоотверженного трудового порыва в послевоенные годы, Иван Денисович – плоть от плоти и кровь от крови своего народа, творца всех ценностей и ответчика за свою историческую судьбу (…)

Выбором своего героя, человека труда, на чью долю так незаслуженно выпали бесчеловечные испытания, Солженицын с особой силой, как никто до него в литературе, выявляет антинародную сущность того сложного и трагического явления нашей истории, которое мы теперь называем периодом культа личности.

Но, помимо Ивана Денисовича, в солженицынском повествовании выявляются, живут и действуют, как живые, в непосредственном переплетении с переживаниями заглавного героя «Одного дня» многие другие представители лагерного мира, обрисованные четким и экономным пером. Особая и знаменательная роль в повести принадлежит кавторангу Буйновскому.

Не следует забывать, что персонажи в художественном произведении располагаются несколько иначе, чем должностные лица в штатном расписании ведомства или учреждения. Буйновский не есть заместитель Шухова по общим вопросам, как и Тюрин не является при нем «заведующим» хозяйственной частью и т. п. Фигура Буйновского в композиционном построении повести в целостном звучании этого произведения необходима, незаменима и недвусмысленно выразительна. Мы помним, как на бесчеловечной процедуре обыска перед выходом заключенных на работы раздается гневный, протестующий голос кавторанга: «Вы – не советские люди. Вы не знаете статьи такой-то, вы не имеете права…»

Разве это не есть смелый и самоотверженный протест, сознание своего гражданского и воинского достоинства, понятий чести, обязанностей офицера и коммуниста? Мне кажется, это начисто снимает все домыслы «недругов» Ивана Денисовича относительно его мнимой «пассивности» и неспособности к протесту и борьбе против лагерной администрации.

Почему нужно требовать, чтобы этот памятный нам порыв протеста был осуществлен именно Иваном Денисовичем, а никем иным в повести? Может быть, только потому, что мы слишком привыкли по старинке искать в одном произведении всего того, чего ждем от литературы в целом, и одного из героев произведения считаем обязанным представить в своих поступках и характере все то, что может быть представлено другими людьми, окружающими его. А ведь слова, которые мы слышим из уст Буйновского, они в равной степени принадлежат и Шухову, и Тюрину, и всему многострадальному и бесправному скопищу человеческих душ за колючей проволокой. Они и до Буйновского там уже вырывались из чьей-нибудь груди и после еще будут звучать, вплоть до того рубежного часа, за которым идет нынешний новый период в жизни нашего общества». (Вымарано целиком).

27.1.1965

Сегодня Твардовский был у Поликарпова, который передал ему суждения Суслова (Президиума ЦК, как он говорил по обычной тяге к анонимности) о статье. На 90 %-де статья правильная, но 10 % не удовлетворяют. Замечания, сколько я запомнил, следующие:

1) Лишнее – критические упоминания Кочетова, Бабаевского – может разжечь групповщину.

2) Слишком велик перечень «обид» «Нового мира». Не надо о фальсификации с читательскими письмами (по поводу А. Яшина, Дороша).

3) Лишнее – реабилитация В. Некрасова и Эренбурга.

4) О Солженицыне слишком подробно. Это хороший писатель, но не надо его делать знаменем.

5) Сомнительные замечания по поводу «засух» и «градобитий» в литературе и искусстве.

Твардовский считает, что можно было бы отделаться легкой правкой, но, если потребуют снять разговор о Солженицыне – он уходит. Именно это главный пункт.

Поликарпов уговаривал его, что не следует и заикаться об отставке, что «им не нужно два «Октября».

Твардовский высказал ему многое – и тот молчал. О Солженицыне А. Т. сказал: «Ты же ведь знаешь, что фактически он премию получил. Кто сейчас вспоминает Гончара с его «Тронкой»? А ведь всего год прошел. Мы же продолжаем спорить о Солженицыне».

Выслушав все, что сказал Поликарпов, Твардовский сказал, что хотел бы все это услышать от самого Суслова. Тут же, из кабинета Поликарпова, позвонили ему, и встреча эта условно назначена на пятницу. Только я не уверен, что Суслов примет его 29-го.

29.1.1965

Твардовский вернулся от Суслова часа в 4. Я встретил его в коридоре. Он шел в распахнутом пальто, улыбался и перекрестил меня широким крестом несколько раз. «Ну, как, мы живы?» – спросил я. «Живы, живы…» – и он пошел раздеваться.

В кабинете рассказал, что с Сусловым говорил недолго, показал ему вымарки в статье. Тот не вглядывался, сказал только: «Я вижу, большая работа». Твардовский настойчиво повторял, что без упоминания Солженицына не считает возможным печатать статью. Сказал, что Луи Арагон, Сартр, Вигорелли, Сноу – все стремятся встретиться с ним, спрашивают, можно ли поехать в Рязань и т. п. «Назад хода нет: писатель, и писатель мировой славы, существует. Причем дело тут не в одной лагерной теме, а в искусстве».

Все это он Суслову «напел», тот слушал добродушно. Сказал, что считает статью в целом полезной. Конечно, литература должна давать жизнь, какой она есть.

Все это прекрасно. Но, когда я стал смотреть на вычерки в верстке, они удручили меня. Снято начисто место о Викторе Некрасове, сняты оценки Эренбурга, снято почти все рассуждение о Солженицыне (осталось два абзаца), снято и без того темное упоминание о моей статье («Друзья и недруги…»), снята фамилия Кочетова и еще кое-что. Мне показалось, что это пиррова победа. Но вслух говорить я этого не стал. У Твардовского – гора с плеч, что статья пойдет хоть в таком виде, и журнал сохранится.

30.1.1965

Поликарпов, который должен был с утра утвердить правку, накинулся еще на два места: еще одна фраза о Солженицыне и упоминание Бабаевского.<…>

12. II.1965

<…>

Вечером я задержался в редакции, собирался уходить – вдруг корреспондент из ТАССа Петр Косолапов. (Он когда-то передал первую информацию о Солженицыне, прошедшую по всем газетам – «Имя новое в литературе».) Сейчас просил сигнальный экземпляр, чтобы дать официальную «тассовку». (Я понял так, что информация о Солженицыне была пиком его успеха, и он стал «болельщиком» журнала.)

В редакции все уже ушли, столы были заперты, «сигнала» я не нашел. Усадил Косолапова в своем кабинете и надиктовал экспромтом страниц пять. Он обещал тут же передать это для печати, иначе, если «Лит. газета» выйдет с подобным материалом, будет поздно.

6. III.1965

Шел по улице Горького и встретил Дороша. Тот, огорченный, не в себе, бросился ко мне и стал рассказывать о «выборах без выбора» на съезде. Утром была партгруппа, где человеком из Бюро ЦК по РСФСР был предложен список, куда включены все прихлебатели и подонки из кочетовской команды, но не было многих заслуженных писателей. Потом оказалось, что забыли выдвинуть делегатами на всесоюзный съезд Симонова, Фоменко, Дороша, Евтушенко и т. д. Расул выступил, замаливая, видно, вчерашние грехи (вспышку с Егорычевым), и предложил голосовать списком, не обсуждая его. Две третьих съезда составляет партгруппа, и дальше было чисто автоматическое голосование. Отводы некоторых одиозных лиц Македоновым и добавления к списку, предложенные Верой Пановой, успеха не имели: правило бал формальное большинство. «Я сам, как в самобичевании, голосовал с большинством», – сознался Дорош. В. Шкловский и другие беспартийные стали оставлять зал. Но и это не произвело впечатления.

Ходят два анекдота. Первый: «Съезд прошел под девизом: Отречемся от «Нового мира»«. Второй: «Идет пьяный писатель по кулуарам съезда и бормочет: «А еще слух прошел, что Сталин умер»».

О Солженицыне невеселые сведения. У него разболелась печень, он почти не работает, собирается переезжать в Горький, если там дадут квартиру.

Начало апреля 1965 г.

Заходил Солженицын. Сказал, что до конца года ничего давать для журнала не предполагает. «Раковый корпус» собирается углубить и тем сделать более трудным для печати. О нашем романе («В круге…») сказал, что считал бы полезным в удобную минуту дать из него хотя бы главы. «Мне важно закрепить его заглавие, само существование этой вещи…»

В Рязани жить ему стало трудно, и он строит планы перебраться в Горький. Я подарил ему «Хаджи-Мурата» в серии «Народной библиотеки» с моим предисловием. <…>

Из письма Солженицына 7.IV.1965

«Оставаясь на уровне серии «Народной библиотеки», Вы очень серьезно изложили суть дела. Степень использования в «Хаджи-Мурате» исторических материалов была для меня новинкой. Метод «цепочки событий» (выражение неточное, но и «диалектика событий» мне кажется расплывчатым) в другом издании и по какому-нибудь другому поводу Вам еще, надеюсь, удастся рассмотреть пристальней[72]. Здесь еще много неназванного.

Особое удовольствие доставляет то, что Вы пишете таким спокойным и хорошим языком, далеким от современного критического жаргона».

19. V.1965

Был у Елены Сергеевны. Ее рассказы о Булгакове. Обыск 1926 года, перевернувший Булгакова, когда забрали дневники и «Собачье сердце». Он требовал, чтобы вернули, искал заступничества. Ждал-ждал и написал три года спустя заявление в Союз российских писателей, что выходит из Союза, где не могут защитить его права. Вызвали к следователю, который вел его дело. Тот взялся уговаривать не идти на скандал. Булгаков был тверд. «А если мы отдадим вам рукописи?» – «Я вам не верю». Тот вынул из стола дневник и повесть, тогда Булгаков порвал заявление. Пришел к Е. С, дал читать ей дневник, потом вырезал несколько страниц ей на память – остальное сжег в голландской печи.

В 1934 году был у Горького на квартире. Горький обнял, поцеловал его при встрече и дружески разговаривал часа два. Вернувшись домой, Булгаков сказал, что чувствовал себя там неприютно: «За каждой дверью во-о-о-от такие уши» (и он показал, раздвинув руки).

О дневнике Горького, который попал к Сталину и связал старика, говорил Елене Сергеевне Н.С. Ангарский.

Многое еще рассказывала Е. С. о Булгакове – славное складывается впечатление; жаль, я не все запомнил, а возникает он передо мною все с большей ясностью[73].

Первый раз Солженицын позвонил от Ахматовой, просил о встрече и на другой день приехал. Разделся, сел, взглянул на портрет Булгакова и сказал: «Рассказывайте мне о нем, все рассказывайте, что можете». И Елена Сергеевна взялась рассказывать – часа на три. Потом он вскочил – звонить жене: «Наташа, немедленно приезжай! Ты не знаешь даже, что случилось, с кем я разговариваю». Ей что-то мешало приехать, и его досаде предела не было.

Регулярно наведываясь к Е.С., он перечитал почти все у Булгакова. Пришел в восторг от «Багрового острова», и Елена Сергеевна подарила ему экземпляр. В «Мастере…» он восхищался соединением трех стилей: иронически-современного, евангельской легенды и лирики. Лирические главы (для меня это неожиданность) поставил выше всего. Говорил о силе фантазии, вымысла у Булгакова, восхищался этим: «Сам не умею ничего придумать – большей частью пишу, как было» (тут, наверное, немалое лукавство).

Как хорошо сиделось мне на этот раз у Е.С. – ласково, доверительно, и что-то открылось новое в ней.

9. VII.1965

Встреча в редакции с Хуаном Гойтисоло[74]. Умен и хорош. Говорил об испанской литературе, проповедовал нам поэта Сернуду. Хорошо отзывался о Солженицыне, о журнале. Приятны его спокойная серьезность, сдержанность и внимание к собеседнику. Спор о Бабеле и Солженицыне. Мне показалось, что Бабеля и литературу 20-х годов он ставит слишком высоко. К тому же думает, что Солженицын и Аксенов стоят в одном ряду.

16. VII.1965

Твардовский был у Демичева. Вернулся довольный, успокоенный и, как всегда в таких случаях, даже с некоторым лишним обольщением результатами разговора. Один успех, впрочем, бесспорный: «Театральный роман» дозволен к печатанию. «Пусть решает редакция, – с показным великодушием сказал Демичев. – Я не хочу читать в рукописи, я люблю читать журнал в готовом виде, как всякий нормальный читатель». Относительно писем по Вучетичу кислее: «Можете, конечно, напечатать, но вряд ли это вам нужно». Расспрашивал о Солженицыне. Но Михаила Алексеева, по его признанию, «читает с большим удовольствием».А. Т. говорил ему и о том, что на съезд СП не попадут многие заметные писатели, – это надо исправить. Демичев согласился. Разговор шел три часа, и к концу его Твардовский приободрился.

Сегодня же мельком видел Солженицына. Он собирается переезжать в Обнинск, куда его пригласили физики (кажется, этому покровительствует И.Е. Тамм). А. Т. советовал А. И. при встрече с Демичевым, на которую он приглашен, сказать о книге, о том, что это смешно – рассказы, напечатанные в журнале, почему-то нельзя издать. И второе: сказать прямо о грязной клевете, какую раздувают вокруг его имени такие, как Дьяков, Тевекелян («Полицай», «сидел за сотрудничество с немцами»). Солженицын сказал, что работает над романами, а для печати ничего не пишет. «Если прервусь, затею рассказ, то наверняка напишу плохо, ниже возможностей».

17. VII.1965

Солженицын был у Демичева и позвонил Твардовскому на дачу. Сказал только, что с Обнинском все устроено и что ему удалось развеять предубеждения против себя. Давай Бог! Но о главном, о сборнике рассказов, сказал ли он?

9. VIII.1965

Приехал в редакцию А. Т. – мрачный, раздраженный – из Секретариата от Воронкова. Тот по своему блокноту пересказал ему, что говорилось на Идеологической комиссии. С. Павлов делал доклад о воспитании молодежи. Приводились такие цифры: в Москве 40 % детей крестят в церквях, 20 % браков совершается в церкви. Преступность среди молодых растет. Из этого делают обычный вывод: надо искать виноватых, не ему же отвечать! Виноватых на этот раз нашли таких: театры, вроде молодой труппы Любимова, «Современник», и журнал, прежде всего «Новый мир». Павлов прямо спрашивал: «В каком государстве издается этот журнал?!» Скаба, украинский секретарь, прежде обиженный Трифоновичем, вопил: «Почему мы должны терпеть? Надо снимать Твардовского!» На это была реплика Демичева: «Такое решение было бы ошибкой». Однорукий Кузнецов из МК тоже распоясался: «Во главе журнала стоит алкоголик с замутненным сознанием».

Демичев в заключительной речи, насколько можно судить, смягчил остроту положения. Сказал, что ему очень понравилась трехчасовая беседа с Твардовским. Впрочем, дальше объявил, что Солженицын ему не понравился. Он якобы спросил у него: «Скажите, какая цель, какая программа у вас в творчестве?» А тот ответил: «Я иду за своими героями». Ответил, конечно, как настоящий художник-реалист, но понравиться это не могло. <…>[75]

1. IX.1965

<.. > После обеда мы прошлись пешком до вокзала. Залыгин рассказывал по дороге о Ново-Николаевске[76]. Город в общем-то скучный, некрасивый, без обаяния. Я смотрел на огромный, пышный вокзал и вспоминал 43-й год, вокзальный изолятор, себя десятилетнего – в гипсе, голые стены, покрытые грязной масляной краской – и крыс, прыгавших на авоську с хлебом, высоко подвешенную на гвозде, чтобы они не достали. Когда мама уходила хлопотать о билетах и пайке в Новосиб. театр, а я оставался один – эти рыжие вокзальные звери начинали метаться по комнате, не обращая на меня ни малейшего внимания и делали огромные прыжки вверх по стене, вцепляясь в сумку с нашим обедом.

Вечером – выступление в Доме офицера. Народу набилось полным-полно. Два первых ряда оставались пустыми – их держали для обкома, но никто не пришел. фойе продавали 8-й номер журнала, присланный вслед за нами на самолете.

Первый выступавший был явно подготовлен, говорил по бумажке казенные фразы, ругал Солженицына («он очернил почти всех», с неприязнью изобразил сов. солдат), бранил «Теркина на том свете» и т. д. Это было очень удачно, потому что он зажег, расшевелил аудиторию. Стали выступать, горячо, жарко доказывая, что «Н.м.» – лучший журнал, много говорили и о Солженицыне. Умно выступил поэт Фоняков.

7. IX.1965

Вышел № 8 с «Театр. романом». Почти три года мороки – и наконец я имел радость позвонить Е.С. (Булгаковой. – С.Л.) и поздравить ее. Она не верит этому счастью.

Поднялся наверх к С.Х. и застал Солж., диктующего что-то на машинку. Вчера он был у Трифоныча на даче, и тот неожиданно присоветовал ему выступить публично против клеветы, распространяемой Павловым[77] и К0, будто он сидел за сотрудничество с немцами, побывал в плену и т. п. Солж. написал письмо в «Правду» – Румянцеву, копия – в «Нов. мир». Закс встревоженно сказал мне, что Ал. И. забирает роман. Когда позже С. заглянул ко мне и я спросил его, зачем он это делает, – он стал говорить что-то о том, что его не удовлетворяет слог, что у него появились новые мысли о рус. синтаксисе и он хочет поправить.

Все это высказано было поспешно, путано и, кажется, не совсем искренно. Я уговаривал его дать маленькую вещь, рассказец какой-нибудь, чтобы напечатать и напомнить о том, что он жив-здоров.

Он опять сказал, что не хочет отвлекаться от больших серьезных вещей, что к малой форме он боится себя принуждать – все равно хорошо не выйдет.

Рассказики («эссе») из «Семьи и школы» он забрал, слава богу. О «Раковом корпусе» сказал, что чем дальше идет, тем, по его впечатлению, становится менее удобным для печати.

«А я сначала думал, что получится вещь легкая, проходимая…»

В комнатке у Нат. Львовны я застал его, уже позже того, как мы распрощались, за укладкой рукописи в какой-то ветхий чемодан, который он перепоясывал ремнями. Чтобы порадовать его, я сказал: «А.И., знаете, наконец-то вышел «Театр. р-н» и я собираюсь сегодня поехать к Е.С. и выпить с ней в честь этого события шампанского». Он очень грустно оглянулся, оторвавшись от увязки своей поклажи, и сказал: «Так вот и мои вещи когда-нибудь будут печатать и пить шампанское с моей вдовой».

Это было неожиданно, прозвучало неловко, но я понял его горечь – и мне неприятно стало, хотя будто ничего плохого я и не сказал.

Я попросил Нат. Львовну достать ему 8-ю книжку и подарить ему. Расстались мы дружески.

Забыл записать. Солж. говорил, что разговор с Демичевым был хороший. Говорили о Твардовском, о критике. Солж. разбирал соч. Шелеста, Дьякова. «Но вы согласны, что не всю правду рассказали о лагерях?» – «Конечно. Но значит ли это, что Вы бы хотели видеть меня автором еще одного «Ив. Ден.»? «Нет, нет», – замахал на него руками Д-чев.

Он говорил Демичеву о желании переехать в Обнинск, и тот обещал посодействовать.

С-н подумывает вернуться к математике, т. к. литература снова не кормит его. А писать поделки ему не хочется, он думает о вещах долговечных.

18. Х.1965

Примусь-ка за дневник.

3 дня назад кончил статью о Булгакове и отдал в издательство. Выскочил наконец № 9. В моей статейке поправили 2 фразы, но, кажется, без большого ущерба.

А морока, пока я был в Греции, пережита Трифонычем страшная. «Я думал, вот-вот поведут нас к корыту, резать…» Статью снимали 3 раза, последний – уже после того, как цензура поставила штамп. У Твардовского было очень резкое объяснение с Демичевым по телефону: он сказал ему: «Я не знаю, как мне верить В[ашим] словам, я ухожу из В[ашего] кабинета обнадеженным, а все происходит наоборот. Под Вами 3-й этаж, который все делает по-своему… Если есть желание, чтобы я бросил все и ушел – скажите прямо…» Дем. успокаивал его. Сказал странную фразу о Солж. – он «очень ему понравился»(?): «Или это гениальный актер, или он хороший человек». «Конфискация романа – глупость, роман ему вернут…» и проч. Утешительные обещания и улещания. <…>

Солженицын приносил пьесу «Свеча на ветру». Мне не понравилась – абстрактная умственность, хотя есть диалоги острые. Трифоныч, как я и ожидал, совсем ею разочарован. «Печатать нельзя, но если бы можно было, я, автор предисловия к И.Д.[78], написал бы тут послесловие – о заблуждениях таланта». Я говорил, при обсуждении, что эта пьеса составила бы честь Артуру Миллеру и любой другой подобной западной величине. Для Солженицына же – это не достижение. Но его, правда, жаль. Вчера Медведев[79] рассказал, что делают в Обнинске, чтобы не дать ему туда переехать. Жена его[80] проходила по конкурсу, но теперь 7 человек за нее голосовавших, в том числе сам Медведев, выведены из ученого совета.

С-на видел похудевшим, бледным, в длинном – почти до пят – плаще. Невыразимо жаль его – и не знаешь, как подойти со словом участия, тем более, что неизбежен разговор о пьесе, а пьеса… Язык не повернется похвалить искренно.

27. Х.1965

Сегодня отвез после поправок в Гослит[81] статью о Булгакове – и имел беседу с Борисовой, которая редактирует книгу. Она благожелательна, но с обычным редакторским зудом, повелевающим править рукопись во что бы то ни стало.

От Борисовой поехал на собрание в Союз. Тяжелое вынес впечатление. Главный «бунтовщик» Свирский требовал слова на «две запретные темы».

Демичев говорил, округло поводя руками в белых манжетах, старался понравиться писателям – от заискивающего, «обаятельного» смешка до искусного перманента. О Солж., Залыгине говорил двусмысленно. «Надо писать на главную тему, чтобы меньше было в литературе двориков и домиков…» <…>

2. ХII.1965

Позвонил и зашел в ред. Солженицын. Жаловался мне и Дементьеву на А.Т., что тот-де не помогает ему ни в чем: рассказы отверг, рукопись взять отказался, с квартирой не помог… Теперь он вынужден действовать сам – ходил к Алексееву просить квартиру, хотел напечатать рассказ о Куликовской битве вне «Нов. мира» – в «Огоньке» или «Лит. России». Зря он обижается, конечно, на замученного Трифоныча, хотя и понятно – сам затравлен до предела, мечется, ищет выхода. Он очень изменился, похудел, посуровел – тяжко смотреть.

Я говорил ему о том, что надо было бы посоветоваться, прежде чем давать статью против В.В. Виноградова в «Лит. газ». Он не возражал, но оправдывался тем, что после разрешения Демичева печатать – написал статью за одну ночь.

Дал читать три рассказа – о Кулик. поле, «Кисть руки» и еще один этюдик – женщина рвет газету со стены.

По моему совету Дементьев решил попробовать предложить рассказ в «Правду».

3. ХII.1965

Ал. Трифоныч сердитый. Я его уговорил все же напечатать несколько стихотворений Фонякова, из тех, что прислал мне Залыгин.

Пришел Солж., рассказ его отвергли в «Правде» с бредовой формулировкой – «рассказ очень хорош, но у нас нельзя печатать, т. к. можно испортить отношения с Монголией».

Ал. Трифоныч страшно побранился с Солж. Тот крикнул ему: «Со мной так надзиратели не разговаривали!» Но потом оба утихли. Я старался успокоить Солж., сказал, что попробую пристроить рассказ в «Известиях». <…>[82]

30. IV.1966

С утра Трифоныч позвонил из Союза писателей по вертушке и через два часа был принят с Дементьевым у Демичева. Прием продолжался 2 ? часа – а мы, как всегда, ждали в редакции в некотором нервном напряжении. Потом они позвонили, назначили встречу в Столешниковом и зашли в «Будапешт».

Трифоныч в растерянности. Час их учили жить, Демичев явно думал, что они с другим вопросом. И только в середине беседы удалось навести речь на Кардина. Вручили ему верстку. Запугивал и увещевал. Говорил, что едва ли не один защищает журнал, что надо одуматься. Но информирован он очень плохо и тенденциозно, и Твардовский без труда отвел многие наветы. И все-таки разговор односторонний. О Солженицыне – очень плохо, и о какой-то его пьесе, которой мы не читали. Призывал присмотреться к сотрудникам и т. п.

Говорил, что не надо обольщаться тем, что пишут за рубежом, что это происки врагов и т. п.

«Не на чистом масле…» – как говорил Маршак.

<…>

13. V.1966

Заходил Солженицын. Весел, бодр, говорил, что чувствует себя отлично, а настроение – по-разному. Закончил 1-ю часть «Ракового корпуса» и хочет принести читать в редакцию – к концу месяца. «Мое положение – самое хорошее, нечто вроде экстерриториальности. Как Тарле в свое время объявили буржуазным историком и больше не трогали». Но рядом с этим – и горечь, сказал, что его роман и пьесы распространяют для чтения и возбуждения ненависти. «Пьесы, попавшие туда случайно, я писал еще в лагере, в озлобленном настроении, после XX съезда многое переменилось. Я никогда не стал бы их печатать, а тут используют их, чтобы доказать мои якобы антипатриотические настроения».

О Твардовском сказал он не очень хорошо, якобы он заметил с ним различие взглядов, что тот будто бы говорил с ним, как всегда говорят редакторы. Это было тяжело мне слушать. Я пытался объяснить ему положение и позицию А.Т., насколько мог, хотел прогнать у него недобрые чувства. Сказал, что он зря писал письмо с обидами по поводу одного слова в «Захаре-Калите» – так придирчиво, никчемно это выглядело, и всех обидело, конечно. Он немного смутился. Я уговаривал его съездить к Александру Трифоновичу, который ревнив, как женщина, – и разрешить недоразумение с ним. <… >

23. V.1966

А.Т. прочел статью и выразил полное одобрение. Надо заканчивать и печатать.

Говорил о «странной непотопляемости» нашего суденышка, борта которого в пробоинах, но оно не хочет тонуть, хотя, казалось бы, подбить его так просто. Он получил хорошее, теплое письмо от Солженицына, – и этим рад тоже. Солженицын присылает «Раковый корпус». <…>

30. V.1966

А.Т. прочитал Солженицына и говорил, жмуря глаза от удовольствия: «Ну, что сказать… Это писатель…»

«А как быть? Он у нас совершенно табуированный? Между тем я уверен, что эта книга, будь она всеми прочитана, принесла бы большую пользу. Сейчас в мире три темы, интересующие всех: термоядерная бомба, фашизм и рак. Но не собственно болезнь его интересует, а как открывается человек».

Восхищался изображением ответработника местного масштаба, которому нужна спецпалата и который очень любит народ, но презирает «население».

Кому объяснить, что это преступно, такое обращение с писателем, подобным Солженицыну? Кто ответит за это? Во всяком случае, если все сойдутся со мной, надо будет действовать». <…>

3. VI.1966

Трифоныч рассуждал: «Как у нас любят покойников. Каждый жалкенький рассказ Платонова сейчас подбирают и печатают – «Лит. Россия» или «Неделя», – а прежде он с голоду помирал, не печатали, не признавали, гнали. Ахматову оскорбляли, как могли, оскорбляли как женщину, называли блудницей, а теперь – иначе, чем Анна Андреевна, ее и не поминают – «выдающийся русский поэт». А Марк Щеглов? Сейчас все его дневники, письма пошли в ход, а будь он жив – наверняка несладко бы ему пришлось. Ведь он бы еще что-нибудь написал».

Кончил «Раковый корпус» Солженицына. Какие бы ни были малые его недостатки, можно лишь удивляться этому писателю – разнообразию его характеров, точности и глубине описаний, серьезности смысла.

18. VI.1966

Хоть и не с руки было – поехал в Москву на обсуждение повести Солженицына. Собрались in corpore, Твардовский просил устроить чай из самовара.

Кисло выступили Закс, Кондратович, сдержанно Дементьев. Я говорил, кажется, горячо и волновался – вообще после вчерашнего никак не могу прийти в себя – и счет смерти, о котором писал Солженицын, для меня стал особенно близок и прост.

Очень хорошо, интересно говорил А.Т. – рассуждал бескорыстно: «Мы не можем вам обещать, что это будет напечатано, потому все эти разговоры ведутся как бы на том свете».

О литературе, как оружии классовой борьбы: «Когда орудие узнало, что оно орудие, – конечно, оно не стреляет».

Трифоныч очень хвалил повесть, но порой, говорил он, чувствуешь резь – нет, так быть не может. О Русанове: «Бандиты не говорят между собою, собравшись: «Вот что, бандиты, наконец-то мы собрались и давайте делать свое бандитское дело». Нет, есть целая система своих, вполне благопристойных, фраз, выражений и т. п. Русанов не может, получив отпор, требовать снова газету в палату. И не может все время оставаться тем же, каким пришел. Что-то должно у него внутри начать шевелиться.

(Ср. с Иваном Ильичом[83].)

Солженицын, как всегда, слушал всех внимательно, молча, расписывая замечания на 2-х бумажках. Потертый учительский черный портфель с двумя замками, обращение, несколько неловкое, «друзья мои», учит, тон – все это от его педагогической практики – другой аудитории он и не знает. Кое-где он наскакивал, как боевой петух, но все же сказал, что чувствует себя среди друзей и потому хочет объясниться. Благодарил Твардовского за «художнические замечания». О своей концепции сказал, отвечая Дементьеву, что и дальше не собирается делать ее более ясной. Он старается показать логику жизни разных людей, возникающие перед ними проблемы. «Иногда я сам решил бы их легко, иногда же они и для меня остаются непростыми и не столь ясными».

О Русанове говорил с особым запалом, решив, что редакция покушается на самую суть образа.

«Они остались безнаказанными. Пришло время хотя бы нравственным, литературным способом рассчитаться с этой породой людей». «Но я старался писать Русанова с симпатией», – сказал он и сам засмеялся, так это выглядело странно. Но его мысль понятна: он хотел бы писать изнутри.

«Я считаю, что Яго – неудача Шекспира. Яго делает зло из зла. Между тем зло ради зла не делает никогда и никто. Зло делают, оправдывая свою систему жизни, свои удобства, свои взгляды».

Кончилось все хорошо, лучше, чем я думал. Мы пошли после совещания «под тент» выпить по рюмке коньяку. Трифоныч был потрясен рассказом о вчерашней катастрофе. Говорил мне нежные слова, просил передать Свете, что он поздравляет ее с избавлением. «Такие несчастия, как бы совсем случайные, обычно след общего неблагополучия. Ходынка».

Говорил о Плучеке, его театре, которому Твардовский хочет устроить банкет, несмотря на их беды. Очень хвалил дневники Симонова.

О Солженицыне говорил: «Он – великий писатель, а мы больше, мы – журнал».

На обсуждении Трифоныч говорил: «Сейчас ясно, что у Солженицына как писателя есть такой прием – он берет человека в минуту его высших страданий – будь то тюрьма, война или смертельная болезнь». Пожалуй, это шире, чем прием.

4. VII.1966

Был Солженицын. Он многое доделал в своей повести, которая называется теперь «От среды до четверга». Убрал Авиэтту, сделал глубже, разностороннее Русанова, словом, – для себя – сделал очень много, знак того, что очень хочется ему эту вещь напечатать.

Говорил об обсуждении, которое ему понравилось, что он увидел «исторический момент в жизни редакции», «молодой редакции», к которой он причисляет и Твардовского с Марьямовым. Мнение наивное, но я не стал его разубеждать.

Я думаю, и этот план развивал ему, что поворот надо двигать не обычным, канцелярским, а демократическим путем, через писательскую среду – пусть ее узнают поближе больше людей, и тогда никакие закулисные клеветы не прилипнут.

28. VII.1966

Без меня обсуждали повесть Солженицына и решили отложить – Твардовский переживает всевозможные опасения – и очень давит на него укоренившаяся «дурная репутация» автора. <…>

4. VIII.1966

Болею, сижу на даче. Прочел в верстке новый вариант «Живого»[84] – превосходно, и сильную статью Черничиенко о промыслах.

Думал о Солженицыне. 1962 г. – дата рождения у нас новой литературы. «Иван Денисович» подвел черту под прежним и начал новое. Можно бранить Солженицына, пытаться поставить его вне литературы, но дело это обречено. Он теперь единственный романист, который дает уверенность, что реализм не умер, что он и теперь, как прежде, единственно жизнеспособная ветвь искусства. Все другие – ветки высохшие, и голые, омертвелые. Но с 62 г. переменилась и вся литература. Разве появился бы без Солженицына Залыгин, Семин да и последняя вещь Айтматова, которую уже хвалят, хотя и сквозь зубы? А ведь все это он натворил своим Шуховым и Матреной. Можно заметить и другое – тогда же, в 1962 году кончилась «молодежная литература», «4-е поколение» со «Звездным билетом» и пр. Появление Солженицына быстро уничтожило их легкий и скорый успех – сейчас они кажутся эпигонами самих себя, их никто не принимает всерьез.

Вот последствия выхода XI номера «Нового мира» 1962 г. Начала было подниматься новая и сильная литературная волна, но дадут ли ей подняться в рост или погасят давно испытанными гасильниками? Конечно, можно попробовать скомпрометировать Солженицына, даже не дать возможности ему печататься, но движение литературы во взятом им направлении остановить, пожалуй, нельзя.

Журнал будто ждал появления Солженицына, и когда он явился – этим было оправдано все – теории, декларации, компромиссы – и под будущие векселя мы получили золотое обеспечение. Надо об этом самому вспоминать и напоминать другим. А то как бы не растранжиритьосновной капитал, живя с него процентами. Очень тревожит меня история с повестью Александра Исаевича. <.. >

16. VIII.1966

Все случилось, как и ждал. Когда пришел с утра к Заксу, он говорил по телефону с Эмилией[85]. «Плохо дело», – сказал он, повесив трубку. Статья остановлена[86]. Эмилия показала ее Аветисяну, они все утро совещались и решили – остановить. Довод: опять полемика вокруг Семина, Солженицына, споры о «правде» и т. п.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.