Глава 5 Придурки из ячеек

Глава 5

Придурки из ячеек

Пока я стажировался в Париже, товарищи в Питере продолжали действовать. Они распространили в ВУЗах и на заводах Питера декларацию, в которой осуждались силовые действия власти в Риге и Вильнюсе: «С помощью танков нельзя решить национальный вопрос, даже если на броне танков нарисованы красные звезды», - писали ребята. Декларацию написал Янек.

Приближалось время горбачевского референдума о судьбе Союза. Как на него реагировать? Ратовать за сохранение Союза, значит – поддерживать власть, на совести которой кровь, пролитая в Тбилиси, Баку, Риги, Вильнюсе… Оказаться в одной компании с теми, кто за развал Союза, то есть быть заодно с демшизой и националистами-сепаратистами, тоже нельзя…

Летом 1990 года я ездил отдыхать в Грузию и застал расцвет местного национализма, который помножался на извечное грузинское чванство. Все вдруг из коммунистов превратились в потомков князей! Но при этом у каждого тбилисского «князя» в деревне была родня, люди явно не княжеского происхождения, обычные «глехэби» (крестьяне).

Я до этого несколько много раз бывал в Тбилиси, и до армии и после, а служил в Гардабани, что в 50 километрах от грузинской столицы. И никогда до лета 90-го года с национализмом не сталкивался. Особенно трепетно грузины относились к солдатам: мороженное, сигареты, продукты в магазине, как правило, отдавали бесплатно. Помню, наш грузовик по дороге из Тбилиси остановился у арбузного рынка - водитель попросил закурить. Шофер получил блок сигарет. А мы по два арбуза:

- Сами поешьте и ребят в части угостите.

У грузин есть такая традиция – помогать тем, кого власть лишила свободы.

Несмотря на грузинские корни, я почти не говорю по-грузински. И в Грузии никто никогда не отказывался разговаривать со мной по-русски. Иногда, меня, конечно, журили, мол, ты же Жвания - грузин, надо бы тебе выучить язык предков.

Все изменилось в апреле 1989 года, когда армейские части, разгоняя националистический митинг, рубили людей саперными лопатками. Мне говорили: не могли наши солдаты так поступить, не способны они на такое. Я служил в армии и уверен, что даже тогда, задолго до войны Чечне, наши солдаты были на такое способны. Я сам мечтал во время несения караульной службы застрелить нарушителя, чтобы заслужить право на внеочередной отпуск.

Наша часть находилась в Гардабанской низменности, куда при царе ссылали на каторжные работы. Когда мои грузинские родственники узнали, куда я попал, они позвонили моим родителям в Ленинград, чтобы выразить возмущение:

- Как вы могли допустить, чтобы вашего мальчика отправили в гиблое место?!

Они не знали, что я сам попросился на Кавказ, полагая, что попаду в хорошие климатические условия. А попал в болото! Комары размером с мух не давали покоя с апреля по ноябрь! Жабы были настолько наглыми, что залезали в казармы. Вокруг нашей части находились села, населенные курдами и азербайджанцами. И вот я ждал, что, когда буду охранять склад с боеприпасами, какой-нибудь пьяный местный житель попытается проникнуть на объект, чтобы спереть автомат или ящик с гранатами. Ни окрик «Стой! Кто идет?!», ни предупредительный выстрел не произведут на него, пьяного, никакого эффекта, и тогда я не промахнусь! Ба-бах! И на 10 дней поеду на берега Невы. Вот об этом я мечтал - я мечтал убить человека, чтобы всего 10 дней побыть на свободе.

В армии что-то происходит с мозгами. Вроде ты такой же, как на «гражданке», но только «вроде», на самом деле – не такой же. Муштра, несвобода, стычки с сослуживцами, брутальная атмосфера делают свое дело. И ты совсем иначе, чем на «гражданке, начинаешь отвечать на вопросы: «Что такое хорошо?» и «Что такое плохо?». И это в мирное время. Может, тем парням, что разгоняли демонстрантов, тоже был обещан отпуск?

Летом 1990-го в Тбилиси на вопросы, заданные на русском, либо не отвечали, делая вид, что не слышат, либо пожимали плечами. Националисты воспользовались случаем, чтобы указать на русского, на Россию, как на врага. Генералы и обитатели Кремля подарили им козыри. На месте разгона митинга, на проспекте Руставели, у Дома правительства, постоянно кто-то голодал, сидели женщины в черном, наверное, родственницы убитых.

Почти каждый тбилисец состоял в какой-нибудь партии, а партий было больше сотни. Родственники нашли мне несколько номеров самиздатовской газеты «Натли свети» (что в приблизительном переводе – «Луч») Союза коммунистического возрождения Грузии. Я обрадовался тому, что в Грузии, несмотря на разгул национализма, есть неформальные коммунисты, позвонил по указанным в газете телефонам и договорился о встрече с одним из ее издателей. Им оказался мужчина лет 50, типичный городской грузин. Мой облик его немного смутил, он спросил меня:

- А вот ты в черной футболке, в черных штанах, платок черный на шее – у вас форма такая, что ли? Вы все так ходите?

- Нет, конечно, - улыбнулся я. – Я сюда в голубых джинсах приехал, а черные брюки здесь купил. А черный платок на шее - это да, это в честь анархии.

Кстати, те черные брюки, что я купил в Тбилиси, через день носки становились зелено-болотного цвета, но после стирки – опять черными. Мои грузинские родственники уговаривали меня, не показывать окружающим свою косицу («не поймут»), и поэтому я в жару разгуливал с черным платком на шее.

Мы с человеком из грузинского «Коммунистического возрождения» друг друга не поняли. Он не знал даже такого направления – анархо-коммунизм, говорил, что необходимо оправдать Сталина, ведь он построил великое государство… и одновременно сказал, что их организацию уже нельзя назвать коммунистической, поэтому он ее покинул. Я все же рассказал ему, чем мы занимаемся в Питере, подарил несколько номеров «Черного знамени». Мы вежливо попрощались, он дал мне телефонный человека, который, как он сказал, сейчас руководит их Союзом.

Я позвонил, представился, и человек, которого звали Леван, пригласил меня к себе в гости. Мне пришлось ехать в район новостроек, я с трудом нашел нашел нужный дом. Мне открыла худая женщина лет 45, явно не грузинка: волосы и черты лица светлые, веснушки. Появился и хозяин, худощавый грузин невысокого роста, лет 45-50. Он даже больше походил на турка или азербайджанца, чем на грузина – очень темный.

Леван познакомил меня с женой, запамятовал ее имя.

Мы сели за стол. Жена, Левана за стол не села.

- Она немка, мы 20 лет вместе живем, она выучила все наши традиции, - сказал Леван с довольной улыбкой. Потом он положил в рот баклажан, пожевал немного и продолжил:

- Вот ты, Дмитрий батоно, говоришь, что вы – анархо-коммунисты, - он взял в руки «Черное знамя», которое я ему преподнес в начале нашего общения. – Вот перепечатываете Кропоткина. А зачем Кропоткин, Дмитрий батоно?

- Затем, что он теоретик анархического коммунизма…

- А зачем тебе анархический коммунизм? – он старался, похоже, выстраивать разговор в стиле восточного мудреца, загоняя собеседника вопросами в угол.

- Затем, что он показывает, как людям добиться свободы…

- Вообще, зачем коммунизм, когда есть Илиа Чавчавадзе?

- Чавчавадзе – конечно, великий грузинский просветитель, но его идеи имеют слабое отношение к борьбе против капитализма… - меня почти не удивил поворот разговора, я уже понял, что передо мной – тщеславный тип, который решил заняться политикой потому, что тогда это было модно.

- Меня вот все уважают. Обычно я везде хожу с телохранителями… но сегодня я их отпустил… И люди говорили мне: «Батоно Леван! Зачем ты, человек княжеского происхождения, назвал свою партию «Коммунистическое возрождение»? Но тогда, помнишь, Горбачев говорил о возвращении к ленинским нормам, вот мы и назвали… А сейчас отказались от этого названия, сейчас мы называемся Национал-демократический союз Грузии. Газете мы оставили старое название. Вот смотри.

Леван показал мне свежий номер, где на первой полосе был нарисован медведь в буденовке, он стоял на задних лапах за кавказским хребтом и рычал на контуры Грузии.

- Вот пока этот мишка будет, ничего хорошего не будет, гайге (понимаешь)? Мишкой знаешь, кого зовут, - сказал он и подмигнул мне.

В этот момент в комнату вошла жена Левана, которая, видимо, слышала наш разговор.

- Вот вы, Дмитрий - молодой, вам нечего терять, а этот старый хрыч куда лезет? - бросила она. Называть мужа старым хрычом, да еще при госте – совсем не грузинская традиция. Леван до того покраснел, что его голова буквально раздулась, лоб покрылся потом, он бросал злющие взгляды на жену, он просто стрелял этими взглядами. Но немка продолжала:

- Ведь если вас посадят, Дмитрий, вы отсидите, и у вас вся жизнь впереди останется, а этот сгниет же в тюрьме… Ладно, извините, у нас дочь взрослая, студентка, а он черт знает чем занимается…

- Выйди, мы разговариваем! – попытался урезонить жену Леван.

- Да ладно… Извините, - обратилась ко мне немка. – Просто я переживаю. У вас-то, наверное, нет ни жены, ни ребенка.

- Есть жена и маленький сынишка, ему годик.

Немка изогнула брови.

- И что жена? Он не против того, чем вы занимаетесь?

- Когда он познакомилась со мной, я уже был анархистом.

Я ей немного рассказал о семье, об учебе, и она вышла, Леван все это время молчал.

Когда его жена вышла, он снисходительно улыбнулся:

- У нас европейская семья, нет такого, что жена на кухне, я даже иногда готовлю… Леван оправдывался за то, что жена его назвала старым хрычом. Я давно понял, что теряю время, поблагодарил за прием, за угощения и раскланялся. Леван проводил меня до автобусной остановки, в тот день он отпустил не только телохранителей, но, как выяснилось, и водителя тоже. Я смотрел на этого небольшого человека, пожилого уже, и думал, зачем он ведет себя как ребенок, сочиняет про телохранителей, водителя…

На тбилисских улицах висели самодельные растяжки с какими-то политическими лозунгами на грузинском языке. На проспекте Плеханова я прочел на одной такой растяжке: «Сакартвелос шаверденис» («Грузинские соколы»).

- Это боевики, - объяснил мне сосед родственников.

- Чем они вооружены?

- А сейчас автоматы везде продают! Заплатил ментам – и держи его дома.

В киосках продавали портреты Ноя Жордания, главы независимой демократической Грузии в 1918-1921 годах. Но он был социал-демократом и не мог служить иконой для националистов, и тем менее… Газеты на русском языке из киосков почти исчезли. Прибалтийские националисты, чтобы объяснить русским и другим национальностям свои цели и задачи, печатали пропагандистские материалы на русском. Грузинские националисты считали, что это лишнее, о чем потом горько жалели, но было уже поздно, их никто не хотел понимать.

Проведя в Тбилиси неделю, я решил поехать к родственникам в Сухуми. Услугами железной дороги я воспользоваться не мог, потому что грузинские железнодорожники бастовали, выдвигали они лишь одно требование – предоставление Грузии независимости.

Я ехал на автобусе через перевал. В Сухуми обстановке была тоже весьма не спокойная. Весной 1990 года в столице Абхазии произошли стычки между грузинами и абхазами, были погибшие и с той и с другой стороны.

- Если тебя остановят и спросят, какой ты национальности, что ты ответишь? – задал мне вопрос дядя Андро, он был писателем.

- Грузин…

- Не нужно. Мало ли кто остановит… Скажи, что ты русский.

Я бы так и ответил, только кто бы мне поверил? Но меня никто не останавливал. Я общался как с грузинами, так и с абхазами. Но это самое предчувствие гражданской войны у меня было, и, конечно, не только у меня. А купил несколько номеров газет Конфедерации горских народов Кавказа и газеты абхазских сепаратистов «Апсны». Они выходил на русском языке. Абхазцы давили на то, что если грузины выйдут из состава СССР, Абхазия отделится от Грузии и останется в составе Союза. Абхазы клялись в верности заветам Ильича, естественно, в пафосной кавказской манере.

«В то время, как грузины, ослепленные национализмом, сжигают партийные билеты, мы крепче прижимаем дорогие красные книжечки к сердцу» - прочел я в абхазской газете. Словом, В Тбилиси и в Сухуми я получил хороший заряд против национализма и сепаратизма.

Вопрос о судьбе Союза был для нас непростым. С одной стороны, мы были против сохранения Союза бюрократическими и, тем более, военными методами; с другой – против разгула национализма, против натравливания одного народа на другой, свидетелем чего я был на Кавказе. И мы решили призывать бойкотировать референдум. К счастью, французы, наши кураторы из Lutte Ouvriere, считали, что сохранить Советский Союз может только интернациональный рабочий класс. Если он не остановит развал «рабочего государства», пусть и обюрокраченного, то никакие референдумы развал этого государства не остановят. Недавние синхронные забастовки шахтеров Кузбасса и Донбасса настраивали нас на оптимистический лад. Правда, забастовка шахтеров помогла как раз тем, кто собирался Союз развалить. Но мы надеялись, что успеем привнести в рабочий класс революционное сознание.

Мы вознамерились провести кампанию за бойкот: распространить огромный тираж листовок на заводах, в ВУЗах и просто раздавать их людям у метро, раскидывать в почтовые ящики. Теперь у нас был ротатор, француз довез его до Москвы, а мы с Рыбачуком доставили ротатор в Питер. Вот только где взять столько бумаги – в продаже писчей бумаги почти не было, дефицит. Несколько пачек я прихватил из Парижа, но этого было мало. Наконец мы нашли выход – напечатали листовки на листах для рисования. Несколько пачек бумаги, желтой, очень плохого качества, мне дала секретарша кафедры Всеобщей истории.

Привожу текст листовки полностью:

«За Союз рабочих и всех трудящихся!

Против Союза угнетателей-бюрократов!

Товарищи рабочие!

Власти готовят очередной политический спектакль – референдум 17 марта, который «решит» судьбу Союзы. Ни один рабочий не может быть равнодушным свидетелем разрушения страны. Оно приведет к ухудшению положения всех трудящихся независимо от их языка, национальности и места жительства.

Главными виновниками развала СССР являются правящие кремлевские паразиты. Их хамство, их шовинизм, их политика угнетения привели к тому, что народы предпочитают выходить из состава Союза. Народы борются за независимость даже тогда, когда им ясно, что национальные вожди – Ландсбергис, Гамсахурдиа и другие - не более демократические, чем те, кто несет ответственность за кровавые «мясорубки» в Тбилиси, Баку, Вильнюсе, Риге и т.д. Националистические лидеры хотят независимости для того, чтобы эксплуатировать «своих» рабочих без процентных отчислений Кремлю.

Самой РСФСР действуют социальные силы, которые стремятся пустить Союз в распыл ради ускоренного перехода к рынку. Их глашатаи – Ельцин, Попов, Собчак и Ко – реставраторы капитализма.

РАБОЧИЕ И ТРУДЯЩИЕСЯ СТРАНЫ НЕЗАВИСОМО ОТ НАЦИОНАЛЬНОСТИ НЕ ДОЛЖНЫ ПРИСОЕДИНЯТЬСЯ К ЭТИМ КЛИКАМ!

Второй вариант – вариант поддержки Горбачева также неприемлем. Горбачев положил начало курсу на реставрацию капитализма и несет огромную ответственность за глубокий кризис, за который расплачивается прежде всего рабочий класс.

ПРОГОЛОСОВАТЬ «ДА» НА РЕФЕРЕНДУМЕ – ЗНАЧИТ, ПОДДЕРЖАТЬ БЮРОКРАТИЧЕСКУЮ СВОРУ, КОТОРАЯ ДЕСЯТИЛЕТИЯМИ ГРАБИЛА ТРУДЯЩИХСЯ И СОБИРАЕТСЯ ГРАБИТЬ ДАЛЬШЕ.

РАБОЧИЕ НЕ ДОЛЖНЫ ОДОБРЯТЬ НИ ГОРБАЧЕВА, НИ ЕЛЬЦИНА, НИ ЛАНДСБЕРГИСА, НИ ГАМСАХУРДИА - НИ ОДНОГО ИЗ ЭТИХ ГРЯЗНЫХ ПОЛИТИКАНОВ. Независимо от разногласий, они едины в антипролетарской политике: заставить рабочих молчать и работать для того, чтобы сохранить и упрочит свои привилегии.

РАБОЧИЕ НЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ СОЛИДАРНЫ СО СВОИМИ УГНЕТАЛЯМИ И ЭКСПЛУАТАТОРАМИ! ПРОЛЕТАРИАТУ НАПЛЕВАТЬ НА ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИГРЫ ВЕРХОВ!

БОЙКОТ РЕФЕРЕНДУМА – ВОТ НАША ПОЛИТИКА!»

У читателей наверняка складывалось ощущение, что автор листовки: иностранец, который хорошо выучил русский. Да, так оно и было: текст написал Пьер, а я лишь немного его выправил и добавил «экспрессивные» образы из арсенала «Красных бригад» - «грязные политиканы» и т.д.

В конце листовки мы указали свой почтовый ящик в надежде, что на него напишут те, кто захочет присоединиться к нашей группе. Но мы получали письма с ругательствами. Какой-то умник на конверте в графе «кому» написал: «Придуркам из Революционных пролетарских ячеек» и прислал листовку обратно с нравоучительной пометкой: «В борьбе нужны аргументы, а не брань! Пора бы вашим «бывшим» из КПСС разобраться, что несет людям капитализм и что ваша ррреволюционность!». Интересно, какие песни пел это умник через год, когда Егор Гайдар принес ему долгожданный капитализм?

Пришла обратно листовка и с таким комментарием: «А что вы предлагаете! Анархию в стране? И так (сейчас) разворовали страну, набивают карманы всякие проходимцы от политики, мафия торговая, у которой склады всякого добра народного. Если ничего не предлагаете, значит, вы тоже такие». Подчерк и стиль выдавал, что автор этого послания – пожилая женщина. А вот размашистый пролетарский ответ: «Ни (так написано – «ни») надо нас агитировать, мы сами знаем, за кем нам идти, а Ельцина и Собчака мы уважаем».

А теперь внимание: 6 марта 1991 года на Ленинградском металлическом заводе мы распространили 7 тысяч экземпляров этой листовки, 13 марта на Кировском заводе – полторы тысячи, и 16 марта в районе станции метро «Купчино», где, как мы полагали, жили в основном рабочие, - 3, 5 тысячи. И вот отклик – три письма с ругательствами. Может быть, мы писали листовки не так, как нужно… Да не «может быть», а точно – писать нужно было иначе, проще, другим языком. Но неужели люди не понимали, судя по тому, на какой бумаге напечатаны листовки (для рисования!), какого качества печать, что до них пытаются достучаться искренние ребята, совсем еще юноши, энтузиасты. Чтобы напечатать эти листовки, мы тратили свои стипендии…

19-летний Игорь Рыбачук, высокий голубоглазый блондин, украинец - родом из Ивано-Франковска, по вечерам он читал Маркса и Ленина на украинском, рассеянный, большой любитель поговорить; 20-летний Саня Гажев – он никогда не обижался, когда мы вышучивали его «ручники»; 22-летний Леша Бер, серьезный человек, если он за что-то брался, можно было не беспокоиться – сделает; еврейский юноша Янек Травинский, 16-летний школьник-идеалист с черным пухом на верхней губе и на щеках, с большими черными глазами; 21-летний Гоша Моторов, он играл в циника, но на самом деле – очень ранимый парень, жил с бабушкой, получал пенсию по инвалидности – государство выплачивало ему компенсацию за оторванные в армии пальцы.

Я был самым старым, самым матерым, самым тертым, мне было 23 года. После каждой акции я часами сидел ванной, чтобы унять зуд – нейродермит. И вместе мы были - Революционными пролетарскими ячейками. Смешно? Посмейтесь. А потом вспомните, кем были вы! Да, мы хотели изменить мир, да, мы верили, что рабочий класс поднимется, взорвется студенчество. Наивно? Может быть. Но во что верили вы?

«Придуркам из Революционных пролетарских ячеек»! Да сам ты придурок! Наверняка какой-нибудь интеллигентишка, начитался статей Отто Лациса или Пияшевой какой-нибудь… Что тебе принес капитализм? Я-то ничего - с трудом, но выжил, даже добился чего-то, кандидат исторических наук, журналист и все такое… А ты, умник? Что стало с тобой? Давай я угадаю. Вначале Ельцин был твоим кумиром, ты голосовал за него, переживал за демократию во время путча, потом – разочарование, обобрали, проектный институт закрыли, ты голосовал за барашка Явлинского – за «единственного в России честного политика», но затем и он разочаровал, нерешительный, такой же, как ты.… И вот пришел он, небольшого роста, лысоватый, с корочками ленинградского университета, теперь ты за него… Да? Или по старой памяти слушаешь «Эхо Москвы»? Да пошел ты… устал я за тебя думать.

Почему от российской интеллигенции всегда исходит такой густой запах говна? А тот работяга, что за себя и за того парня заявил, что «Ельцина и Собчака мы уважаем»? Наверняка через год-два он называл Собчака «Собчарой», костерил Ельцина и с ностальгией вспоминал, как он хорошо жил «при коммунистах». Колбаса была по три рубля кило, а сейчас… Мне иногда кажется, что если нашим людям стрелять прямо в лоб, свинцовые пули будут плющиться и отскакивать… Непробиваемые у нас люди. Если бы из них можно было делать гвозди, не было в мире гвоздей прочнее!

Порой я начинаю ненавидеть «трудящихся» больше, чем власть. С властью все понятно, она – враг, она давит, изворачивается, кокетничает и все ради одного – чтобы остаться властью, ее интерес очевиден. А вот это вот пролетарское «Не надо нас агитировать…» во стократ хуже, чем вранье чиновника или наглость буржуа, обирающего рабочего. Народная тупость – стена, которая гораздо крепче танковой брони. А тупость эта вырастает из извечной лени нашего народа, ведь мозгами шевелить надо. Ненавижу тупых и ленивых.

В общей сложности перед референдумом мы распространили 12 тысяч листовок (этой самый большой тираж, который я когда-либо распространял) - отозвались три человека и то руганью. Но через два года, в 1993-1994 годах, даже о таком отклике можно было только мечтать…

Кстати, перед референдумом в программе «Время» показали писателя-эмигранта, живущего в Париже: лицо скуластое, худое, в больших очках, в черной армейской кепке, из-под кепки виднелись седоватые волосы. Писатель говорил, что он – за сохранение Советского Союза. Это был Эдуард Лимонов.

Референдум прошел, большинство населения высказалось за сохранение Союза. И вот в конце февраля началось то, чего мы так ждали. Забастовка шахтеров! Мы тут же пошли на почтамт и отправили телеграмму Независимому профсоюзу горняков: «Выражаем пролетарскую солидарность с вашей борьбой. Держитесь до конца! Революционные пролетарские ячейки».

Власть попыталась натравить на шахтеров «общественное мнение»: стране и так тяжело, а эти еще и бастуют, усугубляя кризис. Мы в листовке, обращенной к студентам Технологического института, защитили шахтеров: «Власти бессовестно врут, говоря о том, что средства взять неоткуда. Они предпочитают стравливать трудящихся между собой. Взваливают всю вину на бастующих шахтеров. В развале экономики страны виновата бюрократия, а не шахтеры. Наша солидарность с шахтерами разрушит ее планы».

Я приехал в Ленинград, когда война в Персидском заливе почти закончилась. Прихожу на факультет. И один сокашник, то ли специально, чтобы подковырнуть, то ли по глупости, говорит мне: «Поздравляю!»

- С чем? – удивился я.

- Как с чем?! С победой демократической коалиции над диктатором Хусейном.

- Да ты чего! Как с этим можно поздравлять? Тысячи людей погибли за месяц этой войны!

- Но Хусейн сам напросился, - в голосе парня раздались агрессивные нотки.

Но я тоже не мямлил. Я вспомнил кадры из выгоревшего бомбоубежище в Багдаде, их показывал какой-то французский телеканал: обожженные тела людей, черные, покрытые обуглившейся коркой трупики детей… В бомбоубежище попала какой-то специальная бомба, которая прожигает бетон, фосфорная, кажется, и выжигает потом все вокруг. После этого репортажа в Париже прошла самая крупная антивоенная демонстрация… А этот дурак поздравляет меня…

- Они, американцы, Запад, сами Хусейна вскормили, а когда он стал им не нужен, решили его убрать.

- Ты говоришь коммунистический вздор! Америка – страна будущего, расширение ее влияния выгодно всем цивилизованным людям.

- Да что ты знаешь об Америке, о Западе…

Это сейчас в России в моде антиамериканизм, принято считать американцев тупыми, жирными, а тогда – н-е-ет! Тогда обыватель поклонялся Америке, подражал американцам, точнее, тем образам, что он видел в американском кино. Недовольный «совком» обыватель жил мифом Америки и его представления о Штатах были самыми мифическими. У Славы Задерия, фронтмена группы «Нате!» была песенка: «Ах, уж эти девочки». «Есть девочки, как Америка, - блеял Слава, рисуя руками параметры 90-60-90. – Есть девочки, как наша страна»… И все понимали, что «девочки, как наша страна» - это самые страшные девочки в мире. Если бы Слава видел, как выглядят живые америкен герлс!

В то время я подрабатывал сторожем на фольгопрокатном заводе, моей сменщицей была простая рабочая девица с туповатым лицом – на ее пальто был приколот значок с президентом Бушем-старшим…

А на моем родном факультете истории и обществоведения института Герцена продолжали проводить лекции и семинары об обустройстве России. На одном из таких собраний, вел его профессор Виталий Иванович Старцев, активней всех выступал молодой человек, которого я постоянно встречал на факультете, но не знал, кто это такой: невысокого роста, длинные кудрявые волосы, немного суетливый. Когда мне дали слово, я постарался убедить собравшихся, что скорейший переход к рыночной экономике не принесет изобилия, наоборот, уровень жизни упадет, «и мы будет жить, как в Буркина-Фасо, ребята». Но тогда мало кто хотел слушать рассказы об ужасах капитализма. Кудрявый парень со мной спорил, но корректно, а не так, как было принято спорить с коммунистами – с иронической улыбочкой, прибегая к модным штампам. Мы познакомились с этим парнем. Это был Даниил Коцюбинский. Мы стали друзьями.

Ничего особенно интересного в тот период мы не делали, ничего нового: регулярные распространения газеты и листовок у проходных заводов и ВУЗах. Но наши листовки стали более конкретными. Так, в листовке для рабочих Кировского завода я по пунктам разобрал, кому выгодно акционирование предприятий:

«1. Партийные функционеры, которые, будучи привилегированной кастой, с помощью теневых манипуляций награбили огромные состояния. Вложив деньги в акции, они легализуют свое воровство и станут классом необуржуазии;

2. Государственные учреждения, которые ничего не сделали и не сделают для рабочих, которые не могут вывести страну из кризиса, но готовы получать барыши.

3. Дельцы теневой экономики, а попросту – респектабельные уголовники, которые, разворовывая общенародное достояние, смыкаются с администрацией заводов и фабрик. Акции принесут им легальный доход;

4. Мелкобуржуазные элементы, спекулянты, лавочники, которые наживаются на наших с вами трудностях. Акции – наиболее надежный для них способ вложить свои капиталы.

5. Иностранный капитал, которому ваш труд обойдется дешевле, чем труд западных рабочих, который хочет поставить нашу страну в экономическую зависимость.

Словом, владельцами акций сможет стать вся коррумпированная сволочь и ее иностранные покровители. Именно они будут иметь контрольный пакет акций и контроль над прибылью».

Чтобы развеять иллюзии рабочих, что акции обогатят их, я сообщил им, что «даже в такой богатой капиталистической стране, как Франция, одна акция на крупнейшем автозаводе «Рено» приносит рабочему в год 10 франков – стоимость одной пачки сигарет или чашки кофе».

Мы пытались показать рабочим и студентам то, как они могли бы действовать уже сейчас, чтобы переломить ситуацию в стране в свою пользу. Рабочим мы предлагали:

«Разгоните продажные холуйские СТК. Выберите из своих товарищей Рабочие комитеты, которые будут контролировать производство, работу администрации и распределение прибыли, а также в интересах производства сноситься с другими предприятиями, фабриками и заводами;

Для освобожденных работников комитетов, а также для администрации, включая директора, установите зарплату не выше среднего заработка рабочего;

Добивайтесь национализации иностранных денежных вкладов бюрократии;

Выгоните с завода комитеты КПСС;

Для борьбы с экономическим саботажем бюрократии сформируйте отряды рабочей милиции» (из листовки рабочим Кировского завода, мы ее распространяли 27 марта 1991 года).

Разве это – утопическая программа? Нет, конечно. Но для того чтобы ее реализовать, нужна была решимость рабочего класса, ее-то и не было – решимости, боевитости. А было – «Не надо нас агитировать!»

В те дни на нас вышли активисты Независимого студенческого комитета Технологического института. Большой успех для нас! Мы предложили студентам-технологам «выбрать из своих товарищей» студенческие комитеты факультетов, «которые возьмут под контроль учебный процесс и распределение фондов», и студенческие комитеты, «которые возьмут на себя контроль над администрацией общежитий и распределением жилых комнат», а также «выгнать комитеты КПСС и ВЛКСМ, а все их имущество передать студенческим коллективам». Листовки с этой программой мы раздали в Техноложке 2 апреля. Раздавали прямо в вестибюле института. И никто нас не прогонял, такое было время – демократия.

Тогда в Техноложке преподавала Нина Андреева, которая, как известно, не могла поступиться принципами. Именно благодаря ее выступлению в «Советской России» в массовом сознании сформировался негативный образ коммуниста - ретрограда, консерватора и оголтелого сталиниста, - который отпугивал от коммунизма обывателя, ждущего перемен. Я лично вручил Нине Андреевой нашу листовку, когда она вошла в институт. Она пробежала текст глазами и сказала: «Правильно! Давно пора молодежи активизироваться». Ребята из студенческого комитета Техноложки рассказывали нам потом, что Нина Андреева хвалила нашу листовку перед студентами, только вот не знаю, сыграло это нам на пользу или нет.

С Ниной Андреевой я познакомился осенью 1998 года: я работал в «Московском комсомольце», и меня попросили взять у нее интервью. Я позвонил ей, она пригласили меня к себе домой. Вначале она говорила со мной, как строгий директор школы с проштрафившимся учеником. Но я сумел расположить ее, и она растаяла, рассказала мне, как познакомилась с будущим мужем, как стала ученым-химиком, как общалась со студентами …

- У меня со студентами были достаточно демократические, нетрадиционные взаимоотношения, - рассказывала Нина Андреева. - Я не смотрела на студента как на своего подчиненного. Мы были равных. Разница между мной, преподавателем, и ими, студентами, была лишь в том, что я должна была по максимуму дать им не только знания своего предмета, я преподавала физическую химию, но и подготовить их к жизни. Я преподавала с 1972-го по 1991 год. Владимир Иванович (муж Нины Андреевой) тоже много работал со студентами по линии организации работы в студенческих общежитиях, организации досуга и т.д. Мы много внимания уделяли своим студентам. Как это проходило? Он был куратором группы, и я была куратором группы. Я была лучшим куратором института. Но в силу того, что у меня были довольно сложные взаимоотношения с руководством института и парткомом, меня не жаловали, и никаких регалий я не получила. Записывали лишь благодарности местного факультетского уровня. Практически каждое воскресенье в Петергофе находилась одна из студенческих групп. Либо Владимира Ивановича, либо моя. Мы здесь очень много гуляли. По паркам. Зимой можно было кататься с горки на дощечке, и вот приезжала молодежная компашка, человек 30-40, и мы вместе скатались с горы. И Владимир Иванович тоже любил кататься. Весной, осенью мы любили ходить в парки, которые расположены за железной дорогой. Прекраснейшие луговые парки! О них мало кто знает. (Те, кто живет в Ленинграде, ходят в официальные парки.) Здесь уникальнейшая система водосбора. Огромное количество прудов. Отсюда осуществляется подача воды на фонтаны. Планировка сделана лучшими мастерами паркового искусства XVIII-XIX веков. Гуляя, мы обсуждали абсолютно все, не было тем, закрытых для критики. Полное доверие, полная раскрепощенность, и взаимоуважение.

В нашей маленькой однокомнатной квартире я устраивала чаепития для студентов. Студенты есть студенты: любят проводить время в компашке, общаться. Я кормила их. Некоторые довольствовались шведским столом, так как на всех места не хватало. Но все были очень довольны. Я с удовольствием вспоминаю те времена.

Я не ожидал услышать, что Нина Андреева и ее муж даже пострадали от советского бюрократизма! Правда, бюрократизм этот она связывала с эпохой Брежнева, а не с системой как таковой.

- Меня всегда раздражало расхождение слова и дела! – объясняла Андреева. - А наши высокопоставленные чиновники этим и отличались. Я имею ввиду секретаря парткома и тех, кто был в ректорате. Требовали соблюдения служебной дисциплины: если кто-то на 3 минуты опоздал, с него премию снимали, и в то же время - абсолютная дезорганизация рабочего дня. Приходят научные сотрудники и полдня болтаются без дела: пьют кофе, курят. Меня раздражало это. Какой смысл заставлять людей приходить на работу к 9 утра, если они бездельничают на протяжении рабочего дня, получается - отсидка на рабочем месте!

Второй момент: процветало воровство материальных ценностей со стороны проректора по административно-хозяйственной части. Затем - кумовство. Передача кафедры своим самым близким родственникам. А на кафедре были более достойные люди, талантливые. Но заведование получала какая-то бездарная серость просто потому, что он близкий родственник кого-нибудь из членов ректората. В секретари парткома лезла самые серенькие личности (если их можно назвать личностями), которые знали, что, отсидев четыре в парткоме, он получит заведование кафедрой. Им давался штат сотрудников, талантливых ребят, им давали ставку старшего научного сотрудника, которую обычные преподаватель зарабатывал тяжелым трудом лет десять на ниве преподавательской и исследовательской. А им три-четыре человека делали докторскую. А потом они, слепив вместе четыре куска, защищали докторскую. Меня это возмущало. Поэтому меня партком и не жаловал. Проработала 38 лет. Но у меня нет никаких льгот. Я не ветеран труда. Получаю пенсию 351 рэ, что по нынешним времена, сами понимаете…

Я понимал - дело было почти сразу после дефолта.

Оказывается, и будущая «твердокаменная коммунистка» отказалась и от комсомольской карьеры, ей не понравилась «эта сфера работы»:

- Не понравился этот вот дух, который тогда уже начал витать, - угодничества и нечистоплотности. Меня возмущал подхалимаж от комсомола перед вышестоящей партийной братией, это вызывало у меня внутренний протест.

Я с удовольствием вспоминаю стройотряды. Мы строили Нарвскую ГРЭС, рыли канавы, цементировали днище водохранилища. Мы жили в Ивангородской крепости. В палатках. Помню, часто шел дождь. И мы спали на сырых матрасах. Сами готовили еду. Помню макароны и сладкий чай с хлебом. Из Ивангорода нам привозили молоко и пшенную кашу. Ночные бдения, мерцание звезд, комсомольские костры до трех ночи!

Твердолобая сталинистка превратилась в интеллигентного человека, точнее – в советского интеллигента, который не слушал диссидентские охи-ахи, а радовался тому, что «наш Гагарин» первым полетел в космос.

Рассказала Андреева и историю появления той пресловутой статьи в «Советской России». Оказывается, это был ответ на статью Проханова, в которой он предлагал создать в Советском Союзе «свободный рынок идей». А Нина Андреева убеждена: то, что «завоевано в жестокой исторической борьбе, нельзя отдавать на откуп». К Андреевой приехал журналист и попросил закончить текст цитатой из речи Горбачева: «Нашими марксистско-ленинскими принципами нельзя поступаться ни при каких условиях».

- Вот я и назвала статью «Не поступаться принципами». Но редакция изменила название на «Не могу поступаться принципами». Звучит более жестко.

Я не стал раскрывать ей, что я активист, но дал понять, что хорошо знаю коммунистическое движение России и других стран.

Так или иначе, я понравился Нине Александровне, на прощание она даже накормила меня гренками. Отказаться я не решился (чтобы не полнеть, я не ем мучное), гренки были вкусными.

Я отослал Нине Андреевой интервью на вычитку, она убрала лишь самые откровенные места, где речь шла о знакомстве с мужем. Я просил редактора проиллюстрировать интервью нормальным человеческим фото, но она поставила именно фото, на котором Андреева запечатлена в образе «коммунистического монстра».

Вскоре после того, как вышло интервью, я встретил Нину Андрееву на демонстрации 7 ноября.

- Я поняла, что вы, журналисты, не можете не напакостить. Текст хороший опубликовали, так фотографией такой украсили - только дьявольских рожек не хватает, - сказала она мне. Я не стал оправдываться. В принципе она права, журналисты мыслят стереотипами, которые часто сами же и создают.

В последний раз я увиделся с Ниной Андреевой на приеме у консула Кубы, устроенном по случаю очередной годовщины кубинской революции. И это опять была типичная сталинистка. Она подозвала меня, консула и произнесла глупейший тост, я даже толком не помню, о чем она говорила, помню только ее дурацкий назидательный тон, она кивала на меня – вот, мол, журналисты, все перевирают, а мы коммунисты не обращаем на них внимания, берем пример с Фиделя, что-то в этом духе. Она даже не хотела узнать, почему меня пригласили в консульство Кубы, наверное, не просто так. Она играла роль Нины Андреевой. Кто ей предложил эту роль сыграть, не только тогда в консульстве, но вообще, остается только догадываться. Она сыграла ее блестяще, но за это ей счастливый билет не выпал.

Весной 1991 года с нами познакомился Хосе Санчес, испанец, представитель Интернациональной лиги трудящихся – еще одной троцкистской тенденции с центром в Аргентине. Он предложил текст листовки «Что значит быть троцкистом в СССР». Мне текст показался слишком умеренным, многое из того, что написал Хосе в этой листовке, либералы писали газетах, которые расходились огромными тиражами. Зато Хосе все разложил по полочкам. То, что предложил Хосе, можно назвать программой-минимум.

По версии Санчеса, быть троцкистом в СССР значило: «настойчиво выступать против привилегий бюрократии, против черных «Волг», дач, спецмагазинов, роскошных гостиниц и миллионных банковских счетов за рубежом; бороться за установление максимальной свободы, за отмену прописки, за свободу выезда и смены места проживания как внутри страны, так и за ее пределами… против политической полиции, за право наций на самоопределение; противостоять любой попытке взвалить на плечи народа, трудящихся экономический кризис, спровоцированный бюрократией; противостоять планам перехода к рыночной экономике, так как все делается за спиной народа, планы не были опубликованы, а за кризис будут расплачиваться не те, кто его создавал»; противодействовать превращению «обновленной» номенклатуры в класс капиталистов и присвоения номенклатурой государственной собственности.

Хосе предлагал «сократить весь государственный бюрократический аппарат, учреждения и министерства», а управление страной возложить на свободно избранные демократические Советы и рабочие комитеты и «заслуживающие доверие профсоюзы». По мнению Санчеса, необходимо было «организовать народный контроль за крупными центрами распределения продуктов питания и других предметов потребления». Чтобы покончить с номенклатурой, с мафией нуворишей, он предлагал провести конфискацию имущества, а также зарубежных банковских счетов номенклатуры и мафиози и «за счет этих средств, украденных у народа, начать восстановление экономики». Конечно же, Хосе не был бы троцкистом, если бы забыл о необходимости «объединять всех, кто борется» в революционную партию, «на которую народ возложил бы власть, украденную у него КПСС».

Хосе плохо знал русский язык, и ему помогал переводчик Марвин, парень из Коста-Рики, женатый на русской. Хосе был очень серьезным испанским, точнее каталонским (он из Барселоны) интеллектуалом, худощавый, небольшого роста, в очках, с бородой. А Марвин – типичный латиноамериканский разгильдяй. Среднего роста, с бородкой a la Che , на голове - кепка с якорьком. Каждой смазливой девице он кричал вслед: «Ей, красавица! Я женюсь на тебе, честное слово!». Марвин не был троцкистом. В Советский Союз он попал как представитель «прогрессивной молодежи», он состоял в молодежной организации при коста-риканской компартии.

- Я ехал сюда, думая, что Советский Союз – это рай! Я верил, что здесь равенство, люди уважают друг друга, все живут в достатке. Но столкнулся с тем, что здесь очень плохо относятся к иностранцам, стараются содрать побольше денег, - рассказывал Марвин. Он – единственный человек, который заявил, что я – типичный русский.

Марвин и Хосе жили в Москве, но в Ленинград наведывались регулярно.

Мы распространяли листовки с текстом «Что значит быть троцкистом в СССР» в ВУЗах, раскидали мы их и на моем родном факультете, просто разложили на парты перед первой парой. Ничего хорошего из этого вышло. Наши листовки вывесили на досках объявлений с издевательскими комментариями. На одной написали: «Гажев, кличка Акбар, - карающая рука люмпенов!». У Сани Гажева действительно был псевдоним – Акбар Газиев. Но причем тут люмпены? Да притом, что все смотрели «Собачье сердце», читали статьи с объяснением, что такое коммунизм: оказывается, он отвечает извечной мечте люмпена «отнять все и поделить»… Но объектом насмешек не случайно стал именно Саня Гажев. Его «ручники» понижали на нашем факультете рейтинг всей нашей организации, а не только его собственный.

Кто-то написал на листовке: «Ребята, а деньги у вас имеются? А оружие? А связи и центры общения? Болтать мы и сами можем и без Пролетарской ячейки». Денег у нас почти не было, мы платили взносы, иногда Пьер давал две-три сотни франков, связи – пожалуйста, были, а оружия – нет. Что касается центров общения, то наш газетный киоск у нас отняли, приходилось собираться в свободных аудиториях герценовского института.

В мае приехал Пьер. Мы вместе выпустили на ротаторе второй номер «Рабочей борьбы» со статьей якобы Арлетт Лагийе «Капитализм или социализм». Кто был автором – неважно, важно, что в статье четко и понятно разъяснялось, что принесет капитализм такой стране, как Советский Союз: развал государства, производства, социальной сферы, науки. Пьер написал водный текст по-французски пафосный: «Рынок? Это путь спекулянтов, нуворишей и с ними связанных бюрократов, всех, кто хочет рабочим навязать, что навязано польским, бразильским или индийским рабочим – нищету, бешенные цены, инфляцию вместе со сверхэксплуатацией. Рабочим не нужно рынка, вкус которого слишком горек, ни продолжения бюрократического режима угнетения, неравенства и несправедливости, за который ратуют неосталинисты».

Пафос пафосом, но написано-то верно! Именно с этим столкнулись через год те, к кому мы обращались. Но населению так промыли мозги, что никто и слушать не хотел ничего плохого о рынке. Советские люди ждали внедрения рынка, как библейские евреи жали прихода мессии. Однажды мы в подземном переходе к станции метро «Московская» продавали «Рабочую борьбу», а заодно распространяли листовки против плана Ельцина-Явлинского «500 дней». Так на нас набросились какие-то дамочки лет по 45, опрокинули столик, на котором лежала наша литература. «Эх, сволочи! Против Ельцина! Коммуняки проклятые!» - вопили тетки. Подозреваю, что климакс – нелегкий период в жизни женщины, и тем не менее реакция дамочек была неадекватной.

Правда, однажды мы с Янеком встретили оригинального персонажа. Мы продавали газеты у станции метро «Обухово». Подошел какой-то высохший лысый дед. Он прочитал девиз нашей газеты: «За идеи Ленина-Троцкого!», посмотрел на нас оценивающим взглядом и четко произнес: «Рабочему классу не нужен троцкизм! Рабочему классу нужно знание законов природы и общества, которые ему дает научный коммунизм». И пошел своей дорогой. Тогда я еще не видел кино о зомби, ничего не читал о них, а теперь понимаю – это был зомби! Но и те едьциноидные бабы – тоже были зомби.

Надо ли говорить, что выборы первого президента России мы призывали бойкотировать тоже? Введение института президентской власти мы расценили как первый шаг в фашизации режима, а противостояние «коммунистов» и «демократов» назвали борьбой «между старыми волками и молодыми шакалами».

Летом мы возобновили «пролетарские экспедиции», совершали их, как правило, мы с Янеком. С большим интересом, помню, мы залезли на Адмиралтейский завод, он находится на острове. В листовках рабочим мы писали в принципе одно и тоже: акционирование предприятий обернется их разрушением и обнищанием рабочих, призывали к созданию выборных рабочих комитетов.

В августе в Ленинграде я познакомился с белорусским активистом Олегом Новиковым по прозвищу Лелик, сейчас он – известный в Беларуси оппозиционный журналист, сам батька Лукашенко назвал Лелика отморозком. В 90-е годы Новиков издавал газету «Новинки», в которой высмеивал весь политический класс Белоруссии. Больше всего, конечно, доставалось Луке, за что он и закрыл «Новинки».

Летом 1991 года Лелик был еще совсем юным и застенчивым – такой шнурок в очках. Он остановился у меня. Но он не знал, что я и есть Дмитрий Жвания. Я представился ему Александром Моретьевым, это был мой партийный псевдоним. Александром меня назначил Пьер, а фамилию Моретьев я придумал сам, в честь Марио Моретти - одного из исторических лидеров «Красных бригад», организатора похищения Альдо Моро.

- А ты не можешь познакомить меня с Дмитрием Жвания? – спросил Лелик. - Я читал его статьи, благодаря им стал анархистом…

- Позже. Товарищ Жвания общается только с проверенными людьми, - ответил я.

- Понимаю – конспирация. А как я могу доказать, что я – свой?

- Нужно поучаствовать в акции.

- Я готов, а что нужно делать?

Я ему объяснил, что такое «пролетарская экспедиция», и что ближайшая экспедиция намечена на ночь 19 августа на оборонный завод «Звезда», иду я, Моретьев, и товарищ Левский, то есть - Янек.

- Возьмите меня! Только у меня нет одежды для такой экспедиции… - Лелик говорил таким голосом, что можно было не сомневаться: если надо – отправится в экспедицию голым.

Я успокоил его, сказал, что у меня есть комплект одежды для такого дела. Дал ему джинсы, которые мне привезла мама из Биробиджана, те, что были мне велики, больше на 2 размера. С худющего Лелика они просто сваливались. Я дал ему ремень, который выдали мне, когда я учился в мореходке.

- Я смотрю: у вас просто культ личности Жвания, - сказал, Лелик засовывая ремень в штрипки.

- Почему ты так решил? - спросил я.