Глава 13 Моя «Аврора»

Глава 13

Моя «Аврора»

Я возглавил питерское отделение НБП не потому, что хотел «поработать в большой организации», как пишет Лимонов. В конце концов, интернационалы, с которыми я имел дело до этого, были побольше НБП. Я возглавил питерское отделение НБП потому, что идеология прогрессистского социализма, будь-то анархизма или троцкизма, меня давно не устраивала. Как верно отмечает исследователь Александр Тарасов в книге «Левые в России: от умеренных до экстремистов»: «Можно было предсказать и эволюцию группы “Рабочая борьба” и лично Д. Жвания в сторону НБП – достаточно было внимательно прочесть программный текст Д. Жвания “Солдат революции”, прямо предвосхищающий статью А. Дугина “Политический солдат”».

Я устал от политического раздвоения. С одной стороны, идеология «Рабочей борьбы» была в большей степени национал-большевистской, чем идеология самой НБП, с другой - мы никак не могли избавиться от репутации троцкистов, и это меня тяготило. Нас продолжали считать троцкистской группой даже после того, как в газете «Рабочая борьба» появилась моя статья «Солдат и революция». Вступая в НБП, я понимал: обратной дороги нет. Я «позволил себя уговорить» не летом 1996 года, как пишет Лимонов, а в начале декабря, еще раз подчеркиваю это. Помню, в тот день шел дождь, мы с Лимоновым и его охранником шли по набережной Фонтанки, и Лимонов сказал:

- Парижская такая зима…теплая, дождливая.

Да и чем я мог руководить, если в декабре 1996 года в Петербурге фактически НБП не было! Ситуацию точно описал сам Лимонов в своей политической биографии: «Ветераны партии рассказывают малолеткам об избирательной кампании Дугина и умершей легенде Курёхине, и пьют водку, приходят новые люди, смотрят на это безобразие и долго не задерживаются».

Картина действительно была мрачной, опереться мне было не на кого. «Ветераны» партии всячески демонстрировали мне, что я им не командир, типа, мы в партии с момента основания, а ты в НБП долго не вступал, все приценивался. Самым неприятным в «ветеранской» компании был паренек, похожий на молодого Гимлера – Кеша. Когда-то он, как и все питерские «ветераны», был фанатом «Гражданской обороны», Егора Летова, а потом стал гитлеровцем, точнее, он, как и большинство профанов, понимал национал-большевизм как смесь сталинизма и гитлеризма. Я ожидал, что меня поддержат, хотя бы морально, Петя (тот самый «индеец»), Маша Забродина, Лева… Но и они оказались в числе обиженных. Лебедев-Фронтов и Володя Григорьев дистанцировались от партии. Они изредка приходили в штаб, чтобы посидеть под портретом Муссолини и о чем-то побеседовать с Сашей, хозяином «чайханы» (еще во времена предвыборной кампании Дугина в штаб партии был приспособлен под склад и магазин элитного чая).

В питерском отделении НБП появились и «новые люди». Я заметил худенького низкорослого паренька по прозвищу Школьник - Андрея Дмитриева. Его хорошо знали Заур, Женя и Паша, одно время они вместе учились в классической гимназии, но Дмитриев ушел оттуда из-за «засилья либералов». В гимназии он прослыл антисемитом. Сейчас Дмитриев - «комиссар» питерского отделения НБП.

Среди «нацболов нового поколения» я обнаружил и братьев Гребневых. Если младший брат, Серега Гребнев, был настроен ко мне дружелюбно, то старший, Андрей, смотрел на меня исподлобья, вначале он все больше молчал и чему-то улыбался.

Однажды Андрей Гребнев заговорил. Случилось это на собрании в штабе. Я даже не понял, о чем он. Андрей нес бред, типичный бред сумасшедшего, из его рта блевотиной выпадали фразы, никак не связанные между собой. Он напоминал психически больного человека, разговаривающего сам с собой.

Остальные сидели и ухмылялись. Я закончился собрание. Потом мне объяснили знающие люди, что Гребнев находился под действием таблеток - «барбетуры».

Я начал с того, что организовал распространение «Лимонки». Издал приказ по отделению и вывесил его на двери штабной комнаты, где проходили собрания: «каждый член партии обязан заниматься продажей газеты, те, кто не будет этим заниматься, поставит себя вне рядов партии». Затем я договорился с профессиональными распространителями. Раз в неделю я обходил точки продаж и собирал с распространителей деньги. Деньги шли в кассу отделения, которая хранилась в штабном сейфе, ключи от которого постоянно держал при себе «чайный магнат» Саша, сейф находился в его кабинете, куда, помимо собственно Саши, имели право входить только я, Лебедев-Фронтов и Володя Григорьев. Остальным партийцам вход туда был строго запрещен.

Гребневы организовали точки распространения на севере города, на Гражданке, Маша Забродина торговала «Лимонкой» сама, чтобы часть вырученных денег взять себе, я против этого не возражал, понимая, что НБП – это не мой АКРС, люди здесь другие. Часть же «старых партийцев» откровенно саботировала мой приказ, делая вид, что он их не касается.

В «Рабочей борьбе», помимо меня, было всего шесть человек, после того, как Андрей ушел в армию – пять. Маленькая группа с нулевыми перспективами, как убеждал меня Лимонов? Может быть. Но это была великолепная пятерка! Активные, образованные, умные. Пальцы, сомкнутые в кулак! А в НБП я получил инструмент, слепленный из дерьма.

Но отступать было поздно. Я не мог заявить, что ошибся, и выйти из партии через две недели после вступления. Мне ничего не оставалось делать, как строить отделение заново. Я обзвонил активистов «Рабочей борьбы» и попросил их о встрече, они не стали отказываться.

- Я всегда был честен с вами и буду честным сейчас: мне нужна ваша помощь, - обратился я к бывшим «однопартийцам». – Давайте вместе попытаемся направить НБП в русло революции, а не реакции. Подумайте сами. «Лимонка» распространяется по всей стране, Лимонов будет только рад, если мы будем писать для этой газеты. Если не будем писать мы, это сделают другие – нацисты и прочая сволота. Передовой край войны с нацистами находится внутри НБП, так уж вышло. Либо мы их выдавим, либо они нас. Но хуже будет, если мы не ввяжемся в бой. Поэтому я прошу вас поддержать меня и вступить в НБП.

Ребята задумались. Файзуллин опять ответил отказом, остальные согласились с моими доводами. Тут же «старые нацболы» подняли вой: Жвания подменяет национал-большевизм троцкизмом!

В январе я организовал несанкционированный пикет у японского консульства, которое находится на набережной Мойки, рядом с домом, где жил Анатолий Собчак. Это была акция солидарности с перуанским движением имени Тупак Амару, бойцы которого во главе с командиром Нестором Серпой Картолини захватили в Лиме в заложники пришедших на прием в японском посольстве. Партизаны требовали освободить товарищей из тюрем. Мы развернули флаги НБП и плакаты с лозунгами: «Фухимори – memento mori!», «Движение им. Тупак Амару – перуанские национал-большевики!». Милиционеры не ожидали нашего визита, и мы сумели провести акцию без потерь – из нас никого не задержали. Несколько газет написали о нашем пикете, для «Смены» написал я сам. Статья была подкреплена фотографией, на которой рядом с нацболами был запечатлен Янек, в шубе из искусственного меха, в шапке – тоже из искусственного меха.

- Я хочу знать, почему на фотографии есть этот человек, а моего брата нет? Моего брата отрезали, чтобы поместился твой друг! – с вызовом заявил мне Андрей Гребнев на собрании.

У консульства мы стояли компактной группой. С одной стороны крайним был Сергей Гребнев, а с другой – Янек. Но я даже не следил за версткой материала, мне было все равно. Но Андрей Гребнев решил, что изображение его брата отрезали специально, чтобы поместилось изображение бывшего активиста «Рабочей борьбы»: ладно, что троцкиста, так еще и еврея!

Затем был митинг у Финляндского вокзала против повышения цен, тоже несанкционированный. Пришло все отделение НБП, включая ребят из «Рабочей борьбы».

- Товарищ Жвания, ты прости, но больше в этом дерьме я участвовать не буду! – заявил мне Янек после митинга.

- И я тоже, - поддержал его Паша Черноморский.

- А что случилось?

- Пока ты в стороне обрабатывал заинтересовавшегося паренька, Гребнев заявил толпе, что «цены повышают жиды» и вообще «жиды Россию грабят». Он знал, что я стою рядом… Еще немного и я бы дал ему в рыло, - Янек был очень взволнован.

Янек и Паша вернули мне экземпляры «Лимонки», которые не успели распространить. Я не стал их останавливать. Наоборот, я понял тогда, как эти парни, будучи оба евреями, должны были любить и ценить меня, если по моей просьбе вступили в НБП, зная, кто состоит в местном отделении этой организации. Янек не мог публично высмеять заявления Гребнева, он заикался, а когда волновался, вообще терял дар речи.

- Подумай, кто тебе дороже: мы или Гребневы! – сказал он мне на прощание.

Конечно, Янек и Паша мне были дороги, очень дороги. Но я остался в НБП. Я не мог сдаться, убежать. Я знал, что после того, как «Рабочая борьба» влилась в НБП, «старые партийцы» бурчали: «Жвания – мало того, что сам не русский, так еще привел в партию жидов!» Однажды я услышал это, подходя к помещению, где проходили нацбольские собрания.

- Кто кого куда привел? – спросил я, войдя в помещение. Все промолчали. Лишь ехидные улыбки на лицах.

Что мне осталось делать? Злиться на Лимонова? Глупо. Лимонов прекрасно знал, кого он сгребал в свою партию. Злиться на Гребневых, Дмитриева, Иннокентия и других? Тоже глупо. Они были теми, кого сгребли. Я понимал, что вступление в НБП – моя главная политическая ошибка. Чего скрывать – по иронии судьбы я оказался во главе нацистов! Но что было делать? Бежать? Я решил биться до конца.

В партии со мной оставался лишь верный Заур. Остальные вышли. Я им предложил возродить организацию с прежним названием «Рабочая борьба».

- Я буду помогать вам, и как только появится повод, уйду из НБП. Надеюсь, вы меня простите, и примите обратно.

Ребята согласились, стали вновь проводить открытые собрания в университете, выпускать информационный листок и даже заводской бюллетень. Я тем временем носился с идеей создать в Петербурге филиал «Университета имени Сергея Курехина». В Москве лекции в этом «университете» читали мои старые товарищи, бывшие анархисты и социалисты: Леша Цветков, Саша Тарасов, Дима Костенко и др. Послушать их сбегались десятки, а то и сотни человек. Ребята рассказывали о «Красных бригадах», о движении молодежного протеста на Западе, о левом искусстве. Иногда лекции читал Дугин, который в то время сильно полевел. Его «Цели и задачи нашей революции» вытекали даже не из национал-большевистской доктрины, а из мистического анархизма. Помню, он мне очень помог статьей об албанской революции «обманутых вкладчиков». «Албанцы восстали, и поэтому я - албанец!» - заявлял Дугин. Главная идея статьи: родина настоящего национал-большевика - территория, где идет борьба против Системы.

- Вы читали, что написал Дугин? Теперь вы понимаете, какое значение в названии партии имеет слово «национал»? – обращался я к «однопартийцам».

Я сумел-таки организовать филиал «Университета имени Сергея Курехина», в этом мне очень сильно помог Володя Григорьев. Уже первая лекция собрала несколько десятков человек. В основном это были студенты, они слышали об НБП, читали Дугина, Лимонова, попадались даже те, кто слышал о Юнгере и Никише. Это был сырой, но вполне пригодный человеческий материал. «К нам в Питере шли сотни людей. К сожалению, мы не смогли их всех должным образом принять, обеспечить партийной работой, выслушать, понять, такого тонкого механизма в партии не было предусмотрено… ловили и останавливали часть людей, остальные уходили. Ячейки нашей сети были слишком широкие. Я бескрайне жалею о тех многих тысячах молодых людей прошедших через партию по всей России. И не затормозившихся у нас. Меня просто гложет обида и раскаянье. Столько отличных ребят и девушек не поняли нас, и мы их не поняли…», - так Лимонов описывает ситуацию, которая наблюдалась в питерском отделении НБП до того, как я его возглавил.

После того, как я организовал «филиал Университета имени Сергея Курехина», история повторилась. Люди в партию шли. Я находил время на общение с ними, выслушивал, чтобы понять, что они знают о партии, национал-большевизме, что они хотят делать, и хотят ли что-нибудь делать вообще. Многие из них присоединились к партии. И вскоре разочаровались. Они не ожидали, что окажутся в одной компании с «жидоедами» и расистами. Конечно, о потере интеллигентов-чистоплюев, болтунов и «идеологов» я не жалею. Но уходили и очень перспективные люди, которые могли стать настоящими штурмовиками, то есть теми, кто «живет рискуя». Они замечали, что «старые партийцы» интригуют против меня, и не могли понять, что происходит.

Я не хочу сказать, что ушли все, кого я нашел. Мы численно тогда выросли втрое. В наше отделение вступили отличные молодые ребята, которые не вникали в конфликт, а просто занимались партийной работой, которой я их обеспечил: разрисовывали стены эмблемой НБП, продавали «Лимонку», участвовали в летучих митингах. Я не помню каждого их них. Назову лишь молодого рабочего Женю Павленко, его никто не вербовал, он пришел в партию сам: прочел в «Лимонке» адрес штаба, пришел сам и привел друга, который отдал партии несколько лет. Именно тогда в НБП появился Сергей Аксенов, сейчас он - партийная легенда. Его арестовали вместе с Лимоновым, и он отсидел несколько лет. Спокойный и рассудительный, Серега стал нашим «начальником штаба», он вел бухгалтерию, занимался перепиской с другими региональными организациями. Я готов был отказаться от лидерства, от руководства питерским отделением НБП, но только не в пользу расиста Гребнева. Я хотел, чтобы меня заменил Аксенов, но и его невзлюбили «старые партийцы» и гопники. Он был сыном армянки… Если я, говорят, похож на индейца, то Серега – типичное «лицо кавказской национальности». Аксенов вел себя мудро: на конфликт не нарывался, но и обижать себя не давал.

Но ближе к весне ситуация, как говорится, назрела.

- На х..й нужны эти интеллигенты! На х..й нужен этот твой университет! Нужно работать вместе со скинами, пи…еть черных, которые прогоняют с рынков русских бабушек! – вещал Андрей Гребнев на собраниях. Его почти никто не поддерживал, даже один бывший член РНЕ, бородатый такой, лысоватый, полный парень, похожий на былинного русича, и тот недоовльно мотал головой, слушая Гребнева. Но Гребнев был очень активен, и на собраниях постоянно ругался со мной. Нужно было что-то предпринимать, чтобы не потерять людей, чтобы спасти национал-большевизм в Петербурге.

Что было делать? Лимонов дал мне самые широкие полномочия: выгоняй кого хочешь. Но я не мог исключить Гребнева из партии только за то, что он – расист. Все же я возглавлял питерское отделение НБП, куда людей сгребали, а не секцию какого-нибудь троцкистского интернационала. Нужен был повод, и чтобы его получить, я возложил на Гребнева решение задач, с которыми он не справился, или не думал выполнять, не знаю… Нужно было избавиться и от «гангренозных» «старых партийцев». Я знал, что они продолжают устраивать в штабе пьянки, правда, не так часто, как раньше, об этом мне сообщал Саня, хозяин «чайханы». Я попросил Саню, чтобы он тут же сообщил мне, когда начнется очередная пьянка. Он сообщил. Я явился в штаб и застал разгул в самом разгаре.

- Почему вы нарушаете мой приказ, который запрещает пьянствовать и даже курить в штабе? - спросил я.

- Это наш штаб! Что хотим, то и делаем! – ответил один глистообразный субъект в очках, волосы жиденькие, русые.

Я прогнал пьяниц, а на следующий день в двери штаба вывесил приказ об исключении из партии братьев Гребневых и группы «старых партийцев»: за грубые нарушения партийной дисциплины, саботаж важных поручений председателя ленинградского отделения НБП и за поведение, «несовместимое со славным званием национал-большевика».

Жалею теперь, что исключил Сергея Гребнева, исключать его было не за что, нужно было его оставить, а так я его сам бросил в братские объятия. Обиженные «ветераны» почти все были трусоватыми, и рассчитывали отомстить мне с помощью уличного бойца Гребнева. Глистообразный позвонил мне и сказал, что люди, исключенные мною из партии, попросили меня о встрече. Я согласился встретиться и сказал об этом Володе Григорьеву.

- Я поеду с тобой и набью им всем еб…ща! – заявил Володя.

Я его остановил. И поехал на «стрелку» один, в то время как «оппозиция» делегировала человек 5-6. Я сейчас даже не помню, кого именно. Помню, только что был Андрей Гребнев и глистообразный. Встретились мы на станции метро «Площадь Восстания», а потом пошли разбираться в ближайший двор.

Больше всех выделывался глистообразный «ветеран». Он был длинном черном пальто.

- Я, бля, бизнесмен, давал партии деньги, а ты меня исключил! Да мы сами тебя исключим!

Худой в пальто хамил, по всей видимости, рассчитывая, что разборка закончится тем, они все вместе изобьют меня. Но ударить меня первым не решался, надеялся на Гребнева. А тот, надо отдать ему должное, будучи хулиганом с окраины, уличным бойцом, наверное, считал, что нападать вшестером на одного – западло. Гребнев стоял и улыбался.

Худой в пальто, не чувствуя поддержки со стороны Гребнева, стух и попытался выйти из положения, как говорится, с помощью гнилого базара. Я отвел его в сторону.

- Хочешь драться – давай. Я готов. Ну! А на понты брать меня не надо, - бросил я глистообразному. Тот стух окончательно.

- Что вы мне хотели сказать? – спросил я уже Гребнева.

- Пусть скажет тот, кто назначал тебе встречу, - ответил тот.

Один из обиженных заявил, что они требует, чтобы я восстановил их в партии, а потом сложил с себя полномочия председателя местного отделения.

Я ответил, что Лимонов наделил меня неограниченными полномочиями для того, чтобы я вывел отделение из кризиса, в который его вогнали они – пьяницы, бездельники и бестолочи, поэтому решение об их исключении – окончательное, только Лимонов может их восстановить. Они заявили, что напишут «вождю» письмо. Я сказал – пожалуйста, пишите. На том и разошлись.

Гребнев оказался талантливым интриганом: зная, что Лимонов пуще всего боится раскола партии, он написал ему письмо от имени «национал-большевистского фронта», куда помимо Гребневых и их друзей с Гражданки, вошли гангренозные «старые партийцы». Я точно не знаю, что было написано в письме, что-то вроде того, что я превратил питерское отделение НБП в троцкистское сборище, и поэтому истинным питерским отделением НБП являются они – «фронтовики». Решением общего собрания «национал-большевистского фронта» я был исключен из НБП.

Лимонов не заставил себя долго ждать. В начале апреля он приехал в Петербург, чтобы разобраться. На вокзале его встретила группа «фронтовиков» во главе с Гребневым. Они передали ему петицию от имени «истинных нацболов». Потом уже Лимонова встретил я и Маша Забродина, которая в этой ситуации заняла позицию, как говорится, и вашим, и нашим.

Мы пошли в гостиницу «Октябрьская», где у Лимонова был зарезервирован номер. Я описал вкратце суть конфликта. Лимонов слушал, кивая головой.

- Плохо то, что теперь все будут говорить о расколе НБП, очень плохо, - сказал он, когда я закончил.

Затем он с Машей и охранником отправился гулять по городу, а я – в редакцию «Смены». Вечером Лимонов прочил лекцию в педагогическом университете, о которой я договорился с начальством своего родного исторического факультета. По дороге на лекцию я заметил, что стены университета исписаны граффити: «НБП, убей горца!» Полагаю, что это сделали ребята Гребнева, а под горцем подразумевался я. «Как я мог вляпаться в это дерьмо! - подумал я тогда. – И стоило ради этого порывать с Дейвом, моими друзьями – московскими анархистами?!»

На следующий день вечером Лимонов созвал собрание, на которое пригласил и «фронтовиков». «На собрании я говорил три часа, - вспоминает Лимонов. - Среди прочего я сообщил, что не имею личных предпочтений в данном случае. Что мне важнее здоровье питерской региональной организации, её процветание, её успех, её рост. А кто сделает организацию успешной: Жвания или Гребнев - сути дела не меняет. Ясно, что у Дмитрия Жвании есть опыт, а Гребнев имеет поддержку части организации НБП и пользуется поддержкой молодёжи в том районе Питера, где проживает, и эта значительная поддержка может быть полезна партии. Каждые 15 минут они пытались сцепиться в словесной потасовке, но, слава Богу, я пользовался у обоих достаточным авторитетом, чтобы останавливать их каждый раз».

Все верно. Лимонов говорил долго, я понял, что угроза раскола испугала его. Меня активно поддерживал Володя Григорьев.

- Если вы отмените приказ Жвания и восстановите в партии исключенных им, партия вскоре перестанет быть национал-большевистской, а превратится в партию жлобов! – буквально кричал он.

И здесь Лимонов предложил Соломоново решение. «Я предложил им, в конце концов, прекратить выхвалять свои достоинства и обратиться к делу. Конкретно провести большую акцию, решительную и оригинальную, в которой могут отличиться и люди Гребнева и люди Жвании. В ходе собрания было выдвинуто предложение мирной акции на крейсере «Аврора», - вспоминает Лимонов, путая детали. Акцию на «Авроре» предложил он сам, экскурсия на крейсер состоялась не после собрания, а за день до него. Лимонов побывал на «Авроре» вместе с Машей и своим телохранителем, после чего сказал мне:

- Дмитрий, вы не должны ехать в Казахстан. Казаки собираются поднять восстание в начале мая, а вам надо провести здесь акцию солидарности с ними. Ясно? Лучшего варианта, чем мирная оккупация «Авроры», я не нахожу.

Я был согласен и с идеологией, и с формой акции. Наконец, я мог провести что-то подобное тому, что видел во Франции в исполнении «Лиги коммунистов-революционеров». О своем отношении к проблеме русских в Казахстане я уже писал.

Я не имел иллюзий насчет позиции Лимонова: его симпатии были на стороне Гребнева, может быть, он напоминал ему «подростка Савенко», не знаю… Иногда европейский интеллектуал Лимонов превращался в этого харьковского подростка. То, что Гребнев расист и антисемит, Лимонова волновало меньше всего. Для Лимонова была важна структура, инструмент политики, а «кто сделает организацию успешной - сути дела не меняет». Я не обиделся на Лимонова, наверное, будь я на его месте, я поступил бы так же. Но я никогда не буду на его месте. Для меня партия – материализация идеи, а не просто инструмент. Если национал-большевизм отрицает расизм, значит, расисты в партии быть не должны, полагал я. Если национал-большевизм отрицает либерализм и демократию, значит, НБП не должна заключать союз с либералами…

«Уже в середине 1997 года восторжествовал Гребнев. Он и стал лидером организации НБП в Санкт-Петербурге, и около двух лет был нашим лучшим региональным лидером. Тыквоголовый, энергичный уличный пацан, сын татарской учительницы и вполне респектабельного папы (отец жил отдельно от семьи). Гребнев придал организации стиль бури или натиска», - пишет Лимонов. Правда, Лимонов решил не уточнять, что через два года питерское отделение НБП исключило Гребнева из партии, и тот стал правой рукой питерского нациста Юрия Беляева - жирного, низкорослого мужичка с бабьим голосом, бывшего мента. В чем выражался гребневский стиль «бури и натиска», Лимонов не уточняет тоже. Нацболы во главе с Гребневым топали ногами на демонстрациях, крича: «Нацболы идут!». Может быть, это и были «буря и натиск». Ни одной громкой акции в Питере нацболы не провели, только топали, но меня это уже совсем не касалось. Вскоре Гребнев оказался в «Крестах», его обвиняли в убийстве вьетнамского студента. На самом деле Гребнев спал пьяный в комнате, где жили его знакомые скины, вот его менты и взяли. Я слышал, что в тот период Лимонов хотел вновь призвать меня, как будто бы я – скорая помощь.

Я не утверждаю, что Андрей Гребнев был обычным гопником. Он был гопником. Но необычным! Он увлекался поэзией футуристов, наизусть знал произведения Хлебникова и Маяковского и сам писал отличные стихи. В «Лимонке» я читал его рассказы, написанные в тюрьме. Это – настоящая литература! Не знаю, читал ли он Селина и Жане, но их влияние чувствуется. Наверное, Андрей мог бы стать писателем. Но не стал. Он спился, сторчался, разложился, и его убили в пьяной драке. И только не надо втирать, что он был «человеком с другой планеты», что эта жизнь была не для него! А какая жизнь для него? Мы не выбираем обстоятельства жизни. Бог закидывает нас в жизнь, как генерал забрасывает десантников в тыл врага, и ты либо сражаешься и побеждаешь, либо сдаешься, либо погибаешь. Если человек спивается, значит, он сложил оружие, сдался. Се ля ви!

В апреле 1997 года я не мог уйти из НБП, иначе бы меня заподозрили в трусости. Я решил подготовить и провести акцию на «Авроре», а потом раскланяться с людьми Лимонова.

5 апреля я при помощи Андрея Гребнева организовал празднование Дня нации, этот праздник придумал Лимонов и приурочил его к победе Александра Невского на Чудском озере (Ледовое побоище). Я узнал, что в этот день питерское отделение Российской коммунистической рабочей партии проводит митинг у Казанского собора, и предложил прибегнуть в тактике Муссолини – просто перехватить чужой митинг. Я читал, что отряды революционного фашистского действия приходили на чужие митинги, затыкали ораторов и превращали чужой митинг в свой. Мы сделали тоже самое. Местный лидер РКРП по фамилии Турецкий пытался протестовать, но я высмеял его. Гребнев и его ребята принесли звукоусилитель. Турецкий что-то кричал, я подал сигнал, и ребята на всю мощь врубили музыку группы «Нож для фрау Мюллер». Турецкий пожаловался милиционерам, но те решили не ввязываться. Турецкий, крича в наш адрес проклятия, ушел, а мы бодро провели митинг.

В апреле 1997 года я, пожалуй, был самым частым гостем на крейсера «Аврора». В акции на крейсере согласилась участвовать «Рабочая борьба», и мы вместе с Пашей Черноморским облазали все закутки корабля. Вначале была идея запереться в каком-нибудь помещении «Авроры», но выяснилось, что ни в одном помещении нельзя запереться, забаррикадироваться: железные запоры с наружных люков были свинчены. Тогда я предложил влезть на капитанский мостик, корабельные реи и оттуда скандировать лозунги, вывесить флаги и транспаранты.

За день до акции позвонил Лимонов и сообщил, что казаки поднимать восстание отказались. По правде сказать, я с самого начала не верил в решительность казаков. Да и какие они казаки! Ряженые…

- Но партия все рано ждет от вас решительных действий! Вы не должны отказываться от того, что наметили и подготовили. Пусть это будет акция солидарности со всем угнетенным русскоязычным населением СНГ.

В день перед акцией я собрал актив в штабе и объяснил, что идеология акция как бы расширяется в связи с тем, что казаки отказались поднимать восстание. Мы решили, что с капитанского мостика будем скандировать: «Русский – звучит гордо!», «Нет угнетению русских!», а также общепринятые партийные лозунги. Я договорился с Гребневым, что он будет командовать отрядом, который взберется на мостик и реи, а я буду руководить всей операцией в целом. Мне предстояло создать ажиотаж на крейсере с помощью подставных экскурсантов, то есть активистов из группы прикрытия, а после акции – вытаскивать задержанных из милиции. И главное, без чего об акции никто бы и не узнал, кроме матросов «Авроры» - организовать прибытие журналистов, прежде всего – телекамер.

В полдень 6 мая национал-большевики и ребята из «Рабочей борьбы» прошли на крейсер под видом экскурсантов. На набережной меня ждала съемочная бригада НТВ.

- Значит, так. Мы поставим в эфир сюжет о вашей акции только в том случае, если приедет ОМОН и задержит вас, - заявила репортеша, молодящаяся, высохшая, высокая дамочка лет 37-40.

Я кивнул. Мы знали, на что шли. Но Гребнева все же предупредил:

- Андрей, акцию придется продолжать до тех пор, пока не приедут менты. Как приедут – вы сразу подчинитесь их требованиям. Телевизионщикам для картинки нужно снять, как вас будут арестовывать.

Гребнев не стал оспаривать мое решение. То, как проходила акция, довольно точно описал Паша Черноморский: «Как только мы ступили на палубу, часть товарищей бегом рванула вперед и, спустя секунд двадцать, парни уже взгромоздились на определенную высоту. Мне, как самому младшему и имевшему какую-то журналистскую ксиву, была отведена роль прикрытия - в случае появления ОМОНа я должен был изображать журналиста и не давать ментам избивать наших людей перед фотокамерой. В общем, я остался на палубе. Паника на корабле началась практически сразу. Какой-то мужик в военной форме орал в рацию, что «Аврору» захватили фашисты, энбэпэшники орали лозунги, а я изображал активную деятельность, бегая под Димины выкрики взад-вперед по палубе. Мой тогдашний бойфренд Заур залез, помнится, выше всех, и тоже что-то кричал. Самое интересное, что когда позже появились менты, свинтили всех, кроме одетого в модный тогда камуфляж Заура. Вскоре появились телевизионщики, все было запечатлено на пленку - и дело было сделано. Лениво подкатившие к крейсеру менты никого не били, а посадили наших людей в автобус и отвезли в отделение. Кажется, вечером того же дня всех ребят отпустили, а позже партия заплатила за них штраф».

Паша, наверное, решил пощадить меня и не стал писать, под какими лозунгами проходила акция. Не под теми, под которыми мы условились ее проводить. Неожиданно для меня «люди Гребнева» начали орать с мостика и рей: «Слава России – снаряды Чечне!». То есть они, зная, что я всегда был против уничтожения чеченцев, решили оскорбить меня и таким образом.

НТВешники сняли акцию: людей на мостиках, меня на палубе. Сняли они и то, как я спускаюсь с крейсера в сопровождении ментов. Сюжет поставили в федеральный эфир, и все подумали, что меня задержали. Но меня не задержали, я показал журналистское удостоверение, и меня отпустили. Поскольку в милицию попали не только гребневцы, но и уважаемые мною ребята, я послал в отделение, где их содержали, телевизионщиков с местного канала и те сделали сюжет из «застенков». А Янек написал репортаж об акции для «Смены», где он стал работать благодаря моей протекции. В общем, я организовал великолепное информационное сопровождение акции, испоганенной моими внутрипартийными оппонентами.

Но, так или иначе, акция на «Авроре» была первой в России пропагандисткой акцией прямого действия, а подготовил и провел ее я – Дмитрий Жвания, тогдашний «гауляйтер» питерского НБП. Потом будут геройские акции в Севастополе, Риге, в Минздраве. Но вначале была моя «Аврора»!

После того, как все закончилась, и менты сказали, что скоро отпустят задержанных, я пришел в штабе и написал репортаж о захвате «Авроры» для «Лимонки» и попытался послать его по факсу в Москву. На том конце сидел Дугин. Техника нас подвела. Пришлось мне продиктовать Дугину то, что я написал, а он уже выправил текст на свой вкус. Именно в тот день я взял себе псевдоним Нестор Гусман: Нестор – в честь Нестора Серпы Картолини из движения имени Тупак Амару, а Гусман – в честь лидера перуанской партизанской армии «Сендеро Луминосо» («Светлый путь»).

А вечером я отправился в Эрмитажный театр. Давали «Жизель».

Больше НБП я был не нужен, а НБП – не нужна мне. Лимонов после акции еще несколько раз приезжал в Петербург, мы встречались, но наш разговор все чаще сбивался на светские темы.

В мае в журнальчике «Пчела», выходившего на немецкие гранты, появилась статья Льва Лурье, бывшего учителя Паши, Заура и Жени и вообще – местного ньюсмейкера, под названием «Ряженые». Лев Яковлевич пытался ерничать в своей обычной манере, но в этом тексте у него это получалось плохо. Чувствовалось, что тема задевает его за живое, он переживает. Одним из «ряженых», по мнению Лурье, был я. С одной стороны, я – журналист, светский баловень, с другой – организатор акций национал-большевиков, человек, который ломает судьбы желторотых юнцов. Жвания служил в армии, писал Лурье, он умеет обращаться с оружием, он мог бы воевать в Чечне за идеалы империи. Но Жвания предпочитает «жить рискуя» за чужой счет - за счет доверчивых юнцов, которых он привлек революционной риторикой. Жвания бросает их под дубинки ОМОНа, а сам остается за кадром. И мало того! Он пишет об акциях, организованных им самим, в городские газеты. В такой роли, напоминал Лурье, нельзя представить ни Ленина, ни Гитлера. В общем, статья имела характер доноса. Правда, нужного эффекта она не достигла. Журнал «Пчела» читали только его издатели и авторы.

Что касается «Рабочей борьбы», то она тихо умирала. Взбалмошная гречанка Неля вступила в НБП. Она объясняла свой шаг тем, что в ходе подготовки к курсовой она прочитали все произведения Дугина, и они полностью перевернули ее сознание. На самом деле она последовала в НБП вслед за новым бойфрендом, который посадил ее на героин. Андрей вот уже больше полугода служил в армии, Женя сошелся с анархо-панками и стал издавать музыкальный фанзин «Ножи и вилки». Янек… Янек изменился тоже. Он явно переоценивал журналистское ремесло, впитал в себя не самые лучшие журналистские качества, и в его рассуждениях о политике я все чаще стал замечать нотки цинизма. Именно тогда Янек начал превращаться в политтехнолога. К тому же его личная жизнь била ключом, одна любовница оригинальней другой… Как-то Янек сошелся с женщиной в два раза старше себя, ему было 23, а ей - 46. Растлительница была из «Трудовой России». Оставались только Заур и Паша, благо, как я узнал позже, - любовники. Но мне было не привыкать начинать все сначала.

В конце июля я уехал в Гавану, где проходил фестиваль молодежи и студентов. Черные, мулаты, желтые, белые, метисы, индейцы - и все заодно. На Острове свободы мне было стыдно признаться даже себе, что еще совсем недавно я был в одной партии с нацистами. С Кубы проект НБП мне показался неактуальным и мрачным.

В Петербург я вернулся в августе. Несколько раз недалеко от своего дома у Финляндского вокзала я случайно встречал Сергея Гребнева.

- Ну чего ты не заходишь в штаб? – спрашивал он. – Мы ждем, что ты придешь и расскажешь о Кубе.

Я обещал зайти, рассказать, но так и не зашел, не рассказал. Серега всегда был приветлив со мной, и мне неудобно было ему прямо заявить: больше мне в вашем штабе делать нечего.

В сентябре я попытался начать все сначала, с Зауром и Пашей. Мы провели открытое собрание о Кубе, мы сменили название, «Рабочая борьба» ушла в прошлое, теперь мы стали просто – «Революционной коммунистической организацией». Но проект лопнул. Наверное, я просто устал, потерял веру в себя. Может быть, у меня просто оставалось мало времени на активизм: я дописывал диссертацию, и блестяще защитил ее в ноябре 1997 года.

Осенью 1998 года из армии вернулся Андрей. Он очень болезненно воспринял то, что наша организация развалилась.

- Я же, уходя в армию, встретился со всеми ребятами, сказал им: «Помогайте Дмитрию! Нельзя полагаться только на его энергию!» - переживал он.

Мы создали «Социалистический революционный союз», в то время Паша Черноморский издавал бюллетень для рабочих «Красного треугольника» от имени группы коммунистов-революционеров «Голос рабочего». Мы с Андреем распространяли листовки, расклеивали плакаты, познакомились с двумя «перспективными художниками», один был турецкого происхождения, а другой – еврей. Летом 1999 года я побывал в Италии, во Флоренции, где познакомился с местными маоистами. Правда, они мне показались еще догматичней троцкистов.

- Как ты считаешь, когда Советский Союз перестал развиваться как социалистическое государство? – итальянский маоист задал мне тестирующий вопрос в самом начале беседы. Они считают, что это произошло сразу после смерти Сталина.

В Италии я попытался завязать связи с недогматичными левыми – «Партией коммунистического возрождения», просто пришел в их офис и заявил: «Соно комунисто руссо!». Итальянцы зачем-то мне подарили плакат с фото Берлингуэра, основоположника еврокоммунизма, и листовки на итальянском. На этом наши отношения и закончились.

Осенью 1999 года Социалистический революционный союз приказал долго жить, новая война в Чечне развела нас с Андреем в разные стороны.

Андрей продолжал выступать в духе «Рабочей борьбы» образца 1995 года. А я был полностью на стороне чеченцев.

- Если ваххабиты – единственная сила, которая борется с российским империализмом, значит, мы должны их поддержать, хотя бы информационно, - заявлял я. После НБП я очень болезненно реагировал на проявления русского национализма, даже закамуфлированные левой фразой.

Как я и ожидал, мое пребывание в НБП обросло слухами и легендами. Из партии я вышел 9 лет назад, но сих пор, когда троцкистские оппоненты Lutte Ouvriere и SWP вспоминают им: «В России вы сотрудничали с группой Жвания, который затем стал одним из лидеров русских фашистов!». Это смешно.

Мое самоотстранение от руководства питерскими нацболами тоже служит пищей для троцкистского мудрствования. Так, Иван Лох написал об НБП статью «На дне выгребной ямы», где поставил меня в один ряд с командиром штурмовиков Эрнстом Ремом.

Правда, тот же Лох, выполняя поручение лидеров троцкистского Комитета за рабочий интернационал (или Комитета за марксистский интернационал, я их путаю), вместе со Рыбачуком и Володей встречался со мной в начале 2000 года. Общались мы в забегаловке за павильоном станции метро «Площадь Ленина».

- Мы готовы забыть, что ты был одним из руководителей НБП, - заявил Иван (Леша-2). – Для нас важнее то, что ты написал отличные статьи против новой войны в Чечне. И мы хотим предложить тебе войти в Исполнительный комитет революционной рабочей партии. Не буду скрывать: людей у нас мало, и ни у кого нет такого огромного организационного опыта, как у тебя.

Мне опять предложили издавать газету в виде листка, распространять листовки… Я как будто вернулся в 1991 год. А ведь на дворе был уже 2000-й! Я отказался.

Миллениум я встретил беспартийным, беспартийным и вошел в новый век, в новое тысячелетие.