СЕРДЦЕ КОБЗАРЯ

СЕРДЦЕ КОБЗАРЯ

Вдоль и поперек утюжат суда бирюзовые воды Бакинской бухты.

Неторопливо и солидно разворачиваются тяжелые транспорты; легко направляются к выходу в открытое море белоснежные, как чайки, пассажирские лайнеры. Осторожно швартуются к причалам низкосидящие танкеры; озабоченно снуют в разных направлениях работяги-буксиры, подняв к голубому, безоблачному небу ажурные стрелы, застыли на рейде, в ожидании своего часа, могучие крановые суда.

Корабли, как и люди, имеют свои имена, свои биографии. На крутых скулах судов можно прочесть: «Советский Туркменистан», «Кер-оглы», «Советский Азербайджан», «Иван Кобзарь»…

«Иван Кобзарь»! Литыми медными буквами выведены два слова вдоль борта большого кранового судна. Кем был этот, судя по фамилии, уроженец украинских степей, чьим именем на Каспии назван корабль? Может быть, прославленным бурильщиком, добывавшим под знойным солнцем Апшерона нефть, или знаменитым капитаном, знавшим Каспийское море, как свою собственную квартиру, или бойцом легендарной XI армии, пришедшим в Баку в ликующие апрельские дни незабываемого 1920-го?

Нет! Никогда не видел скромный паренек с Черниговщины Иван Кобзарь ни своенравного Каспия, ни прожаренную под беспощадным солнцем юга всю в трещинах, как в глубоких морщинах, апшеронскую землю, ни красивых площадей и проспектов Баку.

Слава Ивана Кобзаря родилась за много тысяч километров от берегов Каспия. Далеко, на Курилах, совершил он свой подвиг. Но если назвали его именем морские нефтяники Азербайджана одно из своих судов, в этом нет ничего удивительного. Такова уж природа нашего Советского государства, ее интернациональный характер.

Кем же ты был, Иван Кобзарь, что удостоился такой большой чести?

…Машина в последний раз взревела, наклонилась сначала вперед, затем набок и стала, осев задними колесами в дорожную выбоину.

— Эй, дружок! Вылезай, приехали. — Из кабины высунулась коротко остриженная голова шофера.

Разминая затекшие в пути ноги, Иван Кобзарь отыскал в потемках крытого кузова разъехавшиеся по углам во время дорожной тряски чемодан и вещевой мешок. Потом прыгнул на дорогу.

Под ногами хлюпало, сапоги наполовину ушли в грязь, ветер чуть было не сорвал бескозырку.

Обходя лужу, к Ивану приблизился шофер.

— Эх, дорожка-тропочка! Ну, давай чемодан, помогу. Не доехали чуток. Да здесь недалеко…

Шли молча. Слезящимися на ветру глазами Иван глядел под ноги на неразъезженную грязь большака, слушал то плачущий, то злобно ревущий голос ветра. Ему вдруг стало тоскливо и одиноко здесь, на этой неприветливой дороге, среди тайги.

Всего два дня назад за солнечными окнами учебного подразделения весело шумел поселок, где состоялся митинг. Потом был разговор с начальником штаба. Давая назначение, высокий седоватый подполковник говорил, что Иван будет служить на отдаленной батарее. Предупреждал о трудностях, выражая уверенность в том, что Кобзарь не уронит чести моряка.

Трогательным и грустным было прощание с друзьями-однополчанами.

Все это позади. Теперь же, поднимаясь вслед за шофером по крутым склонам сопки, Иван думал только о том, как его встретят на береговой артиллерийской батарее. Какими окажутся новые товарищи и командиры.

«Сказав слипой побачимо», — мелькнула в его мыслях любимая присказка, отчего сделалось совсем не по себе.

Резкий порыв ветра чуть не сбил с ног Ивана, который глянул вперед и замер от неожиданности.

Лес кончился, остался позади. А впереди был Тихий океан. Огромные серые волны взбивали у берега белоснежную пену, с грохотом разбивались в водную пыль о скалы. Далеко-далеко на горизонте — несколько плоских островков.

Картина впечатлительная, но, как показалось Ивану, ни теплоты в ней, ни уюта.

— Не повезло, — вздохнул он и глянул сбоку на шофера. Тот промолчал.

Когда приблизились к крайнему домику поселка, хлопнула дверь, на пороге появился моряк в кителе, в сдвинутой на затылок фуражке и, разбрызгивая грязь, зашагал к ним навстречу.

— Наконец-то! Ждем, ждем… Радиограмму еще днем получили… Корнев, — представился он Ивану.

— Кобзарь. Мне бы командира, доложить о прибытии.

— Я и есть командир, — усмехнулся моряк. — Лейтенант Корнев.

Несколько растерявшийся Иван тут же доложил, что, мол, прибыл для прохождения дальнейшей службы.

Конечно, доклад получился не совсем по форме. Ведь Корнев уже держал в руке щепку, намереваясь очистить ботинки от налипшей на них грязи. А у Кобзаря висел за спиной съехавший набок вещмешок. Обоим стало неловко.

— Устраивайся, а там поближе будем знакомиться, — предложил командир.

Пока Кобзарь укладывал вещи в тумбочку, завязался разговор с матросами: откуда, где учился, играет ли на гитаре. На столе появилось традиционное домино, послышались шутки, смех, кто-то взял в руки гитару. И вскоре Иван забыл, что за окном грязь, ветер, холод. Глядя на окружавших его моряков, он с облегчением думал: «А хлопцы вроде ничего…» Ему почему-то больше других понравился невысокий добродушный парень, которого все называли «Огарком».

Ветер усиливался, протяжно завывая. В сгустившейся за окном темноте качались кусты.

— Пойду проверю, не текут ли крыши, — проговорил лейтенант Корнев, натягивая на плечи звенящий как жесть брезентовый плащ.

Он ушел, а все остались молча прислушиваться к реву непогоды. Когда лейтенант вернулся, вслед за ним в комнату ворвались шум и свист ветра, пахнуло холодом и сыростью. Сбросив плащ, он направился в свою каморку, как называли ее на батарее, — каюту. Пора было укладываться спать.

…Иван Кобзарь заснул под несмолкаемый вой ветра, тревожный шелест океана и порывистый плеск дождя. Глубокий сон нарушил ночью «Огарок», стоявший вахтенным. Ворвался в казарму с надрывным криком:

— Крыша! Крышу сорвало!..

Все вскочили, спросонья не соображая, в чем дело.

— Какую крышу?

— На складе…

Едва он проговорил это, как моряки, — кто наскоро на-девая брюки и ботинки, а кто и босиком, в одних трусах, повыскакивали под хлещущие потоки дождя.

Холодные струи обрушились на Ивана. Скользя по грязи и больно спотыкаясь о камни босыми ногами, Иван бежал, не разбирая дороги. Раз — и налетел на лейтенанта.

Разглядев его, Корнев проговорил торопливо:

— Кобзарь, беги с Огарковым за скобами! Живо!

— Есть! — И Иван понесся вслед за «Огарком».

Сорванная ветром крыша склада чудом держалась одним углом на опорном столбе, другим свисала чуть не до земли. Поднять ее, поставить на место и закрепить под бушующими порывами ветра и дождя оказалось делом нелегким. Да лейтенант еще подгонял.

— Скорее, скорее, ребята, аппаратуру зальет!

Матросы дружно ухватились за нижний край кровли. Та поднялась, но сейчас же свирепый ветер сбросил ее вниз.

Дождь лил не переставая. Было холодно так, что немели пальцы. Брюки на Иване намокли, стали тяжелыми и липли к ногам.

Когда крышу сбросило во второй раз, он почувствовал, что ободрал до крови руку пониже локтя. Но только еще ожесточеннее вцепился в мокрые, тяжелые бревна.

Ветер дул в крышу, сбитую из досок и покрытую толью, как в парус, поэтому она снова и снова падала вниз на руки и плечи матросов. Наконец, между двумя порывами ветра ее удалось поставить на место. И тотчас же застучали молотки.

— Навалились, братцы! — озорно выкрикивал Огарков.

«Братцы» наваливались, тяжестью своих тел удерживали дрожащую под порывами бури кровлю. Крышу крепили скобами, гвоздями, проволокой.

«Ага, попалась! — радовался Кобзарь. — Попалась!»

Он бил и бил молотком, уже не чувствуя теперь стужи. Его захватил этот неожиданный поединок с разбушевавшейся стихией, в котором человек обязательно должен выйти победителем.

Когда крышу надежно закрепили, Иван повернулся туда, откуда дул ветер, нагоняя дождь. Кто-то из пробегавших мимо толкнул его в бок.

— Что стоишь? Бежим греться! Теперь не сорвет. Порядок!..

А утром по стенам комнаты блуждали солнечные зайчики. Будто ничего и не было.

Кобзарь вышел на крыльцо, глянул в сторону океана и замер, восторженный, зачарованный. Океан отсвечивал мириадами блесток. Крупные птицы величаво кружились над волнами, и свежий ветер налетал на берег, покачивая белесые стволы берез на склонах сопок.

Кобзаря определили в первый расчет наводчиком. Причем командир орудия заговорил с ним так, словно они давным-давно служили вместе.

Как-то так получилось, что Кобзарь сам начал ему рассказывать о себе. А старшина внимательно слушал о его родителях, о братьях, о пребывании в учебном отряде.

— Ведь там я, товарищ старшина, изучал не такое орудие, как у вас, — поделился с ним своими сомнениями Иван. — Справлюсь ли с обязанностями наводчика?

— Вот тебе раз, — улыбнулся тот. — А писарь-то небось уже приказ на машинке отстукал. Как же теперь? — И погасив улыбку, успокоил: — Не робей, справишься. Я помогу, товарищи поддержат. Народ у нас душевный. Вот познакомишься с расчетом — сам убедишься.

На следующее утро Кобзарь вместе со всем расчетом пришел на батарею. Поджав обветренные губы, он оглядел орудие. Подумал с горечью: «Наводчика называют хозяином орудия. Какой же я хозяин, если не знаю своего хозяйства? Вот сейчас старшина начнет спрашивать, а что мне ответить?..»

— Сегодня, — сказал старшина, начиная занятие, — мы повторим устройство и назначение основных частей орудия.

Было ли предусмотрено повторение? Скорее всего нет. Кобзарь догадался, что командир проводит это занятие, желая ознакомить с орудием нового наводчика.

Когда во время перекура у орудия остались они вдвоем — старшина и наводчик, командир, шевельнув бровью, спросил:

— Ну как, товарищ Кобзарь, настроение?

— Вроде улучшается, — улыбнулся Иван. — Но первое время, чувствую, будет трудновато…

— Не обещаю, что и потом будет легко. Первое же время придется потрудиться вдвойне. Что тебя больше всего смущает? — переходя на «ты», спросил старшина.

— Прицельное приспособление, оптика. Мне с такой еще не приходилось иметь дело.

— Запомнить несложно. Главное, научиться пользоваться с умом. Договоримся так: ежедневно будем заниматься с тобой дополнительно.

— Вот спасибо!

Теперь они часто задерживались у орудия после занятий. Кроме того, Кобзарь сидел вечерами над наставлениями. И с каждым днем все яснее становилось ему устройство орудия, взаимодействие частей.

С помощью командира постепенно овладел Кобзарь и прицельным приспособлением, твердо запомнил назначение каждой шкалы с делением. Все оказалось не таким уж сложным, как он представлял себе.

Прошло какое-то время, и ему уже самому не верилось, что когда-то терялся при малейшем изменении установки угломера. На дополнительном занятии, бывало, скомандует старшина «Правее 2–4», а он начинает в уме высчитывать, сколько получится.

— Складываете? — нахмурился старшина. — Повторяю, не следует этого делать. Говорите, в школе пятерки получали по математике? Тем более! Надо производить изменение установки угломером автоматически. Сделайте сначала два полных оборота барабана вправо, затем, вращая барабан в ту же сторону, прибавьте нужные цифры. Окончательный результат получится сам собой. Никаких ошибок!

Снова и снова тренировался наводчик. Вместе с командиром расчета. С товарищами. Один. После отбоя, лежа в постели, видел перед глазами узенькие черточки делений и цифры, которые ему — наводчику не всегда положено складывать и вычитать.

Старшина наблюдал, с каким старанием отрабатывает матрос все приемы. «Напористый, — отмечал он про себя. — Из такого толк будет».

Нечего и говорить, что Кобзарь перед стрельбами места себе не находил. Как-то справится с обязанностями наводчика? К немалому своему удивлению действовал он очень спокойно и уверенно, словно стрелял до того десятки раз.

…После окончания стрельб было объявлено, что орудийный расчет отстрелялся хорошо.

— Ну, доволен результатами? — спросил у Кобзаря старшина.

— Никак нет!

— Это почему?

— Потому, что слышал: в батарее традиция — стрелять только на «отлично». А мы, выходит, отступили от нее….

Он стоял, широкоплечий, крепкий, с плотно сжатыми губами и упрямым подбородком.

— Ну что ж… Результаты зависят от самого человека.

Первые лычки на погоны старший матрос Кобзарь нашивал под добродушные шутки и подначки товарищей. Так это было принято у них, моряков, может быть, самых жизнерадостных людей на свете.

«Кобзарь Иван Андреевич, 1915 года рождения, национальность — украинец, соцположение — крестьянин, образование 7 классов. В РК ВМФ с 1937 года, младший сержант, кандидат в члены ВКП(б) с марта 1939 года, кандидатская карточка 266627, на заседании парткомиссии тов. И. А. Кобзарь присутствует.

Рекомендуют: Товарцов Степан Николаевич, Гольтенин Михаил Васильевич, Афанасьев Иван Федорович.

Первичная партийная организация приняла тов. Кобзаря в члены ВКП(б), как отличника боевой и политической подготовки, дисциплинированного воина, вполне достойного быть членом большевистской партии.

Постановили: утвердить решение партийной организации подразделения. Принять тов. Кобзаря И. А. в члены ВКП(б)».

(Из протокола заседания партийной комиссии).

…Незадолго до высадки десанта на Курилы Кобзарю удалось побывать в городе. Откуда ему было знать, что в последний раз пересекает эту широкую площадь, последний раз любуется привольно и широко раскинувшейся Авачинской бухтой…

Как зачарованный стоял он у самого края отвесного обрыва, где перед ним была видна как на ладони — вся бухта.

По ней сновали юркие посыльные суда, неторопливо отходили от причалов тяжелогруженые океанские пароходы, у длинных деревянных пирсов, как стая гончих, притаились стремительные катера с совками торпедных аппаратов, вытянутых вдоль низкосидящих бортов.

Небо высокое, чистое, на нем ни облачка, ни тучки. И под стать ему море, спокойное, неподвижное. Ветви низкорослых камчатских березок, которыми засажен приморский сквер, как солдаты в походном строю, не шелохнутся. Снеговые вершины Вилючинской сопки вроде огромной сахарной головы, у подножия которой зеленые заросли.

Диковатая красота приморской природы! Город, вставший, как часовой, на самом краю советской земли…

Потом, уже на переходе, Иван Кобзарь чаще всего вспоминал почему-то тот отвесный обрыв над морем и спокойную, величавую Авачинскую бухту.

Три головных десантных корабля с бойцами первого броска, среди которых находился и старший сержант Иван Кобзарь, повернув к острову Шумшу, уменьшили ход до самого малого. Тихо, с приглушенными моторами скользили они по зыбкой воде пролива.

И вот под днищем зашуршала галька.

Десантники бросились в воду, быстро достигли берега, а там стали быстро продвигаться в глубь острова. Надо было воспользоваться всеми преимуществами внезапного нападения.

Пробиваясь через заросли кедрача, спотыкаясь о кочки, продвигался вперед Иван. С внутренней стороны фланелевки, слева, он пришил специальный карман из крепкой холщовой ткани, в котором хранил партийный билет. И теперь они не разлучались: он и самый важный для него документ.

Внезапно грохнул залп береговых батарей. Все заволокло дымом. Отступающие самураи побежали к склонам высоты над бухтой.

Кобзарь потерял счет времени. Он не знал, сколько прошло, час или целые сутки с той минуты, как ступил на каменистый берег Шумшу. Рядом бежали товарищи навстречу бьющим из кустарника, из-за покатых валунов пулеметным очередям, падали, пережидая пока спадут земляные фонтаны, поднятые близкими разрывами мин и снарядов. Потом снова устремлялись вперед. Пот заливал их глаза, ныли колени, разбитые о каменистую крошку, но никто не думал останавливаться, чтобы передохнуть.

Вот и настал час Ивана. Тот, о котором думал он всякий раз, слушая или читая сводки Советского информбюро. Его братья — Антон, Василий, Григорий почти с первых дней войны были на фронте. На Антона пришла похоронка… Васе и Грише посчастливилось дожить до светлого дня Победы. Мать рассказывала Ивану в письме, что соседки ей говорят: «Не гневи бога, Анастасия Федоровна, из четырех сыночков трое живы-здоровы».

«…Какой замечательный у нас народ! Если у тебя нет родителей — обратись к народу, найдешь тысячи отцов и матерей. Если нет у тебя братьев и сестер — обратись к народу, сотни и тысячи братских рук протянутся к тебе. Если у тебя несчастье, обратись к народу, он тебя утешит и сделает счастливым. Разве такой народ можно победить?! Нет!»

Так писал Иван Кобзарь Василию Кобзарю. Братья думали одинаково.

«Дорогой брат! Поздравляю тебя с историческим событием в нашей стране — Днем Победы над фашистской Германией! Сколько радости и гордости было у нас, когда мы услышали долгожданное слово „победа“. Это даже трудно описать. Мне только обидно, что я далеко от этих исторических событий.

Ну, ничего. Куда партия пошлет нас, там мы и должны стоять на боевом посту. Было время, когда лучших воинов отбирали на Дальний Восток, так как здесь был самый заядлый враг. Да он и сейчас коварный и хитрый. Хорошо бы за одно рассчитаться и с ним. Заверяю тебя, дорогой брат, что, если придет этот час, я с честью выполню свой долг»…

Только так и не иначе рассуждал Иван Кобзарь.

Он, как и большинство десантников, знал о войне по книгам, по кинофильмам да по рассказам фронтовиков, с которыми довелось встречаться. Но все это ни шло ни в какое сравнение с тем, что пришлось испытать уже в первые часы боя.

Кобзарь и сам не мог бы объяснить, почему он во время вражеского обстрела избрал для укрытия именно этот колючий кустарник. Наверное, сработали полученные на тактических занятиях навыки, а может, сказался могучий инстинкт самосохранения.

Кустарник, за которым выдолбил Иван неглубокий окопчик, был жестким, как проволока, со скрученными спиралью свирепым океанским ветром ветками. Листья узкие и острые, словно ножи.

«Сама природа построила здесь заграждения, — невесело размышлял Кобзарь. — Попробуй пробиться через такой кустарник, кровью изойдешь».

Поначалу ему казалось, что он один залег под этой колючей изгородью. Но затем, осмотревшись, увидел, что справа и слева от него за невысокими брустверами окопов притаились другие десантники. А немного позади оборудовал свой наблюдательный пункт командир роты.

Рядом с командиром находились связные взводов и ординарец. Этого ординарца Иван знал еще по Петропавловску. Звали его Васей, у него было смешное прозвище: «Вася, ты меня уважаешь?» Служил Вася на тральщиках, роста был небольшого, жилистый и такой подвижный, что никогда ему не сиделось на месте. Кроме того, он был очень обидчивый. Все ему казалось, что товарищи относятся к нему не очень серьезно. Поэтому, очевидно, то и дело спрашивал:

— Ты меня уважаешь?

Сейчас Вася, чуть пригнувшись, бежал к окопчику Кобзаря. Отдышавшись и утерев с раскрасневшегося лица пот, строго сказал:

— Товарищ старший сержант, вас срочно вызывает командир роты.

— Не знаешь, зачем я ему понадобился? — попытался выяснить, в чем дело, Иван.

Вася укоризненно поглядел на него.

— Никак нет. Если вызывает, значит, надо.

У ротного окоп был отрыт в полный рост. В выдолбленных нишах лежали гранаты, запасные «рожки» для автомата.

— Я, товарищ старший сержант, — сказал он, — вызвал вас вот по какому поводу… Надо кое-что разведать. А главное, где и сколько сосредоточено японских танков. Дело это не простое. Пойдете с Никифоровым. — Командир кивнул в сторону Васи.

Он показал на карте лощину, где самураи могли предположительно сосредоточить танки.

— Хорошо, если бы вам удалось взять «языка». Но такую задачу я перед вами не ставлю. Посмотрите по обстановке. Главное — узнать, где танки.

Сколько раз потом Иван был благодарен командиру, что тот послал с ним именно Васю «Ты меня уважаешь?». В разведке Вася оказался отличным товарищем. С какой-то кошачьей ловкостью, без единой царапины, пробирался он через колючий кустарник, о который Кобзарь обдирал в кровь лицо и руки.

Двигались они очень осторожно — ведь на каждом шагу их могла подкарауливать засада. Раз Кобзарь и Никифоров почти напоролись на хорошо замаскированную позицию японской артиллерийской батареи. Но им удалось не обнаружить себя. Лежа за грудой размолотых нашими снарядами камней, Иван внимательно наблюдал за действиями вражеских артиллеристов. Вот так же, вскинув жерла, стояли орудия его родной батареи, укрытые маскировочной сеткой, вот так же, как этот длинный сутулый японец, должно быть наводчик, он, Иван Кобзарь, наводил орудие. Все, как у нас, и вместе с тем совсем по-другому. С каким страхом поглядывают японские солдаты на командира, который важно расхаживает возле орудия! «Не люди, автоматы, — презрительно подытожил свои наблюдения Иван. — А что, если попробовать взять „языка“ с батареи? Было бы здорово».

Он понимал, что навряд ли из этой затеи что-нибудь получится. Исчезновение одного из номеров орудийного расчета сразу будет замечено, и тогда Кобзарю и Никифорову не уйти от погони, да еще с «языком».

…Батарея осталась позади. По заброшенной траншее, которая вилась по обратным склонам высотки и, как определил Иван, вела к запасным позициям артиллеристов, разведчикам удалось пробраться в лощину. Ту самую, что показывал Кобзарю командир роты на карте. Никаких танков там не оказалось. «Японцы тоже не дураки, чтобы сосредоточить танки в таком месте, которое без труда может разведать противник, — размышлял сержант. — Несколько хороших артналетов, и от бронированных машин останется утильсырье».

Разведчики решили передохнуть и собраться с мыслями. Конечно, танки это не коробки спичек, в кармане их не спрячешь. Но на такой холмистой, изрезанной местности найти достаточно надежное укрытие не так уж сложно. Причем оно должно быть недалеко от переднего края, чтобы успеть нанести по нашему десанту неожиданный удар.

— Вот, что сделаем, Василий, — произнес Кобзарь, глядя в его серьезные светло-голубые глаза. — Ты проберись вон к тем зарослям и оттуда понаблюдай. А я выйду на вершину того холмика. Встретимся на этом месте.

Василий скрылся за кустами, будто растворился. Кобзарь немного переждал и тоже стал пробираться к своему рубежу. Туда было не меньше километра. Он успел сделать шагов сто пятьдесят, когда неожиданно услышал почти рядом японскую речь. По спине пробежал холодок. «Так можно самому попасть в лапы к самураям».

Он притаился между двумя стоявшими рядышком валунами. Взял наизготовку автомат, расстегнул подсумок с гранатами. На всякий случай.

По едва приметной тропинке, близко от него, так что он услышал смешанный запах табака и ваксы, прошли три японских солдата. На них были темные комбинезоны и шлемы.

«Танкисты! — обрадовался Иван. — Значит, поблизости должны быть и танки».

И. А. Кобзарь

Стараясь ничем не выдать своего присутствия, он последовал за танкистами, которые исчезли за холмом. Переждав короткое время, Иван подполз к покатым склонам высотки. То, что предстало его взгляду, заставило радостно и тревожно забиться сердце. Японские танки стояли здесь двумя рядами, как на плацу. Сколько же их? Он быстро пересчитал: двадцать две машины.

Вася уже ожидал его.

— Обнаружил минометную батарею. Танков нигде не видно, — сообщил он.

— Есть танки! Целых двадцать две штуки! — обрадовал его Кобзарь. — Потом расскажу, как удалось их обнаружить. А сейчас нужно быстро возвращаться к своим и доложить командиру.

Вблизи того места, где находилась японская батарея, разведчики снова остановились. От орудий, куда-то в глубь острова, тянулись телефонные провода. «А что если их перерезать? — подумал Кобзарь. — Наверняка к месту обрыва пошлют телефониста. Чем не „язык“?»

Он поделился своими соображениями с Васей, и тот одобрительно кивнул.

Вырезали из вражеской линии метров десять провода, причем сделали это в густых зарослях кустарника. Здесь легче будет незаметно взять японца.

Ждать пришлось недолго. На счастье разведчиков, самурай оказался маленьким, тщедушным. Кобзарь обмотал гранату Васиной бескозыркой, чтоб ненароком не убить японца, и тюкнул его по затылку. Японец сразу обмяк. Заткнули ему рот носовыми платками и потащили.

Хоть и не был самурай тяжелым, все-таки скоро оба разведчика выбились из сил. Их приметили, когда они были уже у самых своих окопов. Противник поднял такую пальбу, что, казалось, уцелеть невозможно. Однако и Кобзарю, и Никифорову повезло — ни пуля, ни один осколок их не зацепили. А вот пленного ранило в плечо. Правда, рана оказалась пустяковая, его быстро перевязали и отправили допрашивать. Ну, а Иван со всеми подробностями рассказал командиру, где скапливаются японские танки, откуда, по его личному разумению, их можно ожидать. Потом он возвратился в свой окопчик у колючего кустарника.

…Из задумчивости его вывел близкий разрыв снаряда. Кобзарь чуть приподнялся. Впереди, огибая почти отвесный скат сопки, причудливым серпантином вилась дорога, и к самой ее обочине подступало вязкое болото. Иван находился на самом фланге подразделения.

Совсем близко от него расположились техник-лейтенант Водынин, краснофлотец Власенко, старшина 2 статьи Бабич и сержант Рында. Он хорошо знал этих ребят — верные, надежные товарищи. Когда ранили Водынина, Власенко лег рядышком, достал индивидуальный пакет, начал перевязывать.

Тут-то донесся с обратных скатов сопки надрывный рев моторов.

— Приготовиться к отражению танков! — раздался голос командира взвода.

Кобзарь достал из висящего на ремне подсумка гранаты и высунулся из укрытия, чтобы лучше разглядеть приземистые японские машины.

— Один, два, три, — вслух считал он.

Их уже было шестнадцать. А из-за поворота дороги появились еще две. Видимо, самураи рассчитывали, что советские десантники, ослабленные беспрерывными боями, не смогут устоять против танков. Еще большую уверенность японцам придавало то обстоятельство, что у высадившихся на Шумшу советских подразделений пока не было еще своей артиллерии. Противник рассчитывал с ходу ворваться на захваченную нами позицию и с маху покончить с десантом.

А те и не думали отступать. Прищурившись, Иван наблюдал, как машины развернулись в боевой порядок. Сейчас бы несколько хороших залпов, и конец этим железным черепахам.

Но пушки далеко. Надо рассчитывать на свою собственную «карманную артиллерию». Иван зажал в руке прохладную ручку гранаты. Ее тяжесть придала ему уверенность в себе.

Между тем раненый лейтенант Водынин, прижав к животу плоский диск противотанковой мины, согнувшись и пошатываясь, побрел к огромному валуну, тому, что навис над дорогой, по которой двигались японские машины. Что он делает?! Пока Кобзарь разбирался, что к чему, синеглазый красавец Водынин скатился под самые гусеницы вражеского танка. Грохнул взрыв…

Взорванный лейтенантом танк преградил дорогу другим машинам. Японцы принялись суетливо оттаскивать искореженную махину в сторону.

Иван облизал кончиком языка пересохшие губы. Как хочется пить! А воды нет. Последнюю залили в пулемет.

Короткая очередь с танка срезала чахлую траву почти у самой головы. Пришлось вжаться лицом в землю. Острый камешек оцарапал небритую щеку, и на ней выступила темная полоска крови. Осторожно приподняв голову, Кобзарь обнаружил, что машина совсем близко. Отчетливо были видны вмятины на лобовой броне.

Танк фыркнул моторами, заскрежетал гусеницами. И гулко, как набат, забилось сердце Кобзаря. Кажется, эти удары Иванова сердца слышны не только товарищам, лежащим поблизости, но и врагам, сидящим за тяжелой броней… Иван сбросил бушлат. Язык, будто мозоль, — сухой, шершавый. В висках стучит: «Пора, пора…»

Танки сбавили ход. Но передний — вот он, рядом.

Ивана словно ветром выдуло из окопа. Вот он — весь на виду у своих и врагов. В каждой руке по связке гранат, весь напружинился, голова втянута в плечи, ноги расставлены, как для прыжка. Он уже поднял руку, чтобы швырнуть гранату под гусеницу, но тут словно горячей плетью ударили по ней — рука беспомощно повисла вдоль тела.

Как быть? Неужели пропустить вражеский танк в глубину наших боевых позиций? И тогда пришло единственное решение, о котором еще несколько минут он и думать не думал. Но ведь тогда повиновались обе руки, можно было остановить машину ударом «карманной артиллерии». А сейчас?..

Кобзарь сделал шаг навстречу железному чудовищу. Тут они — гранаты, он прижимает их к себе рукой, которая еще действует.

Мгновение, и тяжелая машина с опаской обойдет его стороной, устремившись на наших бойцов, которые лежат у подножия сопки. Нет, не обойдет! Рывок — и Иван Кобзарь ныряет под гусеницы танка.

Кажется, не взрывчатка, спрятанная в тесный корпус гранаты, а сердце советского воина, переполненное ненавистью к врагам, разнесло на куски вражескую броню…

Бессмертное сердце Кобзаря…

«Дорогие друзья! Нас было четыре брата: Антон, Василий, Григорий и Иван. Все мы с честью сражались за нашу Советскую Родину. Смертью храбрых в боях с немецко-фашистскими захватчиками в Донбассе погиб Антон, а в ожесточенном бою с японскими самураями — Иван.

Мы, братья погибших в бою за нашу Родину, призываем вас, воинов, высоко чтить подвиги героев Великой Отечественной войны. Постоянно совершенствуйте свое боевое мастерство, досконально изучайте новейшую технику и оружие, зорко охраняйте рубежи советского Дальнего Востока».

(Из письма Василия и Григория

Кобзарь морякам-тихоокеанцам).

Каждую весну в небольшом селе Ковтуновке на Черниговщине зацветают розовым цветом вишневые сады. Собираются по вечерам здесь парни и девчата, песни поют, танцуют под гармошку. Юные односельчане Ивана Кобзаря, они знают о нем все: где службу моряцкую служил, где сердцем своим заслонил от гибели товарищей. И хотя никогда не бывали на Курилах, не видели своенравного Тихого океана, душевно поют песни о далеком крае, ставшем для них родным и близким.

Холмы у памяти покаты,

Но пусть сгоревшие в огне

Солдаты, мертвые солдаты,

Живут с живыми наравне.